На птичьих правах

я никогда ничего не пил прежде, был тих, спокоен, со всеми вежлив, всегда только в урну бросал мусор, обходил стороной шумные тусы, запрещенных веществ никаких не юзал, был положительней самого плюса.

Арсений — хороший друг. Не то чтобы у него был большой опыт в этом вопросе — большую часть людей вокруг он может назвать в лучшем случае приятелями, — но если он дружит, то искренне отдает себя всего и в ответ ожидает получить то же самое. Слишком привык к стопроцентной искренности и доверию — это, конечно, отголоски подросткового максимализма, но не те, от которых хочется избавляться. Увы и ах — в последнее время все его светлые принципы рушатся карточным домиком, погребая под собой то одну, то другую сферу жизни, и приходится учиться всему заново, находить новые ориентиры. Взрослая жизнь пока что напоминает лечение переломов: кости ломают, если те срослись как-то не так, и сращивают снова — больно, долго и иногда даже безрезультатно. Как и попытки Арсения устоять в этом чертовом балагане. Он и сам не понимает, как позволил себя привести. Такая формулировка успокаивает, создавая ложное впечатление, что он сам ни при чем совершенно — это все плохой и злой Эд соблазняет, тащит на шумную вечеринку, где половина этажа гудит растревоженным ульем и даже стены вибрируют от напряжения. Очень хочется переложить ответственность, разозлиться на Выграновского — и с чистой совестью сбежать в свою зону комфорта, но по совести сделать этого не получается. Во-первых, Арсений на авантюру согласился сам. Во-вторых — домой, несмотря ни на что, не хочется. Это странно и ново. Прошлый Арс, так сказать, версия до последнего обновления, несся бы в родную теплую кровать со скоростью света. Этот же — надевает облегающую черную рубашку, выгодно подчеркивающую сухой торс, и не возражает, когда Варнава подводит ему глаза черным карандашом, едва заметно, но ощутимо. В конце концов, если уж быть геем, то можно и вляпаться в стереотипы. К тому же, — и признаваться в этом стыдно даже самому себе, — чем дольше тлеет конфликт с родителями, тем сильнее хочется буянить. Влезать в сомнительные авантюры, возвращаться домой позже положенного, а то и наутро, напиваться дешевым пивом, и неважно, что его не любишь. Главное — доказать самому себе, что изменился, перерос себя прошлого, того наивного ребенка, в чьей жизни была целая свалка разнообразных проблем. Откровенно дурацкий способ. Арсений сам себе мысленно показывает язык да фыркает презрительно, потому что, ну, что за глупость? Разве этим определяется взрослость? Но в общагу все-таки приходит и остается, даже когда на горизонте появляется шанс уйти. Самое нелепое в этой ситуации — то, что Эд пропадает. Арс успокаивает себя тем, что пришел с другом для смелости, но Выграновский мгновенно переключается на свою Золушку, вьется вокруг парня, точно змей-искуситель, смеется над шутками и подливает водку вперемешку с соком. Арсению бы обидеться — пригласили и бросили! — но не получается почему-то. Все больше хочется умилиться: Эд выглядит действительно счастливым, сидя на чужой софе и болтая с новым знакомым неизвестно о чем. Арсений при этом остается, что называется, не пришей кобыле хвост. Таскается по комнатам бесплотным призраком, оседает в углу, наблюдая, как целуются на импровизированном танцполе парочки. Холл сегодня — ну точно школьная дискотека, где стулья отодвинуты к стенам, а на столиках разложены самые дешевые конфеты и печенье. Одно отличие: рядом с упаковками сока стоит алкоголь: Эд сразу предупреждает, что коменданту для общего спокойствия занесли денег — чтобы не следил особо внимательно. И все-таки — и это ценно! — Арс не чувствует себя лишним. Даже когда не с кем пообщаться, а на него особо никто и не смотрит; даже когда лопатки болят от сидения у бетонной стены, наспех выкрашенной в самый отвратительный цвет; даже когда парочка рядом едва не занимается сексом, вынуждая его пересесть. Не одинокий, а свободный — так, кажется, говорят, и сейчас Арсению хватает атмосферы, которую он впитывает жадно, глотает прокуренный воздух и будто восполняет недостаток подросткового опыта. Каждый должен хоть раз напиться, поцеловаться с незнакомцем и поговорить по душам, сидя на кухне. У Арсения эти пункты выполняются не по порядку. Сначала появляется Катя — неожиданно потрясающая, в почти вечернем платье и с потрясающим макияжем. Слишком шикарным для общажной тусовки. Арсений удивляется даже: обычно подруга выбирает простой мальчишеский стиль, а сегодня блистает, точно звезда на красной дорожке. Закрадываются подозрения, что вся эта красота — для кого-то, но спрашивать он не решается, а еще — понимает, что напиваться Варнава не планирует. Грех — в таком виде валяться и блевать в туалетах. — Что там у Эда с этим? — бесцеремонно спрашивает она, вытягивая Арса из комнаты в коридор, а после — в пустую кухню одного из блоков. — А ты времени зря не теряешь. Арсений усмехается тихо, буквы путаются, соскальзывают с языка в неверном порядке, а суть вопроса теряется в алкогольном тумане. Он еще не пьян, но легкая дымка заволакивает сознание, даруя одновременно легкость и замешательство. И все-таки он держится, сидит прямо, лениво потягивая сок из чужой кружки и надеясь, что в напитке не содержится примесей. — Интересно же. Катя пожимает плечами. Арсению в целом такой подход нравится: захотела — спросила. В конце концов, информация не секретная, да и Арс знает слишком мало, чтобы случайно разболтать не то. Практически ничего не знает — но это и не обидно. Он понимает, как важно сейчас для Эда сосредоточиться на новом знакомом, какими трепетными могут быть первые дни общения — многочисленные эксперименты и выставленные границы, через которые перешагиваешь постепенно, боясь спугнуть или потревожить. Чертовски волнительно и сложно. Арсений понимает — и плевать, что читал об этом только в книгах, зато этих книг было невероятно много. — Кать, я не знаю ни-че-го, — по слогам выговаривает он. — Если бы Эд рассказал мне, то и тебе тоже, вы ж дружите со школы. Этот факт тоже не вызывает ни зависти, ни ревности. Разве что сожаление — у него-то в школе друзей не было, а одноклассники были по большей части одноклеточными дегенератами, готовыми разбить кому-то лицо за радужные носки. Зато теперь у него есть и Эд, и Катя, и множество других знакомых, которым плевать, кто и с кем любит трахаться и планирует ли жениться. — Но он же тебя позвал для поддержки! — выдает Варнава, залпом опрокидывая бокал вина. Арсений предполагает, что бутылку она принесла с собой: в других местах он не видел напитков с таким низким градусом. — И где я со своей поддержкой? — хмыкает он. — Придумал повод меня затащить, жук этакий. Какая тут нахрен помощь, презервативы им в темноте подавать? — Думаешь, Эдик юзает презервативы? — пьяно смеется Катя. — Хотя, может, к этому Егору на кривой козе не подъедешь. Арс молчит. Ему такие комментарии все-таки чересчур, но Варнава изъясняется с тактичностью, доступной лишь лучшим друзьям — к тому же, алкоголь делает свое дело, слегка развязывая язык. Он бы возмутился, прочитал непрошеную лекцию о морали, но, оценив однажды стиль общения Эда с подругой, понимает — Выграновский был бы не против. Сам бы оценил реплику и добавил что-то свое. — Я не хочу это представлять, — говорит Арсений абсолютно серьезно: он до такой степени близости еще не дошел. — Нет, счастья им, конечно, и все такое… — Не завидуй, — обрывает его Варнава. Арс не находится с ответом. Зачем-то пытается анализировать, завидует ли он Эду, так удачно встретившему своего принца — или все-таки принцессу? — в ночном клубе, и не хочет ли сам окунуться в омут безрассудных отношений. Ищет внутри отголоски тоски — и не находит. Он в этом вопросе — фаталист до мозга костей. Рано или поздно, так или иначе, Арсений уверен, все будет — так, как нужно, и это будет правильно, да. А бегать по сайтам знакомств да предлагать себя каждому встречному, лишь бы не быть одному, — не его уровень. Арсению бы стучащее где-то у кадыка сердце и дрожь в пальцах, когда гладишь чью-то щетинистую щеку, и когда такой человек появится, он ни за что его не упустит. — Мне пока и вас, придурков, хватает, — наконец отвечает он и тянется вперед, чтобы поцеловать девушку в щеку, но задевает грудью стоящий на столе бокал. — Твою мать! Здесь есть тряпки? Катя матерится смачно, что выглядит особенно забавно в сочетании с платьем и макияжем, но все-таки идет к раковине. Невысокий парнишка с забавным хвостиком появляется на кухне внезапно, предлагает что-то — Арсений толком не слышит, что. У него в ушах уже слышится шум вертолетов