На птичьих правах

почерком резким я рисую между точек отрезки, от пяток до макушки, так соединяются в созвездия веснушки.

Когда поздним субботним вечером раздается стук в дверь, Арсений сначала думает, что ему показалось. Немудрено: он сидит в наушниках, кричит что-то в микрофон и находится целиком в игре, гоняет виртуальные танки по нарисованному полю под комментарии Эда. Выграновский советовал эту игру как способ расслабиться. Арс, хоть и не любитель, к совету прислушивается — пусть и не сразу, но приложение скачивает, тщательно распаковывает архивы в нужном порядке и присматривается к иконке, как дикий лис принюхивается к ароматному угощению. До какого-то времени эту историю удается игнорировать — ни к чему контролировать эмоции, если их нет, — но вот в жизни появляется повод покричать, и Арсений срывается, пропадая в чертовых танчиках практически на всю ночь. Эд — герой не только в виртуальном мире, но и в реальности, потому что — терпит. Выслушивает Арсово нытье про неудобное управление, подсказывает нужные клавиши и даже зовет гонять вместе. Правда, теперь, спустя несколько часов, наверняка жалеет: у Арса в наушниках — сплошные маты и «как можно быть таким идиотом». Впору обидеться, но — это же Эд, он матом не ругается, а разговаривает, и телячьи нежности — вовсе не про него. Правда, когда речь заходит о Егоре, тот как-то сразу подбирается и формирует лексикон иначе, выражается витиевато, путаясь в заумных словах. Арсений над этим смеется, но в глубине души умиляется — такое старание! — Ща, погоди, кажется, кто-то стучится, — говорит он, когда снимает один наушник, а звук так и не пропадает. Назойливый, мощный настолько, что неожиданный гость, кажется, решил выломать дверь. — Стой, придурок! — слышится в оставшемся наушнике голос Эда. — В такое время нормальные не приходят. «Резонно». — Но ты приходил! — возражает Арсений, все-таки не спеша вставать. — Я ща дома сижу, — парирует Эд. Арс смеется, обещает быть осторожным, но все-таки выходит из-за стола, крадется к двери на цыпочках. У них дома — тройная система защиты, бронированная дверь, выдерживающая, по словам производителя, даже прямой взрыв гранаты: Арсений не знает, насколько можно этому верить, но все-таки думает, что ни один, ни даже несколько человек ее не взломают, и этого хватает для того, чтобы сжавшееся в комок сердце встало на свое место. Он примерно понимает, для чего ходил на эти дурацкие танцы в детстве: подплывает к глазку на носочках, бесшумно, упирается в стену кончиками пальцев и осторожно заглядывает в крошечное стекло. Понятнее не становится: человек по ту сторону — слишком высокий, лица не видно, но Арс выдыхает, когда видит с десяток колец на чужих пальцах и знакомую цепь с замком на шее. — Арсений, открывай! — раздается с той стороны Шастуновским голосом. — Какого хрена? — выпаливает парень скорее от неожиданности и, быстро открыв дверь, отступает назад. — Как ты узнал? — Услышал, конечно! Антон смеется, по-свойски скидывает в коридоре кроссовки, наступая на пятки, отчего у Арса дергается глаз. Как можно так обращаться с обувью? — Не пизди, меня не слышно! — с жаром парирует он, потому что, ну, правда же. — Я бесшумный, как… Как хрен знает кто! — гордо заключает он: мысли после недавней пьянки до сих пор путаются, приправленные воспоминаниями о том, как Шастун читал ему сказку на ночь, и все это мешает складывать слова в предложения так, как положено. — Да ладно, я просто предположил, — пожимает плечами Шаст. — Ты при мне так делал. Арсения это почему-то успокаивает: говорил же, не слышно! Но он хмурится, будто вспоминая о чем-то еще, и только сейчас замечает в чужих руках пакет. Неприлично огромный, белый, с торчащим полосатым тубусом, на крышке которого нарисован акрилом кот Матроскин — настолько криво и нелепо, что хочется смеяться в голос. — Родителей нет, они на дачу уехали, — мрачно говорит Арс. — Так что ты невовремя. Он глотает очевидное продолжение фразы: «…помимо того, что сейчас — полночь». — Да, это, конечно, удивительно, какого