На птичьих правах

ты подбросил камеру в воздух и она снимает звезды, и она снимает небо… ты так хотел зафиксировать вечность.

— А микроавтобус — это типа маршрутка такая? — щурится Арсений, вглядываясь куда-то за горизонт. Эд топчется рядом, похожий на пингвина-переростка: пуховик ниже колена и длинный шарф, как у четвертого Доктора. Арс знает это наверняка: Катя говорила про это с неделю, в красках описывая, чего стоило достать именно такой шарф, и как она пересчитывала каждую полосочку, чтобы убедиться в его подлинности. Арс не знает, чему удивляться больше — такой сильной любви или тому факту, что Эд в принципе смотрит Доктора, так еще и цитирует наизусть, особенно если напьется. Не совсем то, чего ожидаешь от парня с татуировками по всему телу, включая лицо. — Ну, только удобная, — отвечает Выграновский, приспустив драгоценный шарф. Забавно, как меняется впечатление о людях, если их просто переодеть. Арс стоит в небольшой, но все-таки толпе одногруппников — собралось их человек восемь, не считая самого Антона, и это уже нонсенс, ведь… кому вообще нужно ехать в лес осенью, еще и с ночевкой? Но народ собирается шустро и относится, видимо, серьезно: все, включая девчонок-модниц, одеты тепло и надежно, а у кого-то за спиной даже виднеются походные рюкзаки. Арсению — не понять. Самый длительный поход в его жизни случился, когда он забыл проездной у Эда на тумбочке и тащился домой пешком аж несколько километров, да и то — в уютном сентябре, по вымощенным, на минуточку, тротуарам, в историческом центре города. И то — заебался настолько, что домой приполз с высунутым языком. А здесь — осенний лес, палатки и радужная перспектива срать в кустах. Сплошной восторг. И если с ним все понятно, то с остальными — действительно загадка. Нет, Арс слышит, как девчонки за спиной шепчутся про соблазнение куратора, но только смеется ехидно: попробуйте, учитывая, что одеты вы — точно как бабки, с платками и в сапогах-дутиках, а скоро к этой красоте прибавятся еще и растрепанные волосы, и раскрасневшиеся лица. О том, что и сам похож на бомжа, с трудом отбившего старую потертую куртку в войне у мусорных баков, Арсений старается не думать. Встречают его буквально с почестями. Оказывается, что Арсения не было в чате ВКонтакте, где ребята собирались и решали, кто что возьмет, и приходится врать, что узнал о поездке в последний момент от Эда. Это правда наполовину: Выграновский действительно зовет его, но в четверг, а Антон — в предыдущее воскресенье, и это необъяснимо греет душу. Арсений еще никуда не поехал, но уже устал, зато можно утешать себя, мол, Антон его выделил и пригласил лично. И старательно делать вид, что его пригласили, а не он напросился. Когда тот самый микроавтобус все-таки подъезжает к месту встречи, Арсений тяжко вздыхает. В его романтических фантазиях они все ехали отдельно, а лично он — на пассажирском сиденье в Антоновой «Камри». До места стоянки — часа полтора пути, и это время они провели бы, болтая о жизни и распевая дурацкие песни. В процессе Антон обязательно осознал бы, как сильно влюблен, и их отношения сдвинулись бы с мертвой точки, и все было бы хорошо. Вместо этого Шаст приезжает на чем-то, действительно похожем на маршрутку, — Арс удивляется, откуда у него вообще есть права нужной категории, — и громко объявляет, что, если кто-то передумал, есть последняя возможность отказаться. Смотрит, конечно, именно на Попова, прожигает взглядом, но Арсений упорно молчит. Собрался — значит, нужно ехать, и неважно, если тебя не особо-то хотят видеть. «В конце концов, можно просто хорошо отдохнуть», — успокаивает себя он в пути, когда чертов автомобиль трясется на кочках и где-то в багажном отсеке звенит что-то металлическое. Вся глубина трагедии доходит до Арсения тем быстрее, чем дальше они от города: Эд сопит на плече, слушая музыку через один наушник, ребята поют песни, кажется, Моргенштерна. Арс чувствует себя чужим на этом празднике