и почему-то начинает болеть горло, зато Катя, воодушевленная донельзя, тянет его в соседнюю комнату. Народу там — в два раза больше любой адекватной вместимости, люди сидят на кроватях, на полу, одна худенькая девчонка даже устраивается в самом центре стола. Они находят свободное место, но Арсово бедро трется о чью-то ногу, а с другой стороны на него почти ложится Варнава. Арсений чувствует себя одним из десятка хомячков в общей норке — на удивление тепло и уютно, хотя от соседа неприятно пахнет перегаром. — Правда или действие! — провозглашает хвостатый, укладывая в центре комнаты пустую бутылку. Арсу решительно непонятно, как они собрались угадывать, на кого именно укажет горлышко, когда все сидят чуть ли не друг на друге. Свободного места остается как раз под длину бутылки, и та вращается, спотыкаясь о шероховатый пол, крутится вихрем, пока не останавливается в одном из углов. — Выграновский! Арсений впервые за вечер по-настоящему удивляется: как он умудрился не заметить, что Эд присутствует тоже? Впрочем, немудрено: тот забился в самый край, прижав Егора к стенке. Арс мельком отмечает их переплетенные ноги, запоздало соображая, что никто в комнате — не против. Серьезно, людей это не волнует совершенно, и даже когда парень загадывает Эду поцеловать своего спутника, а тот с видимым удовольствием выполняет, никто не плюет им в лицо. Только ведущий хмыкает понимающе и говорит: — Блин, я думал, тебе в падлу будет, а вы… — но звучит это не злобно, скорее, слегка удивленно. Оно и понятно: лощеный Егор выглядит рядом с Эдом по меньшей мере странно, но смотрит почти так же влюбленно — или это алкогольный блеск, Арсений не уверен наверняка. Он реалист и в сказки не верит: вряд ли можно так уж сильно полюбить кого-то за несколько дней переписки, но искры от пары все-таки летят, и это внушает надежду. И Арсова поддержка не понадобилась. За игрой он следит не особо. Смеется, когда смеются другие, и пытается не потеряться в том, кто за кем выполняет задания. Какая-то девчонка кричит в окно непристойности, кто-то встает на мостик — и тут же падает прямо в толпу, отчего сидящие рядом ребята вскрикивают, но в целом все проходит прилично. В глубине души Арсений ждал, что подвыпившая компания загадает что-то вроде «заняться сексом здесь и сейчас», но никто до сих пор не доходил дальше первой базы, и это, видимо, всех устраивает. Когда очередь доходит до Арса, он благодарит всех богов, что задание ему выдавать будет Варнава. Катя, только что рассказавшая историю самого неудачного своего секса, сидит, раскрасневшись. Попов без особых душевных терзаний выбирает правду, догадываясь, что никакой подставы не будет. — Расскажи свое самое лучшее детское воспоминание, — просит она, и кто-то в углу комнаты протестующе свистит: мол, нам что здесь, по пять лет? Арсений теряется. Вряд ли подруга хотела поставить его в неудобное положение, скорее, выбрала что-то максимально нейтральное, но неосознанно попала в самую цель. Не может же Арс рассказать, что все приятные воспоминания из детства связаны с человеком, который теперь курирует добрую половину присутствующих, — не поймут. Он понимает это, уже когда начинает говорить, спотыкается на имени Антона и осторожно движется дальше, перефразируя и шифруя все, что можно. — В детстве у меня был старший друг, — начинает Арс, жалея, что не отделался какой-то дежурной ерундой. На первый взгляд кажется, что его истории никому не нужны вовсе, но народ притихает, обращаясь в слух: тихий Арсов голос гипнотизирует. — Мы много времени проводили вместе, и однажды он поехал с нами на море. В смысле, со мной и родителями. Мысли путаются, и приходится взять паузу. Кто-то незамедлительно пользуется этим, и пьяный голос спрашивает: — Педофил какой-то, что ли? «Как же мерзко». Впрочем, так кажется не одному Арсу, потому что сосед говорящего шипит на него и выдает: — Придурок! — Так вот… — продолжает Арсений, подавляя порыв накричать на того идиота: к чему эти разборки? — Мы поехали на море, и это все можно назвать одним сплошным счастливым воспоминанием. Но я выделю день, когда мы ездили в аквапарк. Мне даже больше понравилась сама поездка, это был ночной автобус, трасса и фонари… Такая себе романтика для шестилетки. И горки, конечно… Ладно, можно не углубляться? Он оборачивается на