Интернат

Целых три дня без остановки шёл дождь, а я была ниже травы и тише воды. Самое обычное поведение с моей стороны оказалось на удивление очень подозрительным. Ко мне даже несколько раз Прусакова подходила и спрашивала, всё ли у меня хорошо. — Да что вы ко мне все пристали? — Не выдерживаю. — Ты слишком тихая просто, — отвечает Аля. — Вот и кажется всем, что ты что-то задумала. — Не думала, что у меня уже такая репутация, — если я напрямую спрошу Алю про Прусакову и что это за херня, она мне ответит? — Аль, мне надо тебя кое о чём спросить. — Смотря про что ты, — она тут же напряглась. — Про Прусакову, — шёпотом говорю ей. — Можешь про неё ответить? Рыжая перепугано огляделась и как-то неопределённо пожала плечами. — Аля, мне очень важно знать. — Всё равно тебе это никак не поможет. — А вдруг. Мы прошли до туалета и Аля стала проверять кабинки. Никого. — Что ты хочешь знать? — Как она вообще выбирает к кому приставать, а к кому нет? — Это я уже заметила. Пристаёт она не ко всем. — И как сделать так, чтобы она отстала? — Последнее это не ко мне. Она от меня всё ещё не отстала. — Давно она к тебе так? — С того самого момента, как тут работать начала. Лет пять уже. — Как она тебя заметила? — Не знаю. Просто позвала нас всех, чтобы познакомиться и попросила меня остаться. Вот тогда-то всё и началось. Она просто гладила меня и мне казалось, что это норма. Так и должно быть. Даже когда она целовала меня, мне я думала, что всё правильно. Вот только когда через год меня попросили раздеться и лечь с ней в кровать, я заподозрила неладное, но всё равно легла. — Зачем? — Это хоть какое-то внимание было. Ты сама детдомовская и должна прекрасно меня понять. Мне не хватает ласки и внимания, а тут пусть даже такое, но есть. Вот скажи сама, неужели тебе этого хватает? — Нет, но у меня были друзья, которых я любила и считала своей семьёй. — Значит хорошие у тебя были друзья, — с горечью сказала Аля. — У меня такого не было. Если ты не заметила, то мы почти и не общаемся друг с другом. А Ирина Петровна хоть так, да внимание мне уделяла. И меня всё ещё такое утраивает. А то, что ты тогда всё же что-то да сожрала у неё. Тут я тебя предупреждала. — Она для тебя что-то делала? — В каком смысле? Про кладбище я не хочу говорить, надо как-то по-другому выразиться. — Водила ли она тебя, куда ты сама хотела? Лично, без кого либо. Только ты и она. — Нет. Не было такого ни разу. И чем я тогда так отличилась? Да и потребует ли она за это что-то от меня? скорее всего да. — Она для тебя что-то сделала что ли? — Нет, — сажусь на подоконник. — Просто интересно. — Я всё не пойму, чего ты ломаешься? Она не такая плохая, как кажется. Весьма добрая. Если ты её попросишь себе что-то купить, то она купит. — Наверное после этой покупки раком нагнёт и заставит отрабатывать, — она же меня явно нагнёт. Мне уже страшно. Не хочу. — Она и так имеет, смысл ей заставлять ещё отрабатывать. Кать, просто присмотрись к ней. Она не такая плохая как кажется. — Ну да, — скептически отвечаю. — Изнасиловала меня, тебя. Не такая плохая. А сколько у неё ещё жертв. — Катя, если ты намекаешь о заявлении в ментовку, то нет, я лично буду всё отрицать и говорить, что ты лжёшь. — Зачем её покрывать? Неужели ты думаешь, что после интерната у тебя никогда не будет такого? — Мне надо сейчас, а не потом, — она вся покраснела. — Поэтому не смей ничего предпринимать. Иначе я всё расскажу Ирине Петровне. Я как бы даже и не думала обращаться в милицию. Но реакция рыжей меня удивила. Даже испугала. Я не хочу становиться такой, как она. Защищать насильника. Что за стокгольмский синдром? Рыжая выбежала из туалета, а я слезла с подоконника и бросив взгляд в окно пошла на выход. Пройдя по пустому коридору, я зашла в комнату и сразу заметила отсутствие Али. Что-то внутри подсказало мне что она побежала жаловаться на меня. Я же упала на кровать и просто закрыла глаза прислушиваясь к шуму дождя за окном. Вроде как обещали целую неделю. Дверь вдруг хлопнула, и я даже подскочила с кровати от неожиданности. На пороге стояла рыжая. Она была вся красная и покрытая белыми пятнами. Со всем недовольством она смотрела на меня. — Всё, Страхова, вставай, — и пошла на меня. — Ирина Петровна хочет тебя видеть. — Стукачка ты, Аля, — даже не знаю, что меня будет ожидать. — Вставай, — она подлетела ко мне и схватила за руку. — Ирина Петровна тебя ждёт. — Отвали, — вырываю свою руку. — Пошла нахер! — Вот какая значит ты! Вместо того, чтоб идти к ней ты показываешь какое ты ссыкло. — Я не ссыкло, — что она доебалась? На свою голову решила с ней поговорить и теперь кучу проблем на жопу нашла. — Так вставай и пошли иначе я побегу к ней и скажу, что ты не хочешь идти. — И что? Она придёт сюда? Конечно же придёт. И мне вставит пизды. Может реально стоит к ней пойти? Но я не знаю что точно сказала эта рыжая. И какие меры по отношению ко мне примет Прусакова. — Придёт. Тебе же хуже будет. Не усложняй