жизни — а ведь еще даже не поставили лагерь. В голове мелькают все новые препятствия для нормальной жизни: нет розеток, нет туалетов, нет кровати, нет ночника для чтения, даже книги с собой — и то нет. Куча одногруппников, с которыми придется конкурировать за внимание Шастуна, и не факт, что получится. От всего этого неиронично хочется плакать. Вот забавно будет, если он влез в эту авантюру зря, а с Антоном не получится перекинуться и парой слов. «Влюбленный придурок». Это совершенно непостижимый для Арса факт, но остальным, кажется, даже весело. Когда они приезжают на площадку для кемпинга, ребята вываливаются врассыпную, вслух восхищаясь природой. Даже Эд — и тот несется за ближайшую сосну, правда, чтобы покурить быстрее. Арсений же тормозит, до последнего оставаясь в салоне. — Что-то не так? — ожидаемо спрашивает Антон. Арсу не хочется думать, что он засиделся, чтобы привлечь внимание куратора — это было бы слишком смешно, слишком по-детски глупо. Он, конечно, куда выше этого. — На самом деле… — тянет он, растирая подмерзшие от сквозняка руки. — На самом деле я рад, что здесь есть площадка. Хрен знает, что это такое, но звучит уже лучше, чем чистое поле. — Мы все еще спим в палатках, — напоминает Шаст, выволакивая из-под задних сидений объемные пакеты, и, воровато обернувшись, добавляет: — Кстати, скажи спасибо отцу за палатки, очень выручил. — Откуда у нас… — начинает Арсений, но замолкает на полуслове. Во-первых, Антон уходит разгружать пакеты, во-вторых — он и сам вспоминает, откуда. Безумная папина идея, мол, поездка на природу поможет им сблизиться, тогда рухнула карточным домиком: родители переругались еще на стадии выбора снаряжения, и каждый притащил по новенькой зимней палатке, чтобы доказать, чья лучше. Та же история повторилась с горелкой, посудой, одеждой и обувью, а после — Арс, уставший от походных войн, заявил, что никуда не поедет, и пошло все к черту. Видимо, все это барахло так и осталось лежать где-то на антресолях, а теперь, смотрите-ка, пригодилось. — Так и будешь сидеть? — спрашивает Антон, возвращаясь за очередной порцией пакетов. — Помог бы, что ли. — Никто не помогает! — по-детски аргументирует Арс, но натыкается на взгляд а-ля «Тебе что, шесть?» и все-таки вытаскивает еще какие-то вещи, послушно шагает за Шастуном, стараясь не отставать. — Слушай, а все не так плохо, — осторожно говорит он, когда оба уже выбираются из машины и выставляют пакеты стройными рядами на деревянной площадке. — Эта штука вообще похожа на беседку, даже крыша есть, и для костра место… Это же оно? — Он опасливо заглядывает в шестиугольное подобие мангала, будто оттуда может выпрыгнуть ядовитая змея. — Обращайся, пожалуйста, по имени-отчеству, не нужно фамильярничать, — просит Антон. — То, что я с вами поехал, не значит, что мы подружки. Арсений закатывает глаза. Умом он понимает, что эта реплика — спектакль для возможной публики, но сам факт того, что его осаждают так резко, вызывает слабый укол где-то в районе сердца. На мгновение ему кажется, что его Шастун, тот, что сидит на кухне по утрам, ест мамин борщ, рассказывает про жизнь в Воронеже — просто выдумка, сказка, и есть только Антон-куратор со строгим взглядом, раздающий налево и направо инструкции. — Есть, сэр, — бормочет он себе под нос и тут же бесится, что обиду свою сдержать не может — эмоции так и хлещут фонтаном, жаль, не такие, как хотелось бы. — Ну конечно, я бы не повез студентов в чистый лес, — рассказывает Антон, шагая рядом за очередной порцией вещей. — Тут и поселок недалеко, больница есть. Но туалета не построили, не соврал. И еду придется на костре готовить. — И снег топить, ага! — Не, мы воду взяли, там, сбоку, глянь, в багажном отсеке. Арсений закатывает глаза. И к кому здесь нужно подходить с табличкой «Сарказм»? Ему действительно начинает казаться, что он приехал исключительно как обслуга. Пока одногруппники носятся по лесу, заранее делая с десяток