Катю, и та деловито кивает, освобождая Арса от необходимости вспоминать. Очень кстати: подсознание подкидывает совершенно обычные на первый взгляд сцены, но сердце все равно щемит, а тоска накатывает волнами. Он жмурится по-кошачьи и видит пыльную песчаную дорогу на пляж, и как Антон держал его за руку, поскорее уводя в тень, и помогал съехать с надувной горки прямо в море. В этом не было ничего грязного или мерзкого, и Шастун, конечно, вовсе не был педофилом — но замечание прочно падает в душу. Арсений, которому уже семнадцать, невольно представляет, как именно они с Антоном могли бы шагнуть за эту грань, переведя отношения из платонических в сексуальные — и краснеет еще сильнее. Ничего необычного: обычные мысли накачанного гормонами подростка-девственника, которого очевидно привлекают мужчины, но мысль оказывается внезапной и проходится по затуманенному сознанию ураганом, сшибая все на своем пути. Арсений надеется забыть именно эту часть вечера, а пока — откидывается, укладывая голову на Катино плечо, и позволяет себя чесать. Ну точно кот-переросток. Он загадывает вопрос следующему человеку — и забывает его через секунду. Самочувствие стремительно ухудшается, кружится голова, хотя пил он совсем немного, а кто-то еще и закуривает прямо в комнате. Арс лениво думает, сколько все-таки заплатили коменданту, чтобы он закрыл глаза на этот притон, и не боится ли он обнаружить половину общаги в руинах. Поднимается на ноги — и выходит, держась за стены, кивая Кате, чтобы та не переживала. Вот теперь становится тяжело. Арсений садится прямо в коридоре, и это никому не кажется странным: народ выходит сюда подышать и остается, оседая на подоконниках, обветшалых диванчиках и даже на полу. Так легко оказывается смешаться с толпой, превратившись в бесцветное пятно. Арс пользуется тем, что в общаге его почти не знают — так вышло, что его лучшие друзья — из «домашних», — и выдыхает. Где-то под сводами черепа мельтешат вертолеты. Попов не знает наверняка, сколько проходит времени — телефон оставлен в комнате Варнавы, чтоб не потерять в процессе, — но легче не становится совершенно. Очень хочется домой, вот только добраться туда кажется чем-то невыполнимым, и он решает дойти хотя бы до Кати. Женская часть — в соседнем крыле, и вряд ли тусовочный пожар добрался до того угла здания. Сказать оказывается проще, чем сделать. Арсений ищет глазами если не Эда, то хоть кого-то знакомого — просить помощи у тех, кого видит впервые в жизни, почему-то стыдно. Не умирает же. Как назло, Выграновский пропадает из виду, зато рядом садится кто-то еще, кого Арс не узнает сразу, и удивляется, когда понимает, кто это. — Привет, — тихо здоровается он. Голова раскалывается от боли. Егор смотрит на него внимательно, буквально насквозь, и растягивает губы в такой неуместной сейчас улыбке. — Помощь нужна? Арс, пожалуй, предпочел бы кого угодно, включая совсем незнакомого человека, а теперь ситуация становится куда более неловкой, ведь про Егора он наслышан. В мыслях проносятся сначала многословные монологи Эда, очарованного новым знакомым чуть больше, чем полагается, после — вопрос, какого черта они сейчас не вместе. Что-то случилось? Новоиспеченная сладкая парочка распалась на части, точно раскрошенный пряничный домик? У Арса не находится сил уточнить. — Пиздец, — только и говорит он, когда напускная вежливость выключается окончательно. Напрягать Егора все еще не хочется, но вариантов мало. Как назло, тошнота подкатывает к горлу, и говорить в принципе становится затруднительно. Арсений проводит ладонью у горла — получается больше похоже на жест вроде «я перережу тебе шею», но Егор понимает, протягивает ладонь и тащит за собой. Арс облегченно вздыхает, когда они оказываются у дверей туалета — считай, спасен. Кабинки — крохотные, неудобные, рассчитанные явно лишь на одного человека, и Арсений против воли остается один. Оно, наверное, к лучшему: он ведь не кисейная барышня, чтобы кто-то придерживал локоны от падения в унитаз, справится и один. А когда начинает тошнить, Арс забывает и про Егора, который так и стоит за стенкой, иногда тактично напоминая о себе кашлем, и о ритмичных шлепках из соседней кабинки. Надеется только, что не увидит, кому именно не терпелось заняться сексом настолько, что не смутила публичность и антисанитария. А