Интернат

Аккуратно поднимаю глаза на Ирину Петровну. Та улыбается. Улыбается очень жутко. По спине проходит холодок. — Ирина Петровна, прощаете её? — внезапно вмешалась Любовь Даниловна. — Я и не вздумала обижаться. Просто Катюша должна была понять, что клеветать на ни в чём неповинного человека — плохо. Так ведь, солнце? — воспитательница повернулась ко мне. Из последних сил киваю. — Вот и чудно. Мы пойдем, наверное, обед начался. — Да-да. Рада, что конфликт улажен. Подхватив меня за руку, Ирина Петровна быстро кинула слова прощания и вывела меня за дверь. Мы стояли в коридоре. Мимо нас прошла уборщица, моющая пол. Прусакова дождалась, пока грузная женщина со шваброй пройдет дальше по коридору и приставила меня к стене. — Сегодня после обеда зайдешь ко мне, поняла? — Да. — окрепшим голос шепнула я и вытерла слезу. *** После обеда напоследок решилась зайти в комнату с моими вещами. На удивление, никого тут не обнаружилось. Может, девочки едят до сих пор. На дрожащих ногах медленно приближаюсь к двери. Закрыто. Стучу костяшками. Слышу щелчок, дверь открывается. Прусакова довольно смотрит на меня и пропускает внутрь. — Я уж подумала, что ты решила не приходить. Возможно, так для тебя было бы даже лучше. Но ты честная девочка, так? — Ирина Петровна положила руку на мне плечо. — Зачем вы меня позвали? — опускаю взгляд в пол. Мне слишком сложно смотреть на эту женщину. — Я хочу, чтобы ты передо мной извинилась. Но не словами, а делом. — слышу, как она улыбается. — Иди на кровать. Земля будто пропадает из-под ног, но, шатаясь, я дохожу до постели. Она аккуратно застелена. Рядом стоит прикроватный столик, на нём замечаю странный тюбик и какой-то спрей, вроде. Ещё вижу бутылку вина в углу комнаты. Пустая. — Шоколадку хочешь? — слышу смешок. — На это раз нормальная? — Да. — врёт она или нет — не знаю. Но есть эту плитку не решилась. — Не будешь? Я покачала головой. — Ложись тогда. Но не раздевайся, пока что. Послушно перехожу в горизонтальное положение. Голова мгновенно расслабляется. Какая же мягкая подушка. — Приятно? Специально постельное бельё сменила, чтобы нам было удобнее заниматься сексом. Впрочем, сегодня мы будет трахаться. Жёстко. Еле проглатываю ком в горле. Ну, выглядит она довольно спокойной, навряд ли будет прямо что-то совсем ужасное. Ирина Петровна обошла комнату и уставилась на меня. Она долго сверлила взглядом, когда в конце концов круто развернулась на носках и отошла к своему письменному столу. Что-то отыскала в бумагах и вальяжно разорвала какой-то листик. Тянет сука время, хочет меня понервировать. — Волнуешься? — женщина скалит зубы. — Мне нравится чувство твоего страха. Можно мне подойти? Издевается. Не дожидаясь моего ответа, Прусакова аккуратно подходит и садится на край кровати. Бросает на меня усмехающийся взгляд и кладёт правую руку мне на ногу. Снимает ботинки и кидает их в сторону. Подползает чуть выше и тянется руками к ширинке штанов. Расстегнутая пуговица чуть ослабляет хватку джинс, когда молния разъезжается, то штаны держаться совсем плохо. Это было недавно возникшей проблемой для меня. Вся одежда стала мне чуть велика, так как из-за своего голодания я сильно похудела. Ухватившись за два конца штанин, Ирина Петровна потянула их на себя. По ногам пробежал табун мурашек. Воспитательница наклоняется и осторожно целуем мои коленки. Ужасно неприятные поцелуи, если честно. Не успела я и оглянуться, как чужие руки грубо проникли под футболку. Отодвинув чашечки бюстгальтера, Прусакова сжала соски и чуть выкрутила их. Ничего кроме отвращения я не испытывала. Внезапно женщина переместилась чуть выше. Она села мне на талию. Наклонилась и впилась в губы. Сквозь поцелуй чувствую, как она снимает с меня футболку. Я заметно напряглась, прикусила язык Прусаковой. — Кусаться она