На птичьих правах

первая мысль — это ты, вторая — ты, третья — город и дом, где ты, четвертая — стерта.

С последнего разговора с Антоном проходит чуть больше недели, точнее — восемь дней, наполненных, конечно, другими людьми, учебой и хобби, но все это, увы, не выключает внутренний счетчик, что назойливо щелкает где-то за ухом всякий раз, когда Арсений вспоминает об этом. Ему, мягко говоря, непривычно — чертовски странно, хотя, пожалуй, и ожидаемо. Человек, которого он любил всем своим детским сердцем, возвращается — и по праву занимает время в его мыслях. Отработанная схема. Выработанные нейронные связи. Антон возникает из ниоткуда, — да, внезапно, — но занимает отведенное ему место, общие моменты наслаиваются поверх старых воспоминаний, смешиваются между собой, рождая что-то новое. Арсений не уверен, что такая эволюция ему нравится, но кто бы спрашивал: мысли все равно мелькают, зарождаются в глубинах подсознания — и захватывают его мир, заволакивают какой-то фоновой тоской. Нет, Арс не превращается в кисейную барышню, у которой из всех увлечений — страдать да писать стихи при свете лампады. Внешне его жизнь остается прежней: он видится с Эдом и Катей, просиживает скучные пары и с любопытством вникает в интересные, читает книги, иногда рисует и пытается не ссориться с родителями. Быт, понятный каждому подростку. Антона в его жизни — два раза по полтора часа в неделю. Не настолько много, чтобы на что-нибудь повлиять, но достаточно, чтобы слегка пошатнуть хрупкое равновесие. Это можно пережить, даже без особых проблем: Арс не собирается пить, резать себя или закуривать чувства дешевыми сигаретами — не его стиль. Но чертова ревность иногда вспыхивает огнем быстрее, чем он успевает понять, и умные слова вроде самоконтроля и рефлексии отходят на второй план. Легко быть умным, когда читаешь книги по психологии и представляешь себе какие-то теоретические сложности. Почти невозможно — если тебе семнадцать, а человек, которого ты любишь всем сердцем, не обращает на тебя внимания. Арсению хочется думать, что это — показательно. Шаст не вызывает его к доске на парах, не спрашивает домашнее задание, не задает наводящих вопросов, даже не ходит по аудитории, вчитываясь в содержание чужих тетрадей. Банальная логика подсказывает, что причиной тому — тот факт, что они не в школе, и всем, в общем, плевать, ведешь ли ты конспекты и как усвоишь материал: сессия расставит все по местам. Но отчаянная склонность драматизировать, которую Арс не замечал за собой прежде, шепчет, мол, Антон просто не хочет находиться с ним рядом. Как, зачем и с чего вдруг — история, конечно, умалчивает. Арсений возвращается к этому вопросу снова и снова, всегда, когда куратор выходит к доске, приковывая к себе заинтересованные взгляды. Арсова теория оправдывается на двести процентов: преподаватель он действительно хороший, настолько, что даже те, кто ленится на других лекциях, следят за стройными рядами формул и если не рвутся отвечать, то хоть не лезут под парту от безысходности. Арс в этой схеме остается невидимкой, а главное — не может понять, устраивает его это или нет. Он не может отказать себе в маленькой шалости: на парах Шастуна не писать ничего, зато дочитывать необъятный Дом, рисовать скетчи в рабочей тетради, позволяя персонажам выползти с полей и захватить листы целиком. Единственное — самого Антона он не рисует. Боится — то ли реакции Эда, то ли того, что сам преподаватель поймает его за шкирку и ткнет носом, точно котенка. Так или иначе, реальность его успокаивается, события выстраиваются рядами, одно к одному, и складываются логично — точно решенная головоломка. Арс знает, чего ожидать от каждого дня, по школьной привычке заводит бумажный дневник для домашних заданий, выполняя каждое с особой тщательностью. Работает на зачетку, не забывая о прогулках с друзьями и банальных домашних делах — даже зачем-то учится варить борщ. В такой жизни нет места сюрпризам. Это только в фильмах герои узнают о себе что-то новое, стоя в пробке в душном автобусе, выходят не на своей остановке, срываются