хрена их понесло на дачу в октябре… — начинает Антон, и Арсений невольно кивает в такт его словам. Вот именно, какого черта вообще, какая дача? Что они там собрались делать? — …но я к тебе. — Что, прости? Антона хочется одновременно выпихнуть за порог, не забыв громко хлопнуть дверью напоследок, и — выслушать. Внимательно, потому что Арсу до чертиков интересно, что заставило куратора прийти в первом часу ночи с тубусом и так громогласно стучаться в дверь. Кажется, будто Шастун на нервах: как-то странно мельтешит у него взгляд, а пальцы мусолят ручки пакета. Арсений, не выдержав, спрашивает: — Все окей? — Это не окей, это очко! — выдает Антон фразу из трендовых нынче тиктоков, чем потрясает Арса до глубины души. — Не знал, что ты шаришь. — Да ты тоже не выглядишь так, будто сидишь в этом идиотском… Тьфу! — Шастун сам себя прерывает на полуслове. — Не время болтать, Арс, ты мне должен. Обрезанное вполовину имя вкупе с упоминанием долга — это удар ниже пояса. Арсений хмурится, гадая, что именно могло произойти, но Антон его опережает: — Короче, нам нужна стенгазета. Завтра, оказывается, день учителя, а от нашей группы конь не валялся. — День учителя? В колледже? Если бы это был не Антон, Арсений бы заподозрил, что к нему настойчиво подкатывают, таким образом предлагая провести время вместе. Но от Шаста такого не ожидаешь совершенно, да и переживает тот, кажется, искренне, так что Арс почти готов в этот цирк поверить. — Прикинь! — говорит мужчина, снимая и куртку, и толстовку сразу. — Я и сам не знал, что есть такая хрень, а мы, блин, отмечаем с размахом, а я только пришел работать, и более важных дел… До жопы, короче. А тут эта пизда! Арсений гадает, обозвал сейчас Шаст ситуацию в целом или чересчур деятельного директора колледжа, и от этой мысли хочется ржать до слез, но он кое-как сохраняет серьезность. Впрочем, ехидные замечания так и рвутся наружу. — Ай-ай-ай, Антон Андреевич, при студентах!.. — Ай-ай-ай, Арс, это бухать при собственном, между прочим, кураторе, и дрыхнуть в его кровати! Пацан краснеет. Ему бы эту сцену забыть, выкинуть из головы, будто ее никогда и не было вовсе, и заодно — убрать из памяти Шастуна. Но тот смотрит — как всегда пристально, почти насквозь — и явно не спешит уступать. И возразить нечего — Арс ему действительно должен: и за помощь, и за ночлег, и за то, что об этой ситуации до сих пор не узнали другие педагоги и родители. — Ну… Проходи. Он делает вид, что жмется, сомневается в своем решении, но перспектива провести с Антоном поздний вечер не кажется такой уж отвратительной. Да что там — завороженный переливом чужих колец и браслетов, он не сразу вспоминает, что в Скайпе все еще висит Выграновский. — Эд, давай до завтра, не могу щас, — наспех сообщает он в микрофон, прежде чем неуклюже попрощаться — быстро, так, что Эд не успевает вставить и слова. Арс надеется только, что тот не услышал происходящего в квартире, но, наверное, он и не мог. Антон проходит в комнату, как к себе домой, — здесь Арсений мысленно себя поправляет, потому что это почти и есть его дом, — раскладывает содержимое пакета по ковру в гостиной. Несколько упаковок краски, кисти, фломастеры, два листа ватмана в разрисованном тубусе — подготовка основательная настолько, что парень нервно хихикает себе под нос. Арсу не остается ничего, кроме как выцепить из этой кучи стаканчик-непроливайку — у него были такие в начальной школе — и наспех сбегать до ванной, чтобы набрать воды. — То есть у нас две попытки? — Ну да, — кивает Шаст. — Больше не было, всем неожиданно понадобился ватман. — Ага, плакаты рисуют. Ко дню учителя! Арсений поддакивает ехидно, но все-таки опускается на пол, расстилая пакет под листом — пакета не хватает, но хоть половина ковра защищена, а это на пятьдесят процентов уменьшает шанс заляпать пушистый бежевый ворс и вызвать инфаркт у родителей. А Арс — хороший мальчик, бережет свою семью. Долгого обсуждения не выходит: Антон приходит уже подготовленным, выпаливает идеи так быстро, что кажется, будто