своё положение и иди к ней. Тебе же говорили, что если довести, то могут и физически наказать. — Ладно, — поднимаюсь с кровати и равнодушно смотрю на рыжую. — Я иду. — Точно? — Ну, а теперь она ещё и сомневается. — Не убежишь? — А куда? — смотрю в окно. — Там дождь. Мы шли по коридору и с каждым шагом мне становилось не по себе. Всё ещё мучал вопрос, что именно про меня рассказали и что же меня будет ожидать. — И в каком она настроении? — Руки слегка дрожат. — Узнаешь всё сама, — надменно ответила рыжая. — Правду говорят, что у рыжих нет души, — говорю ей и становлюсь мрачной, оказавшись в главном корпусе. — Дальше я сама. — Ты не дойдёшь. — Тебе так хочется посмотреть, что со мной дальше будет что ли? — Не нервничай. Нервные клетки не восстанавливаются. — Вообще-то восстанавливаются, но очень медленно, — когда-то давно прочла в одном медицинском журнале. Надо же, всё ещё помню. Мы свернули и тут же в метрах пяти, я увидела её. Она стояла посреди коридора, скрестив руки на груди, строго смотрела прямо на меня. В этот момент меня что-то дёрнуло, и я застыла на месте, испуганно глядя на женщину. — Страхова! — Прорычала женщина и двинулась ко мне. Разворачиваюсь и бегу обратно. Мне точно пиздец и я не готова к такому. — Страхова, стой! Бегу к входной двери, дёргаю за ручку и удивляюсь, обнаружив, что она открытая. Выбегаю на улицу. — Страхова! — Гремит Прусакова. — Немедленно вернись! На улице холодно, а я раздета, да и ладно. Бегу по ступенькам и тут время словно замедлилось, хотя всё произошло достаточно быстро. То ли я поскользнулся то ли оступилась, но полетела вниз. Схватившись рукой за перила, я всем своим весом упала на ногу. Раздался треск, и я закричала от резкой боли в левой ноге. Слышу стук каблуков. Страх предал мне силы и облокотившись об перила я стала подниматься, стараясь не обращать внимание на боль в ноге. Только делаю шаг и падаю на землю. Нога вспыхивает с новой болью и новый крик. Встать не могу и пытаюсь ползти. — Страхова, — слышу уже спокойный голос воспитателя. — Иди ко мне. Ползу по грязной земле, чувствуя, как моя нога просто разрывается. Слёзы бегут из глаз, а я еле сдерживаюсь чтоб не закричать. Нога словно оторвалась от меня, но мне всё равно надо как можно дальше оказаться от Прусаковой. — Катя, — вздохнула она так что я услышала это сквозь дождь. — Мой ребенок. Сил ползти больше нет. Нога уже просто невыносимо болит, я и сдерживаться не могу. Меня всю трясёт, успокоиться я не могу. — Катя, — она спустилась ко мне. — Вставай. Задыхаюсь от собственных слёз. Прусакова наклоняется ко мне и кладёт руку мне на голову. Меня поймали. Начинаю плакать ещё сильнее. — Катя, — она вытирает слёзы с моего лица. — Ребёнок мой. Успокойся. Что со мной будет дальше? А самое паршивое, что и сил у меня нет. — Тише, — не боясь испачкаться она опускается рядом со мной и обнимает. — Успокойся. Успокойся, моя девочка. Мой маленький котёнок. — Н-нога, — вытираю глаза. — Не могу ходить. Она молчала. Просто прижимала к себе и успокаивающе поглаживала по голове. — Успокойся, — надо сбежать. — О-отпустите, — даже говорить нормально не могу. — Нет, милая, не отпущу. Она уже сама насквозь вымокла. Где-то сзади ещё маячит эта чёртова рыжая. — Вставай, — она крепко держит меня и медленно поднимается. — Идём. Я облокачиваюсь на неё всем весом. На левую ногу наступать вообще невозможно. Я ещё, главное, чувствую, как кроссовок на левой ноге стал мне жать. С трудом забираюсь по лестнице. Прусакова сажает меня на скамейку, тут же начинает разглядывать. Взгляд останавливается на моей пострадавшей ноге. Она присела на корточки и осторожно взяла мою ногу. Я тут же вскрикнула от боли. Она закатывает штанину и я вижу отёк. — Не пугайся, Катя, но я вызываю «скорую». — Что там? — Мне кажется, что перелом. «Скорая» приехала черед двадцать минут. Меня погрузили на носилки и понесли к машине. К моему разочарованию, Прусакова поехала с нами. А потом была больница, рентген и гипс. Перелом оказался не самым простым и ориентировочно остаток лета я проведу в гипсе. Сидя в коридоре с загипсованной ногой, я продолжала плакать. Ира же ходила до телефонного автомата и кому-то звонила. Потом вернулась ко мне. — Успокойся, — она села рядом и обняла. — Сейчас поедем домой. Для меня интернат никогда не станет домом. Не этот точно. Через час в коридоре появился Илья. Он сразу же заметил нас и подойдя, протянул мне руку. — Ирина Петровна, — сказал он. — Как мог, так близко и припарковался. Идём, Катя. Я прыгала на одной ноге, поддерживаемая с двух сторон Ильей и Прусаковой. «Девятка» стояла на парковке в метрах двадцати от главного входа. Я даже застонала, представив, сколько мне предстоит ещё прыгать до неё. — Что? — Илья испуганно посмотрел на меня, а потом на машину. — Давай тогда на руки возьму. Он поднял меня на руки и быстрым шагом понёс к машине. — В интернате обсудим твоё поведение, — пообещала мне Прусакова и меня бросило в дрожь.