в аэропорт — и мчатся навстречу лучшему будущему, полностью отключая здравый смысл. И только в фильмах эти авантюры вообще заканчиваются хорошо. Арсений не рыпается. Привыкает и к нескончаемому октябрьскому дождеснегу, и к промокающей в лужах обуви. К лекциям по биологии по понедельникам и лабораторным по физике — по субботам, когда никто, в общем, не хочет учиться, но приходится. И какой изверг это придумал? И ровно поэтому, — потому что мир напоминает шахматную доску, где можно ходить только определенным образом, — Арс замирает на пороге гостиной воскресным утром, когда замечает, что из-под одеяла торчит знакомая растрепанная челка, а на журнальном столике высится Вавилонская башня из разномастных колец. Антон Шастун, по-хозяйски развалившийся у него дома, — то, что должно бы уже перестать удивлять. Разве их знакомство много лет назад не началось с такого же бесцеремонного вторжения — и в квартиру, и в жизнь друг друга? Разве Антон не появился из ниоткуда, заполонив собой сразу все? Но за последнее время, когда оба будто становятся друг для друга невидимыми (а вообще-то — становится только Арсений), это вновь становится непривычным. Арс так и стоит, нервно поправляя край домашней футболки — будто кто-то может его увидеть. Разглядывает верхнюю часть лица, торчащую из-под пестрого пододеяльника. Некстати вспоминается, как они ночевали вместе: Арсений тогда отвернулся к стене, а Шаст — проснулся раньше, так что наблюдения за спящими не случилось, а теперь можно смотреть жадно, впитывая расслабленное выражение лица, длинные ресницы, забавно оттопыренные уши. Как художник, Арс знает, что человек сплошь состоит из таких мелочей, которые делают его — собой, и рассматривает любую особенность отдельно, не называя что-то плохим или хорошим. И то, что другому бы не понравилось или показалось некрасивым, вызывает у него лишь исследовательский интерес. — Сень, чего застыл? Арсений смотрит в сторону коридора, где из-за угла высовывается Попов-старший, и хмурится, пытаясь скрыть смущение. Как давно отец стоит там, успел ли заметить, что он разглядывает гостя так долго и жадно? От одной этой мысли становится плохо. — Не называй меня так! — возмущается он шепотом. Обращение «Сеня» действительно бесит — Арс позволяет это лишь родителям, да и то потому, что отучить так и не может, но сейчас он реагирует слишком остро, только бы сместить фокус внимания с того, как неприлично он застыл над спящим Антоном. — А ты не мешай человеку спать! — так же яростно шепчет мужчина. — Шагай на кухню. Последняя фраза, хоть и похожа на какой-то приказ, Арсения не смущает. Он давно понял, что его, вне зависимости от стиля общения, все-таки любят, хотя иногда, как и положено любому подростку, сомневается в этом факте. Он закатывает глаза, но все-таки крадется на цыпочках и бесшумно закрывает за собой дверь на кухню. Тарелка с бесхитростным завтраком возникает перед ним буквально через секунду. Арс дует на омлет, а сам — смотрит на маму, прищурившись, точно лис, и вопрос сам срывается с губ. — Что он здесь делает? — Антон — друг семьи, — отвечает она так, будто Арсений пытался оспорить именно этот факт. — Да знаю я. Конкретно сегодня — что? Отец пожимает плечами. — Устал человек, так бывает. А захочет рассказать больше, так обязательно поделится. Намек прозрачный: не лезь дальше. Арс так и не понимает, в курсе ли его родители, что происходит в жизни у Шастуна, или «захочет — расскажет» относится и к ним тоже, а домой его пустили на чистом доверии и желании помочь вне зависимости от причин. Радость от того факта, что Антон пришел именно к нему домой, вспыхивает и исчезает почти мгновенно, сдаваясь под натиском банальной логики. Хотелось бы думать, что это он, Арсений, такой особенный, приближенный к обожаемому преподавателю, которому другие разве что не вешаются на шею, но ведь это заслуга скорее Поповых-старших, и доверился Антон именно им. Арс в этой сцене — персонаж второстепенный настолько, что не достоин упоминания. Да что там, он ведь был даже не в курсе неожиданного визита. На мгновение