он не шел, а бежал, боясь забыть хоть что-нибудь интересное. У Арсения зудит желание поспорить, сказать хоть слово поперек, задеть собеседника, как если бы дернул за косички, но почему-то не получается. Идеи действительно неплохие, а Шаст выглядит таким нервным, что его становится жалко: видимо, администрация, наводящая ужас на студентов, и преподавателей грызет так, что страшно попасться в лапы. Хотя взрослые, наверное, боятся не выговора, а банального лишения премии. — А за это могут лишить премии? — спрашивает Арс, пока Шастун торопливо расчерчивает ватман на несколько зон. — Какая там премия… — усмехается Антон, едва не выпуская изо рта зажатый в зубах карандаш. — Смотри, вот здесь будет поздравительная надпись, а здесь — охуительно счастливый учитель. Сможешь? Арс пожимает плечами. Так некстати вспоминается, что из готовых портретов у него — с полсотни разных изображений Антона, которые он бережно коллекционировал все эти годы, толком не понимая, что именно делает. Должно быть, так проявлялась у него-ребенка тоска по пропавшему «дяде Антону», а после — устойчивая привычка, что рисовать нужно именно его. Попов не уверен даже, что хоть одно изображение получилось похожим. Так и хочется вытащить всю эту кипу, поднести к чужому лицу, сравнивая малейшие черточки. Вместо этого он только кивает и спрашивает ехидно: — А чем охуительно счастливый учитель отличается от просто счастливого? — Степенью экспрессии говорящего! — показывает язык Антон и тут же продолжает с упоением рассказывать свою идею. Арсению в принципе все нравится, а если бы и нет — времени на кардинальные изменения не остаётся. Ватман старательно расчерчен: Шаст планирует нарисовать целый комикс, на шесть квадратов, и это все, конечно, хорошо, но так и подмывает спросить, собираются ли они сегодня спать. Видимо, нет — но куратор смотрит так умоляюще, что Арс сдается и кивает: — Фон сможешь сделать? Однотонный. Антон морщится. Видно, что ему и самому неуютно отпускать контроль, но в вопросах рисования он понимает чуть меньше, чем ничего, и приходится доверять студенту. Арсений же старательно гуглит похожие картинки и фото, чтобы взять хоть простенький референс — шедевра у них, ясно, не получится, но и выдать откровенную халтуру не позволяет совесть. Совесть — и нежелание расстроить Антона. Фон получается, что называется, средней паршивости. Арс прикусывает язык, чтобы не прокомментировать так язвительно, но сам удивляется даже: неужели можно испортить простой голубой цвет? А вот — можно. По листу тут и там стоят акварельные кляксы, цвет выходит неравномерным, но это можно списать на художественный замысел. У самого Попова задача куда сложнее. Дождавшись, пока слой акварели подсохнет, он намечает карандашом фигуры, лица и мимику. — Если сейчас накосячим, исправить уже не успеем, — предупреждает он, вырисовывая персонажу ладонь. — Скажем, что так и надо, — просто отвечает Антон. Он выводит фон с таким трепетом, будто это по меньшей мере новый «Девятый вал». Арсений с каким-то умилением наблюдает, как тот высовывает от усердия кончик языка, как хмурится, когда на лист падает очередная непрошеная капля или вдруг оказывается слишком много воды. В какой-то момент — и это заметно — Антон себя все-таки отпускает. Это заметно во всем: и в акварельных штрихах, которые становятся легче, невесомее, и в диалоге. Он рассказывает какие-то педагогические анекдоты, по ощущениям, вырванные из журнала «Тещин язык», и пытается давать советы, на что Арс отмахивается фразами в стиле «Сейчас сам рисовать будешь» и «Не пизди под руку, пожалуйста». На удивление, Шаст притихает и даже не ворчит на мат. — Ну, вроде неплохо, — комментирует Арс, когда два из шести квадратов уже готовы. — Ага, только тетка сама на себя не похожа, — усмехается Антон. — Вот тут у нее подбородок совершенно другой, а тут их вообще два! — Ну, у нее будет еще четыре ипостаси. Арсений не обижается совершенно, понимая, что за такой срок невозможно сотворить шедевр. Им бы сдать хоть что-то, а время уже