фото для Инстаграма, он таскает гребаные мешки да коробки — куда столько, на два-то дня! — и это было бы совсем плохо, если бы рядом не было Шастуна. А так — он не жалуется даже, еще и недовольно пыхтит, когда Эд возвращается и принимается помогать. При нем Антон вновь превращается в мима и объясняется исключительно жестами — это теперь всегда так будет? Справедливость восстанавливается, когда ребята кидаются ставить палатки. Антон командует ими, точно личной армией, с точностью до секунды выверяя каждое действие, и Арс, решив, что уже отработал, сбегает в машину. Микроавтобус пока не закрыт, а мобильник не разрядился, и он неосмотрительно тратит почти весь заряд, надеясь, что Шаст вечером включит аккумулятор. «Если он вообще с тобой заговорит». Самое обидное — с остальными Антон общается нормально. Смеется над чем-то, отвечает на вопросы о жизни, хоть и расставляет границы, обрубая неподходящие темы на корню. Арсений наблюдает за ними, выползая из своего убежища, замирает на подножке у двери, но Шаст, едва заметив его, тут же начинает говорить тише. Происходящее подозрительно напоминает блядский цирк, и Арс почти уверен в том, кто здесь главный клоун. — Ты че? — спрашивает, подкравшись, Эд, и Попов вздрагивает от неожиданности. — Хуево так? — Кивок. — Ну сидел бы дома, как Варнава… Зачем поперся, ты ж фиалка нежная? Арсений ведет плечом. Не говорить же правду: подумал, что неплохо бы соблазнить куратора, пока есть шанс. — На, держи. — Выграновский достает из внутреннего кармана блестящую фляжку и, заслонив друга плечом, протягивает ее вперед. — Согреешься хоть. Арс рассчитывает на теплый чай — ну ладно, зная Эда, на вино или пиво, — но горло обжигает что-то, похожее на коньяк. Он откашливается, матерится чересчур громко, так что Марина Кравец оборачивается, смотрит пристально да шепчет что-то на ухо подруге, но все-таки делает еще глоток, и еще, и еще. Цедит по чуть-чуть — дальше идет легче, в основном потому, что Арс к этому готов. — Спасибо, — улыбается, слизывая с губ драгоценные капли. — А ты как протащил-то? — А ты заметил обыск? — удивляется Выграновский. — Шастун, конечно, предупреждал, что запрещено, но только устно, а так… Он не любитель лапать студентов. Арсений едва сдерживается, чтобы не ляпнуть: «…к сожалению». — Осторожнее, если совсем в говно будешь, спалят. — А кто тут уже половину выдул? — фыркает Эд с такой интонацией, что у Арса алеют щеки — не то от смущения, не то от выпитого. — Все нормально будет. «Хотелось бы верить». Антон не врал, что учился в школе вожатых, — это становится ясно, когда он усаживает ребят на скамейки вокруг кострища, предлагая на выбор с десяток игр на знакомство. Очень хочется съязвить, мол, все здесь уже знакомы, но Арс заранее понимает, что не найдет поддержки. Комиссаренко и Бебур по просьбе куратора высыпают уголь вперемешку с хворостом, заливают все это жидкостью для розжига, и вот уже в центре круга весело пляшут языки пламени. Девчонки садятся поближе к Антону, жмутся с обоих боков, хотя места — предостаточно, тянут к огню ладони и расплываются в синхронных улыбках, когда Шаст предупреждает об осторожности. Они действительно уже взрослые. От внимания Попова не скрывается, что кто-то бегает покурить на скрытой от чужих глаз поляне, а Щербаков вовсю шутит про ночной визит в девичью палатку, но умолкает под строгим преподавательским взглядом. И все-таки кое-что не меняется с самого детства, и в игру все включаются с завидным энтузиазмом. — Вы бы математикой так интересовались, — ласково журит их Шаст, но тут же меняет тему, переключаясь на правила игры в «Крокодил». — Да мы все и так знаем, — машет рукой Коммисаренко, и игра начинается. Это оказывается на удивление забавно. Один за одним студенты выходят из импровизированной беседки — в центре круга, вокруг огня, вертеться все-таки не рискуют, — и показывают по большей части персонажей из фильмов и мультиков. Каждый хочет вести — то