он думает: что, если Шаст будет игнорировать его так же, как на занятиях, и даже в гостях пройдет мимо, не поприветствовав? По позвоночнику ползет ожидаемая, но чертовски мучительная дрожь. «В какой момент это вообще стало важным?» — А знаешь, я даже рада, что Антон остался, — говорит мама будто бы в пустоту, обращаясь непонятно к кому. — Мы предлагали в начале учебного года к нам переехать, все лучше, чем в общаге этой с тараканами. И комнаты там крохотные, ну как есть клетки в зоопарке. А сейчас, глядишь, понравится ему, и задержится на подольше. — Вы предлагали что? Арсений моргает в два раза чаще положенного, пытаясь переварить неожиданную информацию. А никто не хотел с ним посоветоваться? — К нам переехать, — повторяет женщина. — Антон же одинокий, у него в Питере никого не осталось, а мы, ну… — Она запинается на полуслове. — Мы же семья, ну, почти. — То есть Антон мог бы жить с нами? — тупо спрашивает Арс, отлично понимая, что именно это ему и сказали. Но информация ворочается в голове, не желая укладываться на свое место, будто этой новости внутри него тесно. Он уже готовится к отцовским упрекам, — ох уж это фирменное «Что-то ты тормозишь, Арс», от которого мозг окончательно сворачивается в трубочку, — но Антон входит на кухню, и диалог затихает, уступая место неловкому молчанию. Тому молчанию, когда вошедший незамедлительно понимает, что речь шла именно о нем, причем в таком ключе, что в глаза не скажешь, только втихаря да за спиной. — Доброе утро, — улыбается он, по-отцовски треплет Арсения по затылку, прежде чем сесть рядом. — Вы все о своем, Таня? У Арса сил не хватает даже на то, чтобы полноценно возмутиться фамильярному обращению по имени. К этой странности он успевает привыкнуть, а вот ощущение чужих пальцев, запутавшихся в волосах, оседает в памяти эхом, вызывая непонятное, но такое родное чувство — будто его сердце укутано в теплый плед. «Он тебя помнит». — Ну, Антон, ты все знаешь, — вздыхает женщина, отворачиваясь к плите. — Омлет будешь? — и, не дожидаясь ответа, шлепает на тарелку щедрую порцию. Арсений запоздало понимает, в чем дело. Он сам — внешне взрослый не по годам, и вот уже несколько лет отмахивается от всей этой нежности, лишь изредка позволяя себе выразить чувства к родителям. А Антон — вот он, как на ладони, не спорит, когда ему выдают норму калорий на четверых, и позволяет смачно поцеловать себя в щеку. А мама и рада — выпускает наружу нереализованную нежность и едва не светится, точно настольная лампа, подкладывая еще и салат. — А я уже говорил, что мне нужно своей жизнью заниматься, — парирует Шастун с набитым ртом. — И жилье искать в том числе. У вас я осяду да так и не выберусь из зоны комфорта. — А что плохого в комфорте? — всплескивает руками женщина, но все-таки отстает: то, что Антон ест, становится аргументом. Не отвлекать же человека от завтрака? Арсений вдруг остро ощущает свою ненужность — ковыряет вилкой омлет да клюет по кусочку, без особого аппетита. Смотрит куда-то в угол стола, пытается читать заголовки на обратной стороне отцовской газеты — вот ведь, не пропускает ни выпуска, а после — долго ругается, что в стране ничего хорошего не происходит. Лучше бы подписался на паблик с котятами. — Ты чего такой грустный? Арсений, честно, совсем этого не ожидает, но Шастун тянет вперед указательный палец, невзначай касаясь кончика Арсова носа. От неожиданности он отшатывается, к горлу подступает нервный смех. Все так же, как и было лет десять назад, и эта выходка Антона в очередной раз демонстрирует, что ничего между ними не изменилось. «Как был ребенком, так и остался». — Ху… рму жевал невкусную, — неуклюже выкручивается Попов, уже готовый было произнести общеизвестную концовку фразы, но вовремя вспомнив, что, вообще-то, сидит рядом с отцом. Антон, конечно, понимает. Смеется в голос, едва не давясь омлетом. — Ну-ну, — говорит только, возвращаясь к завтраку. Арсу залезть бы под стол от смущения: недосказанный ответ звенит в голове эхом. Как же глупо получилось — теперь Шаст наверняка думает о нем еще хуже, как о