подбирается к двум часам ночи. Поэтому он рисует, упорно выкрашивая кожу женщины каким-то желтоватым оттенком, и, набирая в очередной раз акрил с палитры, задумывается о том, как тяжко будет все это отмывать, и случайно мажет кистью по чужому запястью. — Эй! — фыркает Шаст, пытаясь стереть широкий мазок, но краска лишь сильнее въедается под кожу, и Арсений наверняка знает, что еще секунда — и оттирать это придется с растворителем. Но Антону такие тонкости не знакомы, и он не спешит бежать к раковине. Вместо этого берет новую кисточку, макает ее в банку с гуашью — и тянется вперед, проводит по вздернутому кончику носа. Арс дергается, отчего кисть попадает в ямочку на щеке, и яркая линия уходит вниз, к шее. — Ты охренел?! — спрашивает возмущенно, потому что даже не имеет возможности ответить: если измазать Шаста в акриле, в душ придется бежать уже вместе. Вместо этого он макает два пальца в гуашь и, отключив на мгновение здравый смысл, ведет пальцами по Антонову предплечью, по пальцам — везде, где может дотянуться. Краска ползет по металлу колец, расплывается пятнами, и Арс смеется — громко и нервно, как Джокер, разве что не танцует на лестнице, но и это можно устроить. — Тебе конец, — мрачно обещает Антон, зачерпывает новую порцию краски — и тянется к чужому плечу. По коже мгновенно расползаются мурашки, и Арс отшатывается, старательно делая вид, что возмущен. Разные цвета на предплечье смешиваются во что-то буро-малиновое и, когда Арсений сам подается вперед, то случайно обтирается об Антона, зацепив футболку. Он зависает даже. Не двигается, не дышит — ждет реакции. Пятно небольшое, но на идеально выглаженной ткани выделяется ярко. Шастун рассматривает его секунду, две, будто не веря, что кто-то мог так с ним поступить, а после — размазывает краску по всей ладони и оставляет на груди Арса ярко-зеленый отпечаток. Попов опускает взгляд туда, где секунду назад его касались изящные пальцы, и получившийся шедевр даже кажется ему красивым. Пальцы у Антона длинные, что называется, музыкальные, и даже здесь видны утолщения у основания — это оставляют след массивные кольца. Арсений не знает, что делать: чтобы ответить достойно, придется окунуть соперника в гуашь целиком, поэтому он только бережно отодвигает ватман и падает на спину, позволяя тому улечься рядом. Смеются уже оба — как ненормальные, захлебываясь и задевая друг друга раскрашенными руками. У Арса от напряжения выступают слезы, да и Антон выглядит не лучше. Время, кажется, застывает, хотя на самом деле — мчится с невероятной скоростью, приближая рассвет, а с ним — и день сдачи этого невероятного шедевра. Хотя до понедельника — еще целая жизнь, во всяком случае, все воскресенье. — А чего ты утром не пришел? — спрашивает Арс, наконец сопоставив даты. — Или вас попросили в выходной все это принести? Видимо, переход от дурачеств к серьезности оказывается неожиданным и для Шастуна тоже, потому что отвечает он не сразу. — Просто хотел оставить нам побольше времени. — Это «нам» отзывается где-то в груди приятным теплом, что бьется о ребра, точно волны — о прибрежные скалы. — А еще… У тебя нос зеленый. Мир, кажется, сходит с ума, но и это кажется правильным. Оба неуклюже ползут в ванную, заключив перед этим мнимое перемирие, но Шаст все-таки ставит точку в этой войне, оставляя следы пальцев где-то под Арсовыми лопатками — и оба сходятся на печальной мысли, что гуаши для рисования уже не осталось. Когда комикс готов, солнце еще не показывается на горизонте, но ночная тьма уже отступает. Антон раскладывает кривоватый плакат на полу, прижав углы упаковками из-под красок, и клятвенно просит Арса не забыть принести этот шедевр в колледж. Арсений соглашается, но лишь с условием, что его никто не увидит, а о его участии не узнают, и оба над этим нехитрым замечанием почему-то смеются. Должно быть, так проявляется отчаянный недосып. Арс предлагает мужчине даже остаться, хотя бы до утра, ведь «Куда ты попрешься в такую темень?», но Шастун отказывается — и заставлять его кажется лишним. И, — что почему-то выглядит печальным, — Антон забирает с собой толстовку, что выдал в ночь общажной тусовки. Арсений сам виноват, испачкал чужую одежду, хорошо еще, что не получил за это щелчок по носу — но все-таки тоскливо поглаживает рукав толстовки, словно прощаясь, прежде чем отдать гостю. Хорошая была вещь, теплая, удобная — жаль, не посмотрел, из какого именно магазина.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