ли чтобы согреться, то ли чтобы выслужиться перед куратором, который, к слову, чаще молчит, лишь изредка вбрасывая предположения. Арсению кажется, будто тот специально говорит полную ерунду, чтобы не угадать, но догадки остаются лишь догадками. Игра становится сложнее еще и потому, что в зимней одежде — не развернешься. Народ, не знающий, чего ждать от этого похода, одевается теплее положенного. День выдается хоть и морозный, но безветренный и сухой, и ребята, распаленные жаром костра и игровыми перебежками, поочередно скидывают шапки и шарфы, но пухлые куртки все еще сковывают движения, мешая показать все правильно. Арсений, отбросив стеснение, отыгрывает Беззубика — смеются все, но Бебур, отгадав, одобрительно хлопает его по плечу, и это придает сил. Выпитый на голодный желудок коньяк также бодрит, придавая смелости, и вскоре сообразительный Арс выходит на каждый второй ход, демонстрируя самых разных персонажей. Лишь когда Эд, заржав, как лошадь, загадывает Элио из «Назови меня своим именем», он яростным шепотом просит поменять персонажа и так же тихо, чтобы никто не услышал, посылает друга нахуй. Выграновский отзывается смешливым «Сам иди» и ржет уже в голос, но задание все-таки меняет, и игра продолжается вновь. Он не знает точно, сколько проходит времени, прежде чем Шаст тормозит их и предлагает перерыв на обед. Замечает только, что как-то разыгрался, отвлекся на чужие шарады, и все это время — вот это прогресс! — почти не думал о том, как бы зацепить Антона. Должно быть, это и называется «заниматься своей жизнью» — Арсений занимался ею до недавнего времени, а после — напрочь утонул в мыслях о старом-новом кураторе, а теперь вот приходится возвращаться. Терпения хватает ненадолго. Умиротворенный, Арс тащит бутерброд из общей кучи съестного, краем глаза наблюдая за Шастуном — тот носится к машине и обратно, видимо, сообразив, что что-то забыли, пока остальные сидят у костра. Арс подозревает, что выпил не только он — ребята раскраснелись, шутят звеняще пошло, а Кравец даже позволяет себе присвистнуть, когда Шастун наклоняется над одним из пакетов, выставив на обозрение худой зад. — На-а-адь, — тянет она, пихая соседку локтем, дождавшись, пока тот вновь окажется достаточно далеко. — Что думаешь, если реально залезть к пацанам в палатку? А там и раздеться… — Залезай, залезай, — ржет Эд. — Что смотришь? Вы бы еще громче шептались. Теперь уже смеются все. — Наденька, — начинает Бебур, и народ затихает в ожидании. — Не хочу тебя расстраивать, но спим мы в спальниках, и если рискнешь раздеться, то твоя симпатичная попка… — Ой, завались! — грубо обрывает его Марина, но все-таки затихает, так и продолжая сверлить Антона взглядом. Арсению — тошно. Кравец хочется оттаскать за волосы и утопить в ближайшем болоте — даром что он пацифист, выращенный с установкой о том, что девочек нельзя бить. Он и не собирается ведь, но мысленно издевается над девчонкой, как может, а заодно и над Наденькой, что шепчет что-то Марине на ухо, но замолкает, когда Шаст появляется на горизонте. Куда хуже — что Арс узнает в их поведении себя. Он ведь тоже приехал, чтобы обратить на себя внимание Антона, и не отказался бы быть к нему ближе в этой гребаной палатке. Да, ради этого ему не нужно врать и тайком вламываться на чужую территорию, но, в общем, он такой же отчаявшийся ребенок, а со стороны наверняка выглядит жалко. Разве что в рот Шастуну не смотрит, бегает хвостиком, потащился даже в этот дурацкий поход — только бы рядом. А ведь шансов у него не больше, чем у тех же Кравец с Сысоевой. Внутренний голос от этой мысли вскидывается, пытается доказать, что, мол, они с Антоном уже ночевали вместе, куратор подвозил его на личной машине, а момент с рисованием плаката!.. — но здравый смысл доходчиво поясняет, что ничто из этого не является доказательством симпатии. Может быть, дружеской — да, и то — не факт, учитывая, что в последние несколько дней Арс был для