вдруг это его знакомые? Как потом смотреть в глаза этим озабоченным идиотам? Смешно. Даже в таком положении рассуждать о чужом моральном облике — в этом весь Арсений. — У тебя все хорошо? — Егор стучится минут через пять, когда тошнота уже отступает, и воцаряется тишина. — Ты… вообще жив? Попов не выдерживает — смеется, хотя туалетный запах режет глаза, а прикасаться ладонями к покрывшейся непонятными серыми пятнами плитке ему противно. — Если бы я умер, ты бы не успел, не парься, — отвечает он, откашливаясь: в горле стоит неприятная сухость. — А я не каждый день в таких ситуациях оказываюсь! Егор резко открывает дверцу кабинки — Арса больно прикладывает по уху, и он ввизгивает, со всей возможной грациозностью вскакивая на ноги. На спасителя смотрит укоризненно, но все же благодарит: Егор действительно не обязан этим заниматься, а учитывая, что Эд говорил про золотую ложку в жопе, то удивительно, как он вообще не сбежал. — Спасибо. Пошатываясь, Арс доходит до раковин, открывает холодную воду и, наплевав на приличия, наклоняется к крану, хлебает чистый лед с едва заметным ржавым привкусом — краны не меняли лет двести. Отражение Егора в треснутом зеркале говорит само за себя: он кривится, будто увидел по меньшей мере разделанный труп со смачной дырой на животе. — Если бы ты не был другом Эда… — бормочет парень, разом снимая все вопросы по поводу своих мотивов. — Если бы не это, ты бы и не подошел, — фыркает Арсений. Сил на споры не остается. Он и стоит-то лишь потому, что упирается ладонями в раковину, но не поддержать язвительный диалог — о, это выше его сил. — Подошел бы! — с жаром возражает Егор, но Арс устает уже слишком сильно. Он выворачивается, упирается лопатками в стену, пытаясь понять, как поступить дальше. Горло после питья индевеет, зато мерзкий привкус, какой бывает обычно после тошноты, почти сходит на нет. Голова кружится, но уже не настолько сильно, хотя ходить на дальние расстояния — все еще не его. Арсений собирается с силами. План у него прежний: добраться до Катиной комнаты, или хотя бы блока, если все остальное будет закрыто. Там — долгожданная тишина и мягкий диван, не занятый пьяными парочками. — Ходить можешь? — обеспокоенно спрашивает Егор, вторя Арсовым мыслям. Парень кивает только, мысленно признавая, что не такой уж этот Егор ужасный. Возможно, из хорошей семьи, даже из неприлично богатой, но не похож на избалованного мажора, чего Арсений втайне боялся. И в общагу пришел, отдохнул вместе со всеми, не комментируя язвительно скудные интерьеры, и незнакомого человека в беде не бросил. Ну точно принц — такой же благородный и светлый, с королевским, мать его, воспитанием. — Да нормально я, — отмахивается Попов. — Спасибо. Правдиво лишь наполовину. Он все еще не может сказать, что все хорошо: голова раскалывается на части, откуда-то появляется изнурительная мигрень, а вывернутый наизнанку желудок начинает ныть, требуя пищи. Едва заметно дрожат руки, и Арс краем сознания задумывается, что именно он выпил, в какой из бутылок была та дрянь, от которой накрывает так сильно. Но сил на расследование нет. — Ты помог, правда, — улыбается, спотыкаясь на полуслове. — Доползу уж. Егор приподнимает бровь в немом вопросе: мол, справишься? — Найди Эда лучше, — просит Арсений, наконец отходя от стены. Стоять без опоры удается неплохо. — И если что, скажи ему, что я просплюсь. Собеседник хмурится, но кивает и скрывается за дверью, и Арс надеется, что не пожалеет об этом через минуту. Но задерживать Егора еще сильнее — уже неловко, он и так потратил время на помощь, куда еще тащить его на другой конец здания? Черт, да он может даже не найти дорогу обратно, ведь приехал в общагу впервые. И Арсений идет. Искать сопровождающих уже не хочется — он дольше будет бегать за Катей по комнатам, — и он просто выходит, надеясь, что сам не запутается в многочисленных коридорах. Гребаный Хогвартс — спасибо, хоть лестницы не поворачиваются в разные стороны, хотя вертолеты над головой шумят все громче, и Арс совершенно ни в чем не уверен. Один плюс: проблемы отходят на второй план. Забываются и родители, и Антон, и учеба, и вся остальная жизнь. Мир сосредотачивается в ощущении пола под ногами, в штукатурке, что ложится под пальцы, когда он идет, придерживаясь за стену. Из планов на будущее у Арса — лишь гадание, будет ли открыта Катина комната, и он приходит к выводу, что должна бы, раз уж там устроили импровизированный склад. Свет заканчивается в пролете между вторым и третьим этажом. Арсений спотыкается о ступеньку и почти летит на пол, но успевает схватиться за перила, выдохнув едва слышное «Блять». Впрочем, возможно, оно получилось громче, чем кажется на первый взгляд, потому что неизвестный голос откуда-то снизу кричит: — Все хорошо? Арс кивает, не сразу понимая, что незримый собеседник его не видит, и уже через несколько секунд раздаются шаркающие шаги. Шлепают по полу резиновые подошвы тапок, вспоминается мультик про Кентервильское привидение, где призрак так же шлялся по дому, пугая жителей гремящими цепями. Арсению чудится, что у этого человека тоже есть цепи — во всяком случае, он может поклясться, что слышал непонятный скрежет. — Арсений? Незнакомец выходит из тени, и Арс резко начинает сомневаться в собственной адекватности: не приложился ли затылком о раковину, не видит ли теперь необъяснимых галлюцинаций? Если и так, то все кажется слишком правдоподобным: и Шастун в растянутой футболке и фланелевых домашних штанах, и скрежет — это кольца скользят по перилам да гремят многочисленные браслеты. «Совсем как раньше». — Ты мне снишься? — тупо спрашивает Попов, решив, что нужно все-таки прояснить этот вопрос. — Хотелось бы, потому что… — Потому что от тебя несет бухлом на всю общагу. — Ну да, — поморщившись, соглашается Арс. — Что не ложь, то правда… Ой. В голове что-то в очередной раз стреляет, будто разные отделы мозга затеяли перестрелку, и он, пошатываясь, подается вперед. Антон мгновенно выбрасывает руку ему навстречу, позволяя облокотиться на плечо. Арсений сползает на ступень ниже, тычется носом в обнаженную ключицу — мужчина пахнет корицей, и в алкогольной дымке Арс высовывает язык, намереваясь слизнуть верхний слой воздушного крема. — Еб твою мать! — вскидывается Шастун, видимо, тоже позабыв о субординации. — Ты в говно? Арс позволяет себя отодвинуть. Антон встряхивает его за плечи, заглядывает в глаза — от пристального взгляда в подреберье привычно вспыхивают искорки, а металл колец холодит кожу. Арсению это не нравится совершенно: мир теряет очертания, а спектр эмоций расширяется до неадекватных значений. — Я не хочу знать, что произошло, — продолжает Антон, видимо, сделав какие-то свои выводы. — Вернее, хочу, но позже, а сейчас… Идти можешь? — Сюда же пришел! — с жаром отвечает Арсений. — Ага, чуть здесь и не остался, придурок… Ну не могу я тебя тащить, тут еще бывают люди. Арс представляет, — не может не представлять, — как его действительно закидывают на плечо и уносят в неизвестном направлении. Мысли в слова не оформляются совершенно, но это и к лучшему — не хватало еще обматерить собственного куратора. Чем бы ни закончился этот дурацкий спор, им еще встречаться несколько лет кряду — ну, или до того момента, пока один из них не сбежит, позорно поджав хвост. Если, конечно, найдутся поводы. — Пойдем, горе луковое. Антон говорит мягко, прямо как тогда, в детстве, и Арс хочет уже поспорить, особенно когда тот ведет его совершенно в другую сторону, все дальше и дальше от женской части общежития. Но силы, кажется, заканчиваются, и Арс позволяет взять себя за предплечье. Вторая рука Шастуна остается за спиной — Арсений иногда чувствует, как пальцы невесомо касаются поясницы, будто тот всегда готов его подхватить, и это даже не ощущается странным. Напротив — правильным донельзя, таким же, как было всегда, сколько Арс себя помнит. В памяти проносятся все те разы, когда молодой Антон ходил за ним нянькой, следя, чтобы неугомонный ребенок не расшиб лоб на первом же повороте. И плевать, что оба уже выросли из тех ролей, как вырастают из устаревшей одежды. Сейчас — плевать. Арсений не следит за маршрутом, даже не шутит, что его заведут в темный угол, изнасилуют и убьют, и вообще — старается держать рот закрытым. Понимает, что и так накосячил: попался куратору после отбоя, в общаге, где даже не живет, еще и пьяный в стельку. У Антона — все основания выкинуть его за шкирку, точно нашкодившего котенка, сдать коменданту или позвонить родителям, и Арс в глубине души ожидает чего-то подобного. Вместо этого Шастун приводит его в комнату. — У кого ты украл ключ? — щурится