К вечеру режим так и не восстанавливается. Арсений сам себе напоминает то ли вареную креветку, то ли картошку, которую пытались смять в пюре, но так и бросили эту затею на середине. Он ворчит, конечно, и, пользуясь отсутствием родителей, валяется весь день в кровати, но на встречу с Эдом выходит вовремя. Удивительно, как Эд так быстро становится человеком, ради которого можно и встать пораньше, и доехать куда угодно, несмотря на дождь, снег, зной и дождик проливной. Арсений сам себя ненавидит. Время, когда они шагают к общаге, потому что, цитата, «встреча после пьянки даже важнее самой пьянки», можно было потратить на подробный рассказ обо всей этой ситуации с Антоном, а особенно — о ночном визите, который запутывает все еще сильнее. О том, что на груди до сих пор горит отпечаток чужой ладони, а пальцы помнят холод колец. О том, как упало куда-то вниз сердце, когда Шаст, отвернувшись, стянул испачканную футболку, обнажив бледную спину, — и если все остальное можно было списать на желание дружеской близости, то здесь мелькает что-то настолько неосознанно-природное, что Арсений теряется. Поэтому, должно быть, и игнорирует, спрашивая Эда о чем угодно и выслушивая полный восторженного писка рассказ о Егоре, но не делясь личным и наболевшим. Благо, Выграновский, влюбленный так наивно, не замечает, что их диалог медленно превращается в монолог, а Арс выглядит куда смурнее и загруженнее обычного. В Катину комнату вваливаются, смеясь от какой-то нелепой шутки, и замирают на полуслове, когда та встречает их непривычно тяжелым взглядом. — Что-то случилось? — мгновенно вскидывается Арс. Настроение у него мечтательное, романтичное — как раз подходит, чтобы при случае набить морду обидчикам любимой, пусть и по-дружески, девушки. Но Катя только качает головой да поправляет неаккуратный пучок на макушке. — Норм, не выспалась просто, — улыбается, приветствуя Арсения поцелуем в щеку, и кивает Эду: — Не знала, что ты придешь. — Мы не договаривались, но… — начинает Попов, будто он лично виноват в чем-то, хотя очевидно, что ребята и так дружат, и визит Эда вряд ли станет проблемой. — Норм, — как заведенная, повторяет Катя, но тут же сбегает в ванную: — Приведу морду в порядок и пойдем, погодите немного. Последняя фраза не похожа на вопрос — скорее, на ультиматум, так что Арс усаживается на чужую кровать и приглашает Эда сесть рядом. Он даже не спрашивает, кто пойдет и куда — не потому, что доверяет, просто спать хочется настолько, что умереть проще. Поэтому же — не сопротивляется, когда Катя, вернувшись, тащит его за локоть, ничего не объясняя, лишь взволнованно бормоча, что они сейчас все пропустят. В общей гостиной — аншлаг. Арсений не знает, как иначе назвать набившуюся толпу народа. На мгновение кажется, что это — продолжение недавней пьянки, но алкоголя не видно, зато люди сидят тут и там: кому-то даже не хватает места на диванах, и приходится сползти на пол. Арс привыкший: находит уголок, расчищает место для Кати и Эда и плюхается неаккуратно, выжидая, но не догадываясь спросить — чего. Ему сейчас куда интереснее положить голову на чужое плечо и блаженно зажмуриться, будто пытаясь досмотреть незаконченный сон. Сразу вспоминаются статьи про разные часы сна: мол, чем позже ляжешь, тем дольше нужно проспать, и по этой логике Арсу следовало выбраться из кровати лишь в понедельник, так что — ничего удивительного. Когда по толпе волной проносятся заискивающие приветствия, Арсений начинает подозревать неладное. Когда по-кошачьи приоткрывает один глаз и смотрит — думает, что сошел с ума, потому что таких