человеке, который общается такими вот тупыми приколами, которые ходили среди подростков еще при Хрущеве. Хотя, с другой стороны, вряд ли его будет критиковать за неверное чувство юмора человек, который несколько дней назад рассказывал анекдоты про Вовочку. Тот вечер — их совместный вечер с рисованием плаката — представляется вдруг неожиданно ярко. Момент, когда Арсу почудилось, будто между ними нет ни препятствий, ни недомолвок, лишь удовольствие от общения — чистое, искрящее где-то под ребрами. Ему ведь тогда будто влили в грудь бутылку шампанского, которое лопалось пузырьками, щекотало нутро, и все это было похоже на микроскопические салюты. «Ага, и триумф гормональной системы, доверху накачанной дофамином». Мысли уходят куда-то совсем далеко, и он представляет, что такие моменты, общие и ценные для обоих, могли бы случаться куда чаще. Если бы Антон согласился к ним переехать, они бы общались больше, читали книги и обсуждали прочитанное. Шаст сидел бы на диване в гостиной, разложив на столике чужие проверочные работы на обгрызенных листочках, и сосредоточенно проверял бы одну за одной, высунув, по обыкновению, кончик языка. А Арс бы наблюдал из своего угла, скользил взглядом по тексту книги, и лишь изредка — по самому Антону. Даже понимая, что это не имеет отношения к реальности, остановиться Арсений уже не может. Представляет себе гребаную идиллию, семейные вечера давно женатой пары. Как Антон просыпался бы и шлепал в ванную, а потом — здесь Попов краснеет — обратно, «одетый» лишь в полотенце. «Ага, блять, и целовались бы в туалете», — мгновенно отзывается язвительный внутренний голос. Как же все-таки удобно, когда можешь сам разнести весь свой идеализм в пух и прах. Так хочется верить, что все это — лишь наваждение. Что он разово поехал крышей, сошел с ума от мимолетного общения с человеком, который игнорировал его всю прошедшую неделю. Скучал — и потому идеализировал донельзя. Разве не так работает человеческая психика? И все абсолютно нормально и ожидаемо, а в его собственных чувствах нет темных пятен, в которые и наступить страшно — потом не отмоешься. — У вас есть какие-то планы на день? Может, отдохнем вместе? — спрашивает мама, и Арс понимает: попал. Он в целом готов послать к черту все планы, и Катю с ее разговорами по душам, и Эда, и недописанный реферат — только бы выцепить у вселенной еще несколько счастливых часов с Шастом. Так было десять лет назад, так это работает и сейчас, вот только Антон отмахивается первым, и мимолетная надежда летит к черту. Арса будто по носу щелкает, показав, что вот так делать не нужно. — Я тоже не могу, — торопливо говорит он, будто и не хотел секунду назад остаться. — Обещал к Кате в общагу заехать. — Эта общага… — ворчит Попов-старший. — У вас там все хорошо? А то знаю я, какой контингент там собирается. Арс, не сдержавшись, фыркает. — Это общежитие, а не тюрьма. Там не уголовники сидят, а просто живут те, кто из других городов приехал. — Ну да… — неубедительно качает головой мужчина. — Не обвели бы тебя вокруг пальца. Арсений медленно закипает. Ему, в общем, все понятно: после того, что он пережил, любой родитель вскинулся бы на защиту ребенка, и логично, что новые люди в его окружении вызывают у отца интерес. Хотелось бы сказать, что он в друзьях уверен на двести процентов — но Арс заранее понимает, что услышит в ответ. Что в тех людях он был уверен тоже, а теперь ему якобы нельзя доверять. — Арсюш, папа просто заботится, — вклинивается мать, и от очередного дурацкого прозвища становится еще хуже. Зачем, спрашивается, давать сыну красивое имя, чтобы потом так нагло его коверкать? — Да ладно вам, — улыбается Антон, и удивительным образом от одной этой фразы посмурневшие лица родителей чуть разглаживаются. — Я знаю всю группу Арса, включая его друзей. У меня буквально есть на них характеристики, — смеется тихо, и Арсению кажется, что за один этот смешок он мог бы в человеке пропасть. — Нормальные ребята, мне тоже нравится проводить с ними время. Попов одновременно и рад, и обижен. Мысль о том, что его словам здесь