Попов, когда его втаскивают внутрь, точно безвольную куклу, и предусмотрительно прислоняют к стене. — Ни у кого. Это моя комната, — морщится Антон. — Сними, пожалуйста, обувь. Арсений неэлегантно шлепается на пол, чтобы расшнуровать кеды, но находит в себе силы поднять взгляд. — Твоя? — Ну да. — Шаст кивает медленно, точно разговаривая с умалишенным. — Моя комната. В которой я живу, если так понятнее. — Но… — Преподаватели, бывает, живут в общагах, — поясняет он, а через несколько секунд добавляет, будто бы нехотя: — Особенно если больше негде. — Но ты ездишь на Камри! Антон этот выпад не комментирует, видимо, решив, что уже сообщил достаточно, но Арсово любопытство не отключается вот так просто. Он жадно разглядывает комнату, пытаясь найти что-то, что приблизит его к пониманию личности владельца, но помещение стерильное, точно больничная палата — должно быть, Шаст заехал совсем недавно и не успел изменить все под себя. Когда Арс тормозит у книжной полки, Антон бесцеремонно тянет его за локоть и кивает на кровать: — Ложись. — Тут нет места, — возражает Арсений, оглядывая узкий матрас: на таком сложно уместиться и в одиночку, особенно если в тебе без малого два метра роста. — Тебе хватит. Переодеться хочешь? Шаст снова разговаривает с ним, как с ребенком, и это бесит. Какого черта? Как будто Арсу до сих пор шесть, и он испачкался мороженым на пляже, а теперь нужно сменить липкую, пахнущую ванилью одежду, на что-то приличное. Спасибо хоть Антон не догадывается самостоятельно стянуть с него гребаную рубашку, предварительно медленно расстегнув все пуговицы. «А вот это — уже лишнее». — Все окей, — бормочет Арс, смущенный одновременно и ситуацией, и собственными мыслями. — И… Фраза обрывается на полуслове. Ему в принципе кажется, что он никогда раньше не прикладывал таких усилий для достижения чего-либо. Сейчас же все силы уходят на то, чтобы не показаться совсем уж неадекватным и сохранить имидж. Арсений благодарит всех богов, что Антон не нашел его раньше, когда он блевал в мужском туалете — хотя, может, у преподавателей свои туалеты? Арс думает об этом минуту, другую, а после выпаливает: — А вы ссать со студентами ходите? «Лучше бы, блять, молчал». — Что у тебя в голове? Антон смотрит на него, прищурившись, точно на результат замысловатого эксперимента, и Арсений сдается. Слишком сложно, слишком невыносимо держать себя в руках, когда единственная живая извилина скручивается в трубочку и складывает полномочия. В конце концов, обо всем этом можно подумать завтра. — Как насчет лечь спать? — спрашивает Шаст, когда Арсений, громко вздохнув, падает на бок, чудом не задев головой перекладину. Мир вращается, тошнота подступает снова. Арс молчит — только расстегивает рубашку, которая становится вдруг тесной и неудобной, не обращая внимания на голый торс. В комнате становится жарко — не метафорически, а вполне реально, на лбу выступает испарина, а тело прошибает озноб. А еще — почему-то становится очень грустно. Трезвый Арсений — образованный. Он может подробно рассказать, почему именно алкоголь считается депрессантом, как действует на нервную систему, что происходит во всем организме и как с этим бороться. Пьяный Арс просто сворачивается калачиком, безрезультатно пытаясь стащить с себя одежду и накрыться пледом, на котором сам и лежит — получается плохо, и он едва не валится на пол после очередной попытки, заставляя Антона закатить глаза. — Потом ты мне все расскажешь, — только и говорит Шаст, доставая из шкафа тонкое одеяло, в которое Арс вцепляется так, будто от этой тряпки зависит вся его жизнь. — Обязательно расскажешь. Попова эта перспектива не радует совершенно, но сил на борьбу не остается тоже. Он укутывается, как может, и даже не спрашивает, где собирается спать сам куратор — куда уж пытаться в вежливость, если все силы уходят на то, чтоб не залить преподавательскую постель слезами и рвотой. И даже неясно, что из этого хуже. — Дружок, ты не заболел? — спрашивает Антон, когда Арс затихает, уложившись так, как нужно. Это обращение — нелепое, смешное — прошибает насквозь, вытряхивая из самого нутра десятки давно забытых воспоминаний. Арсению плевать даже, что это по-детски, а значит, Шаст смотрит на него до сих пор как на ребенка. Плевать, как неуместно это звучит. Он цепляется за знакомое слово, как