совпадений наверняка не бывает. Чертово проклятье: стоило подумать об улучшении отношений с Антоном, и вот он уже лезет из каждой щели, разве что не снится еще, хотя и это, кажется, ненадолго. — А что происходит? — шепчет Арс, уткнувшись носом Эду в затылок, и ровно в этот момент изучающий кураторский взгляд скользит по их компании. Шаст приподнимает бровь: едва-едва, но достаточно, чтобы Арсений заметил. Интересно. Удивлен, значит, тоже не ожидал встречи — но эмоций по лицу не прочесть, и Арс старательно убеждает себя, что ему и не нужно. — Всем привет, — отвечает сам Антон, обращаясь ко всем и сразу, и внимание публики мигом переключается на него. Арс еще не видел его в работе, но уверен, что преподаватель из него такой же сильный. — Ни для кого не секрет, что я пришел к вам внезапно и до сих пор не познакомился со своей группой. Собственно, хотел устроить неформальную встречу… Небольшую. Последнее слово тонет во всеобщем смехе: народу здесь столько, что хватит на целую параллель. — Он классный, правда? — так же шепотом комментирует Катя, уставившись на Антона во все глаза. Арсению хочется рычать. Он кусает губу, равнодушно смотрит влево, но все-таки сдается, когда Шаст достает из-за кресла гитару и, укладывая ее на колено, неторопливо проводит пальцами по струнам. На руках у него сегодня — ни колец, ни браслетов, и это почему-то кажется интимным, а еще хуже — Арс прекрасно помнит ту самую черную толстовку и толстую цепь на шее. Шуток на эту тему почему-то не находится. Антон предлагает спеть, но тихо, чтобы не вызвать праведный гнев коменданта, и ребята неожиданно соглашаются, жарко спорят, выбирая песню, и наконец сходятся на том, что должен знать каждый Петербуржец — во всяком случае, так думает Арс, но все равно закатывает глаза, когда Шаст выстукивает первые аккорды Сплина. Интересно, как бы выкручивался, если бы попалась неизвестная песня? Впрочем, Антон наверняка склонил бы всех на свою сторону и нашел компромисс. Происходящее удивительно напоминает лагерь — хоть Арсений никогда там и не был, но представляет примерно так. Все собравшиеся гудят что-то себе под нос, и про лампу, которая не горит, и про календари, которые, конечно, врут, и во все глаза смотрят на Шастуна. Тот сосредоточенно берет нужные аккорды, но не поет — то ли стесняется, то ли боится сбиться. Оба варианта звучат нелепо, но других — нет. Арсения — бесит. Антона, его Антона, знакомого с детства, изученного вдоль и поперек, буквально купают в любви. Никто ничего не предпринимает, но все понятно и так: новому куратору суждено стать любимчиком. Арс слышит, как за его спиной кто-то шепчется о том, какой Шаст красавчик, отмечая и рост, и тонкие длинные пальцы, и широкие плечи — словом, все то, что Арсений заметил и запомнил первым. Ощущение такое, будто по его детской любви проехались асфальтоукладчиком — и по самому Арсу тоже, потому что становится вдруг очень паршиво. Хочется во всеуслышание заявить, что он любил Антона до того, как это стало мейнстримом, но остается лишь по-рыбьи хлопать губами, имитируя пение, и лениво сплетать свои пальцы с Катиными. Варнава сидит, уткнувшись носом в пол, и тоже, кажется, не особо рада, но молчит, игнорирует все вопросы, отмахиваясь банальным «Давай позже» и «Все будет хорошо». Будет хорошо — значит, сейчас не особо, но подробностей вытянуть не удается, и Арс сдается. Сам ведь о наболевшем говорить не хочет. Он не сразу замечает, когда тихое гипнотическое пение заканчивается, а Антона окружают студенты. Шаст — просто звезда вечера, к нему не прорваться, и даже не хочется предпринимать попыток, биться за внимание с кем-то еще. Арсений успокаивает себя тем, что находится к нему куда ближе, чем можно представить, но болезненное желание заявить об этом не затихает. На Антона хочется поставить метку — не что-то вроде засоса или укуса, просто продемонстрировать, что они — друзья, хотя Арс сам в этом не то чтобы уверен. Их отношения, на самом деле, не вписываются ни в одну схему, и пацан думает, что, если бы