Шастуна пустым местом. Наденьке он хотя бы улыбается, а Марину — Арсений видел! — придерживал за поясницу, чтоб не упала. Но как же все это мерзко, мелочно и нелепо. Ему самому от себя противно и очень хочется убежать, вот только, куда бы ты ни пошел, ты берешь с собой себя. Арс давится этими мыслями, отчего аппетит пропадает совершенно, и он так и сидит, хлопая ресницами, пока остальные обедают, и игнорирует пристальный взгляд Шастуна. Кажется, стоит лишь посмотреть — и так легко провалиться в бездну из сомнений и самокопаний, напрочь забыв, что никому не нужна его гребаная влюбленность. Антон ведь только заботится, как и о любом другом студенте — и это еще в лучшем случае. Арсений знает: лишь дело времени, когда кто-то предложит сыграть в «Я никогда не». Так и случается: Марина вскидывается первой, по-хозяйски кладет руку на предплечье сидящего рядом Шаста, но тот делает вид, что ему нужно почесать нос, и скидывает с себя чужую ладонь. — Только, чур, Антон Андреевич, вы тоже играете, — щебечет с другого боку Надя: само очарование, особенно с двумя высокими косичками по бокам. Арсений и сам бы влюбился, и это было бы куда проще. — И отвечаете честно! Шастун молчит всего секунду. — Все играют честно? — переспрашивает он и, дождавшись кивка Марины, продолжает. — Чур, я начинаю. Кто делал это, загибает пальцы. Я никогда не пил алкоголь на выезде с собственным куратором, — и обводит всех взглядом, да так, что становится стыдно. — Ну, не играем так не играем, — ржет Бебуришвили. — Вы б как-то поэлегантнее… — Это вы б как-то поэлегантнее, за версту несет! — возмущается Антон. Арсению становится страшно. Что, если с легкой руки Эда он тоже разочаровал Шаста, добавив еще один пункт в длинный список своих недостатков? Он не то чтобы хочет показаться лучше, чем есть, но уж пьянство никогда не было ему свойственно, и Арсу не хочется, чтобы его считали алкоголиком. Но Антонов взгляд, скользнувший по нему мельком, остается теплым, и это успокаивает. Значит, не заметил — но это не значит, что Арсений не проебался. Впрочем, обижается Шаст недолго. После недолгого перерыва, когда все расходятся — кто покурить, кто действительно в туалет, — они вновь рассаживаются по кругу. Комиссаренко подкидывает угля в костер, и тот взвивается с новой силой, а чуть влажные тонкие ветки дымят сильнее положенного. — Ну хоть просто рассказать о себе можете? — спрашивает притихшая Надя и, когда Антон соглашается, растягивает губы в победной улыбке: мол, разжалобила. Арсению хочется встать и во всеуслышание заявить, что она ни при чем вовсе. Что Шаст всегда таким был — добрым, искренним, всепрощающим. Что злиться он в принципе не умеет, а после детских выходок Арса — и подавно. Что он любит свою работу, а если и ругается, то лишь потому, что переживает. Даром, что все они уже взрослые, для педагога они — дети, и отнюдь не только на бумаге. Что Антон в принципе замечательный и не заслужил влипнуть в неприятности, если кто-то из них натворит дел и втянет всю группу в беду. Арсений, конечно, молчит. Только извращенно радуется тому факту, что большинство историй уже слышал лично от самого Антона, и для него в жизни куратора хоть и остаются белые пятна, но по общению у них — такая фора, что никакая Наденька не нагонит. Сидеть они все-таки устают. Хотя костер согревает, а теплая одежда не оставляет шансов замерзнуть, включается чисто детское желание двигаться, носиться по лесу — иначе зачем приезжали? Арс в этот момент понимает Шаста, который сравнивает первокурсников с дошкольниками — кое-что действительно очень похоже. Например, дождавшись команды, они разбегаются врассыпную, начисто игнорируя длинную речь о правилах безопасности. — Ладно, здесь убиться-то негде, — говорит Антон будто бы в пустоту, но Арсений, шагающий следом, все-таки тихо смеется себе под нос. — Отличный из… вас преподаватель, с такими-то рассуждениями. Шастун обижается будто. Поджимает губы и сухо