не верят, а вот рекомендациям Шаста — да, заставляет печально вздохнуть, но, с другой стороны, на войне все средства хороши. И если от него отвяжутся со своими опасениями, то почему нет? — Мы как раз с некоторыми из них собирались выехать на природу, — продолжает Шастун после небольшой паузы. — На следующей неделе капитальный снегопад обещают. — Вы… что? — переспрашивает Арсений, почему-то уверенный, что Антон ляпнул это лишь для успокоения. Какой еще, к черту, выезд на природу? — Выезд на природу, — медленно, точно разговаривая с дурачком, повторяет куратор. — Парни из общаги предложили, вроде как активный отдых, ну и… — Но мы же не в школе! Скажи еще, на экскурсию всех соберешь. Арс реагирует чересчур бурно, это заметно и по странному взгляду отца, и по недоумению в глазах напротив, но… Бесит же совершенно! Антон собирается ехать на какую-то там природу с его группой, а сам Арсений даже не в курсе? Его не позвали — да что там, наверняка и не вспомнили, и он чувствует, как мнимое преимущество утекает сквозь пальцы. Скоро его Антон будет проводить куда больше времени с другими студентами, а то и забудет дорогу в дом Поповых. — А это и не от колледжа, — резонно возражает Антон. — Просто собрались и поехали, все взрослые люди. И — пожимает плечами так, будто в происходящем нет ничего необычного. — Я еду, — безапелляционно сообщает Арсений, вынуждая Шастуна посмотреть на него исподлобья. — Куда? На природу? — фыркает он. — Поясняю, там, возможно, нет интернета, спать придется в палатках, а в туалет ходить в кусты. А на улице минус! — И что? Арсений делает хорошую мину при плохой игре. Аргументы у Антона действительно весомые, а он — та еще нежная снежинка. Черт, серьезно, туалет в кустах? Но не оставлять же Шастуна на растерзание одногруппникам, которые наверняка подружатся с куратором еще больше, пока сам Арс будет тухнуть дома с книгой. — Я не буду брать за тебя ответственность. — В Антоновом голосе звучат строгие учительские нотки. — И тебе будет некомфортно, я же знаю. От последней фразы внутри теплеет: так хочется верить, что Шаст заботится о нем, дураке, но он, скорее всего, просто хочет избежать лишних проблем и не бегать вокруг одного-единственного студента оба дня кряду. — Ты и не берешь за меня ответственность, как и за других, сам говорил, — отвечает Арс уже из чистого упрямства. — И родители меня с тобой отпустят, они абсолютно в тебе уверены… как в педагоге. Да, мам? — оборачивается, всем своим видом умоляя ответить правильно. — Конечно, доверяем! — без тени сомнения говорит женщина, и Арс, не сдержавшись, показывает педагогу язык. — Еще бы ты сам себе доверял… — тихо вздыхает Антон, но победу в споре все-таки уступает. — Ладно, поедем, горе ты луковое. Подробности позже расскажу, или у своих спросишь.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Обычно успокаивающее, сегодня присутствие Шастуна почему-то лишь распаляет, выворачивая наизнанку напряженные нервы, и Арс почти счастлив, когда удается вырваться из цепкой семейной хватки. Антон оборачивается ему вслед, отрываясь от мирной беседы с родителями, и предлагает подвезти минут через двадцать, но это, кажется, уже слишком. На сегодня — хватит впечатлений. Поэтому Арс выбегает поскорее, делая вид, что страшно торопится, только бы не столкнуться с куратором, не оказаться наедине в салоне гребаной «Камри», которая кажется теперь тюрьмой. Он и сам не замечает, как полярно меняется мировоззрение. От «да, давай проводить вместе больше времени» — до «иди на хрен, катись сам на своей машине, а я лучше под дождем прогуляюсь». От «я хочу с тобой дружить» — до «ну и катись, дружи со своими студентами, а я клал на тебя большой и толстый». От «мы были друзьями, давай продолжим» — до «прикоснись ко мне, пожалуйста, снова». Это выматывает, мир будто сужается до одной точки, и Арсений оттаскивает себя за уши, сознательно вынуждая общаться с другими, видеть разное, а не переваривать раз за разом одни и те же отравляющие изнутри мысли. Жаль, вселенная, пошатнувшись, так и не встает на свое место, и все