рассказал об этом Эду или Кате, получил бы недоуменный взгляд. Должно быть, поэтому и молчит — не хочется объяснять криво, на пальцах, и невозможно впустить кого-то в свою голову, чтобы наверняка дать прочувствовать оттенки противоречивых эмоций. А может, еще и потому, что, озвученные, его мысли станут совсем необузданными и дикими, а до сих пор этого как бы не существует. Они просто общаются, выручают друг друга, держатся друг за друга по старой дружбе — это можно и нужно ценить, но не зацикливаться, вращаясь по орбите другого человека, ведь ни к чему хорошему это не приводит. Арсений помнит: полюби себя сам — и окружающие подтянутся, а таскаться за кем-то, выпрашивая крохи внимания — гиблое дело. Такое тянет ко дну. И все-таки, когда Шаст, наболтавшись, уходит на кухню, Арс проскальзывает следом, одновременно желая, чтобы его не заметили — и чтобы заметили все. Как минимум Эд и Катя косятся ему вслед, и он почти уверен, что рано или поздно их терпение лопнет, обрушившись на голову лавиной нужных и не очень вопросов. Как бы хотелось к тому времени знать все ответы наверняка. — Что за показательное выступление? — спрашивает Арс, наблюдая, как куратор набирает в кружку воды из-под крана и пьет жадно: в горле наверняка пересохло. — Тьфу… Напугал! Наверное, правда: во всяком случае, Антон смешно подпрыгивает на месте и делает шаг назад, по-хозяйски усаживаясь на подоконник. — Не знал, что ты на гитаре умеешь. Арсению для полной картины не хватает разве что поджатых губ. Ему действительно обидно — как так, провести вместе почти все детство и не заметить такого? Куда Шастун прятал неожиданный талант, какого черта молчал так долго? — А я и не умел. В магистратуре пошел на курсы вожатых, там научили, еще и играм дурацким, и… Расскажу все потом, покажу на ребятах. — Они уже тебе в рот заглядывают, — ревностно говорит Арс, надеясь, что эмоции не сквозят в голосе. — Это гипноз? — Природное обаяние. Меня дети любят. Антон пожимает плечами, шумно отхлебывает воду и смешно качает ногой. Арсению вдруг становится тошно. Вот оно, отношение к нему, Арсу, сквозит между строк — да что там, озвучено прямым текстом. Первокурсники для Шаста — дети, точно те, желторотые, распиханные по лагерям, и Арс не один такой, влюбленный с первого взгляда, а лишь цифра в статистике тех, кто повелся на это самое обаяние. И можно, конечно, радоваться, что подошел ближе, приблизился к преподавательской фигуре — но систему не сломишь, а выше головы скакнуть не получится. — Удобно, если работаешь учителем, — пожимает плечами Арсений, не зная, что еще можно ответить. — Я знал это до того, как пойти учиться. — Антон улыбается, и не понять смысл его слов невозможно, хоть и хочется невероятно. — Заметил… при определенных обстоятельствах. Спасибо, ему хоть хватает такта, чтобы не уточнять, как именно, но Попову хватает и этого. Кончики ушей предательски краснеют, а воздух в легких от частого дыхания заканчивается. Он пытается собрать мысли в кучу, смотрит в одну точку — этой точкой оказывается Антонов кадык, подрагивающий при каждом глотке, — и молчит, разве что не пыхтит обиженно. — Я никогда не хотел быть нудным преподом, — продолжает Шастун, наверняка не подозревая, какая драма разворачивается в человеке напротив. — Вот этим брюзжащим стариком, к которому на кривой козе не подъедешь, а из всех радостей — только доебывать студентов. От фамилии которого блевать хочется еще восемь лет после выпуска. — Говоришь, как из личного опыта, — усмехается Арс. — У всех такой был, это школа жизни. — Очередной глоток. — Не, ясно, что наша система образования не заточена под индивидуальный подход. Он типа на бумажке есть, в отчетах, но фактически… Да даже имена студентов не все знают, не то что особенности, благодаря которым учить можно. А кто-то и идет в преподы, только чтобы ебать все, что движется. И я не только про еблю в мозг говорю. Такого Антона — спокойного, рассудительного, говорящего важные вещи, хочется слушать дольше. Это не тот дурачок, травящий анекдоты, и этого