говорит: — Перед тем, как вас сюда привезти, я каждую корягу осмотрел. Ездил еще тогда, на прошлой неделе. Здесь реально безопасно, ну, если только особо одаренные споткнутся на пустом месте. — А лес? — настороженно щурится Арсений. Радостные вопли одногруппников раздаются все дальше. — Какой лес? — косится на него Шаст. — Вон там стоят две с половиной елки, так это больше упорядоченная высадка. Не все, конечно, но… А там, дальше, поселок какой-то. Пафосный до жути, так что здесь все вылизано, уж поверь. Арс оглядывается неверяще. «Две с половиной елки» похожи на уходящую вглубь горизонта чащобу — во всяком случае, просветов почти не видно. — Странно, а выглядит как дикая природа. — Ага, с колодцем, беседкой с мангалом и стоянкой для авто. И дорога расчищена, не иначе леший постарался. — Да ну… вас, — бурчит Попов обиженно, хоть и понимает, что объяснили ему по фактам и Антон стопроцентно прав. Но нельзя же быть таким идеальным, предусмотреть все на свете, везде успеть… Черт, да ему за это даже никто не заплатит! — И все это бесплатно? Арсению кажется: если он сейчас услышит, что куратор еще и оплатил это развлечение из своего кармана, Арс нарисует крошечную иконку из его фото и положит в паспорт на удачу. — Нет, конечно, — отвечает Шаст. — Мы скидывались, причем поровну. Думаешь, почему не все поехали? Говорит, главное, таким тоном, будто не думает, что кто-то мог не хотеть. Во вселенной Антона это само собой разумеется, что каждый хотел провести с ними время, и вся проблема — исключительно в деньгах. Такая самоуверенность поначалу вызывает отторжение, хотя, в общем, в ней нет ничего плохого. А судя по реакции ребят на Антона, она обоснована на все сто. — А я не скидывался… Вот же дурак! Арсу только сейчас приходит в голову простая мысль, что за развлечения платить нужно. Он-то молодец: напросился, поехал, вот только сборы пропустил, и оплату тоже. И за это вдруг становится невыносимо стыдно. — Я за тебя внес, — отвечает Антон, понижая голос до шепота. — Таня все отдала, так что не парься. И — шагает вперед, отрываясь от Арса, будто только что вспомнил, что их не должны видеть вместе. Неужели ему настолько противно? Арсений, окрыленный по большей части алкоголем, готов уже побежать следом, вот только опушка действительно маленькая, и их уединение заканчивается, когда ребята выскакивают из-за очередного дерева и, шумно смеясь, обсуждают что-то свое. — Унылая пора! Очей очарованье! — декламирует Наденька все громче да так очевидно косится на Антона, что не заметить этого невозможно. — Там было про в багрец и золото одетые леса, — тут же парирует Бебур. — Ты здесь видишь багрец и золото? Одни стволы голые. — Тебе бы все про стволы… — ржет Щербаков, но, заметив близость преподавателя, осекается и смотрит вдаль, точно наслаждаясь пейзажем. Антон этот выпад не комментирует, только отворачивается от группы, но Арсений замечает, как он закашливается, точно пытаясь скрыть смешок, а губы сами собой растягиваются в улыбке. На мгновение кажется, что Шастун и сам недалеко ушел от первого курса: так же дурачится, поддерживает подростковые тренды и смеется с нелепых шуток про члены. Должно быть, поэтому и находит общий язык с группой. «Ага, именно из-за членов». Арсений наблюдает за общим весельем отстраненно и, кажется, так и не может втянуться. Единственное, что спасает — вернувшийся откуда-то Эд, чьи мрачные шутки полностью резонируют с Арсовым состоянием, но и то — слабое утешение, с учетом сложившихся обстоятельств. Арс чувствует себя неправильным. Почему все могут веселиться, забыв даже про пресловутые гаджеты, и никому не зудит проверить какой-нибудь Инстаграм? Как находят общий язык даже те, кто в колледже общался-то не особо? Что они обсуждают таинственным шепотом, то и дело оглядываясь, не подслушивает ли кто? И какого черта Арсения на этот праздник жизни не пригласили? Он старается, чтобы его состояние не бросалось в глаза, но, кажется, все