кажется каким-то странным — но и так можно жить. К Кате заваливается с мороза, спотыкается о порог, роняет пакет с купленными по пути шоколадками. — С миндалем, с изюмом, соленая карамель и еще какая-то ересь, забыл уже, — комментирует он, изящно удерживаясь за стену. Варнава смотрит на него, как на сумасшедшего, но все-таки впускает внутрь и доверительно хлопает ладонью по кровати — садись, мол. Арсений чувствует себя дома — куда сильнее, чем час назад было в собственной квартире. А может, это лично Катина аура — та привычно звонко чмокает его в щеку, скорее пытаясь подражать девичьим привычкам, чем испытывая необходимость сделать это на самом деле. Арсению это не то чтобы понятно — зачем пытаться влезть в чужую шкуру и привить себе те черты характера, которым не соответствуешь? — но он не лезет, пока не спросят. Вполне возможно и логично предположить, что его мнение может быть ненужным. — Ну, рассказывай, — говорит он, наблюдая за тем, как Варнава распаковывает первую шоколадку, осторожно пробует на зуб. — А? — Ты попросила прийти и купить дохрена сладостей. Очевидно, у нас вечер страданий?.. — наполовину утверждает, наполовину спрашивает Арс. — А Эд не пришел, потому что не может полноценно ныть, как мы с тобой? — Эд не пришел, потому что не смог отлепить свой член от чужой задницы, — усмехается девушка. — И ты первый рассказывай. Сам же пришел с таким видом, будто… «…будто наш куратор ночевал у меня дома, а я стоял и как придурок пялился на родинку у него на носу и волнистую челку». — Ты знала, что наши в поход собрались? — невзначай говорит он, догадываясь, что Катя вряд ли сделает вывод о его влюбленности в Шастуна. — Во главе с… — С Антоном Андреевичем, ага. — Варнава отвечает так, будто это очевидный, мать его, факт, и вопрос о том, какого хрена ему никто не сказал, застывает у Арса на языке. — Я не поеду, запарно слишком, и Эд вроде не едет, у него свои дела теперь. Так что мы предположили, что и тебе будет неинтересно. «Ну заебись», — проносится в голове Попова, и он едва сдерживается, чтобы не высказать это подруге. В конце концов, ее выводы понятны и закономерны. Конечно, Арсению был бы не интересен дурацкий поход, и он не хотел бы об этом непременно узнать, если бы не одно «но». — А я как раз хотел бы поехать, — бросает Арс так, будто он всегда был любителем выездов на природу. — Коллектив, все такое… — Ты даже по именам всех до сих пор не знаешь! — парирует Катя. Она смотрит с хитрым прищуром, чуть наклонив голову вбок, и явно пытается разгадать причину его интереса, но даже в самых смелых мечтах не может докопаться до истины. Арсению кажется, что она вот-вот начнет перечислять тех, кто поедет, чтобы узнать, за кем же он готов бежать на край света, но даже тогда до Антона не доберется. А он уже готов соврать, что едет ради какой-нибудь девчонки, да пусть даже парня — кого угодно, кроме, блять, педагога. «Потому что это — сущий пиздец». Но подруга, будто почувствовав, что лезет, куда не звали, не развивает тему. Только пожимает плечами, отгрызает кусок от шоколадки — прямо так, не разламывая, — и ложится, вытянув по-модельному длинные ноги. Арсений в очередной раз замечает, что Катя — красивая. Нет, он, конечно, знал и понимал это раньше, видел заинтересованные взгляды парней из параллели, готовых буквально на мечах драться за такую девушку — вот только и она не выглядит счастливой. — А у тебя что? — спрашивает он, укладываясь рядом, плечом к плечу. Варнава поворачивает к нему голову. — У тебя было такое, что тебе кто-то нравится, а он тебя совершенно не замечает? У Арсения невольно вырывается нервный смешок. — Это ты к чему? — А если и замечает, — продолжает она, начисто проигнорировав вопрос, — то как-то не то и не так, или общаться не хочет, или еще какая-то срань происходит, о которой даже подумать не можешь. — Секундная пауза. Тихий вздох. — И рассказать тоже не можешь… — Ты не представляешь, насколько понимаю, — чересчур пылко отвечает Арсений, отчего Катя кидает на него заинтересованный взгляд. — Ну, у меня были такие ситуации… раньше. — Он