человека Арсений не рискнул бы измазать гуашью. Он впервые, пожалуй, действительно выглядит взрослым — не по паспорту, а внутренне, и даже всплывающий то тут, то там мат не портит картины. Арсений откидывается на стену. Почему-то хочется курить — такое бывает нечасто, буквально раз в несколько месяцев, и зуд в глотке не успевает перерасти в полноценную вредную привычку. Иногда — можно, когда эмоций становится слишком много, а букв в алфавите — слишком мало для их описания. Когда сам не знаешь, что делать. Ответов сигарета, конечно, не даст, но успокоиться поможет. Словно в ответ на его мысли, Антон достает из кармана смятую пачку, закуривает, приоткрыв скрипучую форточку. На кухне — ни души, будто они оба — герои мелодрамы, и статисты не нужны, чтобы не отвлекать внимание. Осталось только выяснить, что один из них ни разу не был на море, украсть машину с миллионом в багажнике — и умчаться в лучшее будущее. В голову так и лезут шутки о том, что в две тысячи двадцатом «Достучаться до небес» сняли бы как ЛГБТ-драму, хоть Арс и знает, что все это ерунда, а после — что он не видел фильмов о геях со счастливым концом. Будто у геев не бывает хорошего — обязательно кто-то заболеет, умрет, на худой конец — уйдет к женщине, одумавшись, и наплодит с десяток детишек. От всего этого становится грустно. — Ты куришь? — спрашивает Арс, наблюдая, как дым смешивается с подмороженным уже воздухом и вьется все выше в небо. — Тоже в магистратуре начал. Сложное было время. Антон ведет плечом, будто показывая, что не желает развивать эту тему. Молчит. — Чего еще я о тебе не знаю? Какие есть обновления в системе? Прозвучавший вопрос отдает горечью. Арсений вдруг понимает, что пропустил чертовски много в жизни Шаста, а то, что видел, не мог еще истолковать правильно — слишком был глуп и мал. Что у Антона от него с миллион секретов и скрытых граней личности, которые никогда не разгадать до конца. Что тот вовсе не обязан открываться, рассказывать о себе — а если и да, это никак их не уравняет, не сотрет такую очевидную разницу в положении и возрасте. Что стоять на одной ступеньке они могут только, блять, на лестнице. — Поделишься? — снова спрашивает Арсений, так и не получив ответа на предыдущую фразу — видимо, знак, что залез слишком глубоко, куда его, в общем, никто не звал. Он, честно, ожидает нотаций. Мол, куда тебе курить, родителям расскажу, или что там еще положено говорить в таких случаях. Но Антон лишь смотрит удивленно, протягивает сигарету — не новую, а ту, что курил сам, — и внимательно смотрит, как Арс, закашлявшись, затягивается и выпускает дым под потолок. — Хоть бы в форточку… — говорит Шаст, отчего Арсений морщится и возвращает сигарету обратно. Это проще, чем подходить так близко к единственному, уже занятому окну. Как будто вокруг Антона существует особая аура, делающая жизнь странной и непонятной, и чем дальше в лес — тем страшнее будет происходящее. Арс еще не может облечь это в слова, но интуитивно ощущает — в ползущих по затылку мурашках, в дурацкой непрошеной ревности, в бешено стучащем сердце, когда он наконец понимает, что их губы находились в одной затяжке друг от друга. И это даже не знак, не подкат и не флирт — просто Антону, откровенно говоря, похуй. Неожиданно возникает желание отдалиться. Сбежать подальше, не думать, не знать — к черту все, заняться бы своей жизнью, а не бегать за тем, кто этого не просил. Меньше всего хочется повторять школьную историю — вешаться на шею старшим и получить за это сразу сломанный нос и сломанное сердце. «Нахрен оно мне надо». — Спасибо, — только и может выдавить из себя Арсений, когда, поежившись, выходит из кухни. — Пойду к своим, — показательно, мол, тебя я своим не считаю. Хотя очевидно, что Антон пропускает подтекст мимо ушей. Шастун только кивает задумчиво, глядя куда-то в окно, и совершенно его ухода не замечает. А отойдя буквально на два шага, Арсений слышит, как набрасываются на куратора восторженные студентки, задают с десяток вопросов одновременно и просят спеть еще.