равно видно, потому что Выграновский ржет, называя его депрессивным пингвином, и за рукав тянет к костру. Там же собираются, нагулявшись, и остальные: Арс в этот раз садится прямо напротив Антона, так что можно смотреть на него через костер, и плевать, что слезятся глаза от дыма. Он ловит себя на этой мысли — и грустно улыбается сам себе. Влюбленный придурок. И на что он только рассчитывал? Пообщаться с куратором — пожалуйста, пообщался, помог с вещами и даже прогулялся бок о бок метров двести. Ну так радуйся тому, что есть. Ему бы законсервировать эти воспоминания, уложить Антонову улыбку в крошечную коробочку да носить всегда с собой, смотреть в сложные минуты жизни и помнить, что бывает что-то хорошее. Вместо этого Арсений грызет сам себя, потому что, ну — недостаточно. Какой же бред, сущая нелепость: убеждать себя, что хочешь лишь подружиться, стать ближе — по-человечески, а теперь — страдать, понимая, что и этого — мало. А чего он ждал? Что Антон прозреет, увезет его в романтическое путешествие, будет целовать, сидя у костра, а потом они займутся любовью в палатке? Как говорила Арсению бабушка: купи себе, дорогой, губозакатывательную машинку. Он сам на себя пыхтит обиженно, укладывает голову на плечо Эда, а тот, хоть и удивляется, но все-таки не двигается ни на миллиметр. Так и сидят, слушают девичий щебет, изредка прерываемый звонкими голосами парней — Арсу, честно, неважно, о чем они говорят. Главное — в Антоновом взгляде напротив мелькает пламя, и это настолько похоже на солнечные отблески на траве, что до боли напоминает лето. Летом, как известно, все кажется чуть-чуть лучше. Арсений думает: куда проще было позвать Антона в гости, поиграть в те же нелепые игры, но не находиться при этом в толпе одногруппников, которые начинают почему-то бесить — даже те, кто нравился прежде. Но тогда не было бы предлога, а сказать, мол, давай дружить, уже не прокатит — они же не в младшей группе детского сада. Арсений думает, что вообще не должен об этом думать. Когда разгорается очередной спор и всем становится слишком жарко, Антон предлагает пойти по палаткам. Вернее, в одну из них. Арс поначалу относится скептически, но вместимость, вроде бы, позволяет, и они набиваются в крошечное помещение, где оказывается даже теплее, чем он думал. — Не палатка, а гребаный замок, — присвистывает Эд, расстегивая пуховик. Они, как могут, рассаживаются по кругу, и это работает лишь потому, что такая близость никого не смущает. Девчонки буквально валяются друг на друге, а Арсений без проблем укладывает ноги на Эда — в какой-то момент эта игра начинает его забавлять. Так хочется верить, что Антон в глубине души бесится, что Арс так фривольно ведет себя с Выграновским — на самом деле, конечно, ему плевать, но Арс испытывает мрачное удовлетворение. Особенно греет душу тот факт, что всем, в общем-то, тоже пофиг: парни не отпускают шуток про голубятню, как было у Арса в школе, стоило лишь подойти к кому угодно ближе положенного, а Бебур даже повторяет его жест, утыкаясь пятками в чужое бедро. Отрицать очевидное не получается. Поездка, придуманная для сплочения коллектива, действительно работает. Шаст еще некоторое время возится снаружи, проверяя палатку, и приносит странного вида лампу, вешает в центре, отчего по лицам ребят расползаются длинные тени. Арсению, пожалуй, слишком ярко, и он сильнее жмется к Эду. С другой стороны от него сидит Наденька: на удивление, она примазывается к Попову тоже, ластится, точно кошка, но он ее игнорирует. Не хватало еще участвовать в чужих интригах. «Ага, блять, своих же хватает». В крошечном окошке, сделанном, по ощущениям, из какой-то пленки, наступление сумерек видно, как на ладони. Никто уже не достает телефоны — то ли они разрядились, то ли действительно нет необходимости, — зато Комиссаренко задает тему для беседы, вспоминая забавный случай из детства. Бебуришвили подхватывает — и они шумно спорят, обсуждая, есть