удумала. — кинула Ирина Петровна и нырнула куда-то вниз, доставая что-то сильно бренчащее. Над головой пролетают наручники. И руки мне заковали до того, как я успела что-то сделать. Вот теперь реально страшно. — Всё. — хищно произносит воспитатель. — Тебе пиздец. Оклеветала меня, маленькая засранка. — Прусакова перекинула футболку через одну из балок в изголовье кровати и привязала меня. Женщина слезает с меня. Опять наклоняется куда-то к полу и ставит на прикроватный столик длинный и тонкий баллончик (похож на пену для биртья) цилиндрической формы, с такой же крышкой. Также рядом оказался продолговатый стакан. — С чего начнём? — произносит Ирина Петровна и наклоняясь ко мне, целует в щёку. От страха меня парализовало. — М? Я жду ответа. — рот не хочет разлепляться. Ладно. Тогда баллон. Взяв предмет со стола, Прусакова вальяжно его осмотрела. — Смазка не помешала бы. В этими словами женщина берёт тюбик с все того же столика и, открыв крышку, выдавливает содержимое на крышку. Бесцветная жижа стекает на баллон. Ирина Петровна одним движением размазала жижу и гордо посмотрела на меня. — Как думаешь, влезет? — она смеется. — Думаю, нет. Дрыгаю ногами, пытаюсь закричать, но меня опережают. Воспитательница закрывает мне рот рукой и прижимает ноги своими коленями к кровати. — Смирись. Может, если не будешь рыпаться, даже не так сильно больно будет. Чувствую, как инородный предмет утыкается мне в половые губы. Из глаз потекли слёзы. Внутри только ужас. Нет места ничему иному. Стоит Прусаковой чуть надавить, как приличная часть баллончика входит в меня, чрезмерно растягивая стенки влагалища. Чувствую ужасное жжение и захожусь в каком-то диком оре. Но рука, служившая кляпом, заглушила крик боли. Объект внутри меня продвинулся ещё глубже. Снова крик и стон от боли. Она смотрит на меня с улыбкой, местами даже смеётся над происходящим. Больная. Просто больная. Ничего другого не скажешь. Всунув весь баллончик в меня, Прусакова, как маленький ребёнок, стала хихикать и хлопать в ладоши. Я корчилась от боли. Было ощущение, что меня выедает изнутри. Закончив с ликованием, Ирина Петровна вынула объект и стала меня, не жалея, им трахать. Именно трахать. Это были чёрствые и резкие движения. Металл был ледяной, шершавый. Он доставлял ужасные ощущения, заставляя слёзы литься рекой. Не чувствую ног, не чувствую сил к жизни. Она наигралась и аккуратно извлекла его из меня. Баллончик был откинут в сторону. Измазанный в искусственной смазке, он покатился по полу, прилепляя к себе всю пыль. — А теперь поэкспериментируем. — женщина хватает стакан. — Треснет или нет? Стоило женщине отнять руку, как я стала кричать слова пощады. Точно не помню, что произносили мои губы. Из-за истерики это всё превратилось в несвязный поток лихорадочных мыслей. — Надоела. — меня снова затыкают. С ужасом смотрю, как женщина берёт стакан. — Попробуем без смазки. — улыбнулась Прусакова. Стакан отражает свет из окна. Он очень прозрачный. Из последних сил пытаюсь что-то выкрикнуть. Но бесполезно. Мне конец. Ледяное стекло прикасается к чувствительной коже половых органов. — Что-то ты совсем сухая. — кидает мне напоследок женщина. Следующая секунда — и стакан уже начинает пролезать меня. Тут всё стало как в бреду. Я не чувствовала боли, а глаза замылились. Точно могу сказать одно: пыталась всунуть этот стакан полностью Прусакова очень долго. Но стоило последнему миллиметру стекла скрыться во мне. Как тело пронзила ужасная боль. Руки свело, началась сильнейшая дрожь. Стенки влагалища слишком плотно обхватили стакан и тот лопнул. Смотрю, как смеющаяся Ирина Петровна, вся в крови, пытается извлечь из меня крупный осколок. Кровь текла непрерывным потоком. Чувствую, как веки тяжелеют. Глаза закрываются. Я проваливаюсь в спасительный холод бессознательного состояния.