неопределенно машет ладонью и наспех переводит тему. — А ты… Ты о ком-то конкретном? Когда успела? Последний вопрос — насмешливый, дурацкий — срывается с губ прежде, чем он успевает осознать смысл. Они и дружат-то не так долго, но Арс самоуверенно думал, что круг общения у них примерно одинаков, а теперь Катя вздыхает по какому-то идиоту, о котором никто понятия не имеет. И, судя по всему, происходит это не первый день. Арсений, даже понимая, что никто не обязан рассказывать ему вообще все, немного чувствует себя одураченным. С другой стороны, она-то все же решила поделиться, а вот он сам, видимо, унесет тайну своей нелепой влюбленности в могилу. Ведь одно дело — совершить каминг-аут перед друзьями, совсем другое — рассказать, что залипал на их общего педагога. — Да так. Варнава ведет плечом, тянется за очередной порцией шоколадки. Арсению хочется пошутить, мол, вот же ведьма, ест и не толстеет, но это кажется неуместным. Комната сама собой затягивается тоской, точно небо — липкими серыми тучами. Слишком много разбитых сердец на один кубический сантиметр пространства. — Но ты же замечательная! — говорит он так искренне, как только возможно. — Может, этот твой придурок не успел этого разглядеть? Я еще не видел парня, который не смотрел бы тебе в рот. Катя смеется. Тихо, с какой-то особенной тоской, и Арс одновременно печалится за подругу и извращенно радуется, что он такой — не один. Иногда приятно просто узнать, что у кого-то еще едет крыша похожим образом, и неважно, какими разными личностями вы при этом являетесь. — Дело же не в этом, — возражает она, без особого, впрочем, энтузиазма. — Ты можешь быть ну просто охуенным, говорить на десяти языках и вышивать крестиком, да хоть спасать африканских детей от голода. И при этом тебя не полюбят, потому что… Ну потому что вот так. Все. Нет в этом никакой логики. У Арсения эти слова вызывают едва заметный зуд где-то под ребрами. Вспоминается язвительный разговор с Шастуном, который пылко рассказывал, как ему хочется помогать пропащим душам, нести вечное, доброе и светлое. Делает ли это его хорошим человеком? Однозначно. Любил бы Арс его и без этого? Конечно, да. Смог бы полюбить кого-то еще за факт помощи детям? Наверняка нет. «А жаль». Он и сам не замечает, как этот глагол — «любить» — прописывается в мыслях напротив имени «Антон». Даже привыкать не приходится: он любил Шаста еще ребенком, пусть и по-дружески, по-семейному, но так чисто и искренне. И, конечно, был привязан, как привязывается дошкольник к значимому для себя взрослому. Теперь в эту любовь замешиваются новые непонятные компоненты, но суть остается, и это, пожалуй, проще, чем полюбить какого-то препода с первого взгляда — и одновременно сложнее. — А твой что? — спрашивает Катя, уютно укладывая голову на Арсово плечо. — Ну… Мы общаемся иногда, — начинает он осторожно, стараясь не выдать ничего, указывающего на Антона. Удобно: каждый новый факт лишь уводит Варнаву от этой мысли. — И знакомы давно, практически с самого детства, только это ничего не меняет. Может, он поэтому и смотрит на меня, как на ребенка, а дальше — никак. «Ну да. Или, например, потому, что он старше тебя на неприличное число лет и когда-то менял тебе подгузники». В последнем Арс, впрочем, не уверен, и уж точно не хочет знать наверняка. — Перевести общение в новую плоскость? Ну, поставить в такие условия, чтоб этот великий слепой прозрел? Арсений грустно смеется. Это звучит настолько нелепо, неприменимо к их с Антоном общению — он представляет, как дефилирует перед куратором в нижнем белье и чулках, призывая к немедленному сексу, или подмигивает со своей задней парты и провокационно облизывает кончик карандаша. — Есть идеи? — спрашивает, потому что собственная фантазия явно зашла в тупик, и каждый следующий вариант все больше подходит для выступления в цирке. — Поцелуй его. — Катя смотрит на него снизу вверх, хитро улыбаясь. — Согласись, ситуация довольно однозначная, и сразу будет понятно, что да как. Арс давится воздухом. Стоит только представить, что он действительно может