за последний якорь, только бы не сорваться в бездну, в которую превратилось сейчас его сознание. И, должно быть, жар все-таки есть, потому что он высовывает нос из-под одеяла и вспыхивает, обнаружив Антона совсем близко. Тот присаживается на корточки, прикладывает руку к Арсову лбу, измеряя температуру. — Да вроде нормально… — тянет с сомнением, но пальцы так и не убирает. — А сказка на ночь будет? — спрашивает та часть Арсения, в которой бушует интоксикация. — Ну… Антон — и это неожиданно донельзя — смеется. Тихо, едва слышно, себе под нос — но смеется, смотрит при этом с такой нежностью, что хочется плакать. Исключительно потому, что Арс не может вспомнить, кто еще на него так смотрел — и смотрел ли кто-то вообще. Видимо, Арсений выглядит совсем уж жалко, потому что Шастун не спорит. Садится на пол, вытягивая ноги, и отечески треплет растрепанный лохматый затылок. — Ну, слушай… Если не уснешь в середине.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Мне действительно пора! — с жаром отвечает Арс, замирая в дверном проеме. Дверь при этом не закрывает: надеется, что так Шаст не будет закатывать сцен, хотя ему самому страшно, что случайный сосед пройдет мимо и обнаружит студента в кураторской комнате, да еще и в одежде не по размеру. Хотя Антонова толстовка сойдет за модный теперь оверсайз, а сама вещь настолько банальная, что ее вряд ли опознают, но — Арс знает, и это делает ситуацию еще более странной. Он честно пытается описать все банальной логикой. Проснулись вместе? Так это кровать Антона, куда ему еще было деться в крохотной комнате. Предложение позавтракать? Абсолютно нормальное продолжение вчерашней заботы. Утренний стояк? Чистая физиология. Чужая одежда? Так своя испачкалась. Так все и есть — объяснимо и правильно, каждый пункт этого утра можно разложить на сухие факты и не найти ничего криминального. Но общая картина почему-то заставляет смущаться, мысленно материть все на свете и пытаться сбежать как можно быстрее — чем Арсений и занимается. — Хрен с тобой, золотая рыбка, — наконец говорит Шаст, воровато выглядывая в разные концы коридора. — Но так и знай, ты мне должен! Антон тычет пальцем в чужую грудь, и Арс опять ловит себя на мысли, что это звучит странно. С таких фраз обычно начинаются романтические комедии, где герои тупят полтора часа кряду, чтобы потом счастливо целоваться под рождественские песни. Вот только за окном едва отцветает сентябрь и чудесами не пахнет. Арсений пропускает это мимо ушей. Ему бы выбраться поскорее — и он бежит с преподавательского этажа, точно опасаясь, что Шаст передумает и втащит его обратно за капюшон. Спросонья он даже не сразу соображает, куда пойти: спускается на этаж ниже, к выходу из общаги, но вспоминает про одежду и телефон, которые так и остались у Кати, и вновь поднимается наверх. Арса так и тянет вернуться в комнаты, где была пьянка, глянуть, в каком состоянии общага и проснулся ли кто-то из вчерашних заводил, но — нет. Сбежать хочется больше. Дверь в комнату Варнавы оказывается открытой. Арс стучится раз, два, но в итоге дергает за ручку, морально готовый буквально ко всему на свете. Он не удивился бы, даже увидев обрывок линолеума — и черную дыру вместо пола, но все оказывается куда прозаичнее. Из-под одеяла высовывается залитая чернилами рука Эда, а еще — Арсений не сразу понимает, в чем дело, но все-таки соображает, — знакомая светлая макушка. Он делает шаг вперед, задевает коленом тумбу и тихо шипит, отчего Егор дергается, но глаз так и не открывает — то ли не проснулся, то ли не хочет никого видеть, одно из двух. Узнать подробности хочется бесконечно. Вопросов у Арса примерно с десяток: почему они спят вместе? Почему оба одеты? Куда делась Варнава и как уступила свою комнату? А соседки? А, а, а… Но Арс только крадется к соседней кровати, где валяются остатки чужих вещей — несколько рюкзаков, куртки, толстовки и даже массивные ботинки, которые Попов тихо опускает на пол. Он выуживает из горы одежды — свою, надеясь, что не сломает в процессе половину комнаты, но все удается сделать бесшумно. Доморощенный тайный агент, не меньше. Арс оборачивается в последний раз — одеяло чуть спадает, обнажая плечо Эда, — и на цыпочках выходит из комнаты, пытаясь не думать о том, как долго придется разгребать последствия этой ночи.