поцеловать Антона, и тошнота подступает к горлу. Он может представить процесс до мелочей — в три шага преодолеть расстояние между ними, приподняться на носочки, закрыть глаза… Звучит просто — и вместе с тем производит эффект взорвавшейся бомбы даже в воображении. — У тебя сердце колотится, что пиздец, — комментирует Катя, отодвигаясь. — Мне как будто в ухо стреляли. — А ты своего целовать пробовала? Девушка кривится так, будто ее неожиданно накрывает зубной болью. Сводит брови, жмурится так смешно, а уже через секунду — вновь весела и смешлива. Вопрос о том, сколько еще она скрывает за милой улыбкой, застревает на языке. Это ведь нормально — не знать чего-то о человеке, с которым знаком несколько месяцев. — Даже представить себе этого не могу, — наконец говорит она. — Там и так понятно, что нахрен не сдалось. Просто поверь, это… Ну, я скорее труп воскресить смогу, чем этот человек обратит на меня внимание. Тупая подростковая драма. Арсений всегда называл такие разговоры не иначе как размазыванием соплей — не потому, что он весь такой бессердечный, но какой смысл обсуждать настолько бессмысленные вещи? От нытья ничего не изменится, и куда полезнее принять реальность, как есть, чем копаться в себе и искать причины, почему все сложилось именно так. Особенно если дело касается влюбленности, которая в принципе не признает логики. А теперь ему и самому хочется — не жаловаться даже, но вытряхнуть наболевшее. Внутри тлеет надежда, что этот разговор поможет разложить все по полочкам, покажет ситуацию с иной стороны, и магическим образом найдется выход из этого лабиринта. Или хотя бы появится человек, понимающий и поддерживающий, в чье плечо можно уткнуться и завыть, если станет совсем невыносимо. «Если уже не стало». — Вот и моему это нахрен не нужно, — признается Арсений не столько Кате, сколько самому себе. — Реально, все объясняется намного проще. Ему тупо не нужно. Он словно перекатывает фразу на языке, пробуя на вкус. Если бы слова могли пахнуть, эти пахли бы сигаретным дымом, химическим запахом растворителя для акрила и той самой паленой водкой, что уложила его в постель к Антону. Кто знал, что после этого захочется попасть туда в совершенно другом смысле — хотя об этом Арсений как раз не думает, все больше о разговорах да совместных хобби, и это внушает надежду, что он не влюблен, а просто хочет быть хорошим другом. Оба замолкают, варятся в тишине. Катя лениво поглаживает его по боку, и Арс думает, что нужно, черт возьми, ценить то, что у него есть. Да, Антон вряд ли кинется ему на шею, зато у него наконец появляются друзья — такие, с которыми и напиться до состояния нестояния, и поговорить по душам, зная, что это не используют во вред. Сейчас и Эд, и Катя встраиваются в его мир, и начинает казаться, будто так было всегда — огромная ошибка, ведь, принимая как должное, можно перестать радоваться и ценить. И он возвращает подруге нехитрую ласку, почесывает за ухом, а та фырчит и просит не портить прическу — но подставляется все равно. — Почему мы не могли просто полюбить друг друга? — спрашивает она, нарушая затянувшееся, но такое уютное молчание. Арсений думает над ответом недолго. — Я — гей, а у тебя какая отмазка? — и даже не замечает, как легко эта фраза срывается с языка. Человек, который зарекся говорить хоть кому-то о своей ориентации, а эта девчонка, смотри-ка, влезает в сердце без стука и вызывает стопроцентное доверие. Арс вдруг думает, что, да, любить Катю было бы просто. Они бы лежали так же, поддерживали друг друга во всем и ставили общие цели, учились бы, обмениваясь конспектами, и проводили выходные то у него, то у нее дома. Словом, ничего бы не изменилось — разве что добавились бы поцелуи и все остальное, присущее лишь парам. И это наверняка было бы хорошо. А главное — он не лежал бы сейчас, думая зачем-то об Антоне. — А я дура, — наконец вздыхает Варнава, глядя в потолок. — Ты себе представить не можешь, насколько. Арсений не отвечает, но думает, что, если бы они соревновались в глупости и неуместности своих симпатий, он наверняка бы выиграл.