ли разница между русскими и белорусскими бабушками, какие в каждой стране традиции и нравы. На обсуждении детского фольклора Арс начинает дремать. Хочется занудно спросить, какие могут быть различия, если все бабушки выросли в одном Советском союзе, но он решает, что это явно не тема для спора. Пусть сами разбираются, если так интересно. Его, видимо, действительно клонит в сон, потому что какая-то часть беседы проходит мимо. Просыпается Арсений, услышав знакомое с детства название, — моргает часто да жадно вслушивается в диалог. — Я тоже в Геленджике был, — продолжает Антон, видимо, какую-то историю. — Мы с друзьями ездили, но там часть горок была закрыта, и на эту как раз не попали. Может, к лучшему, я хоть смелым показался, когда сказал, что обязательно бы влез в эту махину… Шастун продолжает рассказывать что-то из того лета: как жили в небольшом домике, снимали напополам с другой семьей, а во дворе росло абрикосовое дерево, и повсюду бродили коты; как не спали однажды всю ночь, потому что отравились восточными сладостями с рынка; как его друг решил непременно забрать домой одного из котят, но не получилось, а почему — Антон уже и не помнит. Зато Арсений помнит прекрасно — и чертовы конфеты из сухофруктов (что там можно было испортить?!), и котенка, которого не дали приютить родители, сказав, что здесь ему лучше. И закрытую горку, на которой Антон якобы мечтал прокатиться, но — увы, ремонт. Становится одновременно тепло и грустно: теперь он хотя бы знает, что Шаст тоже помнит ту поездку, но Арс из его рассказов пропадает, и по всему получается, будто он ездил со взрослыми друзьями. И даже понимая, почему рассказ претерпел изменения, Арсений едва сдерживает обиду. Это ведь их общие воспоминания, и неважно, что сам Арс тогда пешком под стол ходил. Все равно — общие, на двоих, а не только Антона. Он пытается поймать кураторский взгляд, уловить хоть эхо былых эмоций и убедиться, что они все еще связаны, пусть даже нитью из прошлого, — но Шаст будто его избегает. Смотрит прицельно на лампу, да так, что начинают слезиться глаза — слишком ярко. Арсений в сотый, наверное, раз за последние две недели решает не виться вокруг Антона, а заняться своей гребаной жизнью. Получить наслаждение от этой поездки, сдружившись и пообщавшись с другими. Его ведь не игнорируют, напротив, Бебур то и дело пытается втянуть в разговор, а Леша поддакивает да задает все новые вопросы. Арс смиряется — честно, смиряется. Но когда Шаст выходит из палатки, не сдерживается и идет следом, отсчитав для надежности двадцать тактов и во всеуслышание объявив, что идет отлить. Он не сразу доходит до мысли, что Антон, возможно, тоже идет в туалет, и тогда их встреча будет выглядеть довольно неловкой. Но Арс крадется следом, по-кошачьи бесшумно, скрываясь за деревьями. Дожидается, пока Шаст не достанет из кармана сигаретную пачку, не вспыхнет голубоватый огонь зажигалки. Тот его, кажется, не замечает — или делает вид, что не замечает, пока Арсений не делает шаг вперед, выходя из своего укрытия. — Антон? — спрашивает едва слышно. Под ногами шуршат редкие остатки опавших листьев, тихо хлюпает грязь: видимо, почва более водянистая. — Можем поговорить? На последней фразе он шагает снова, спотыкается о выступающий из земли корень и летит вперед, упираясь ладонями в шершавую кору дерева. — Еб… — тихо матерится Шастун. — Здесь больше никого? Арсения — бесит. И вся эта шпионская ерунда, и необходимость скрываться, будто они на самом деле любовники. Было бы, из-за чего врать — подумаешь, были знакомы раньше, ничего ведь страшного! К чему так переживать? — Никого, — спокойно говорит он, но нервы уже ни к черту, и Арс стоит, ожесточенно ковыряя подсохшую ветку. — Ты меня избегаешь? Вопрос вырывается внезапно. Он бы, пожалуй, не решился спросить, но сюрреалистическая атмосфера перемножается с выпитым коньяком, рождая совершенно несвойственную ему решимость. Хочется закрыть для себя этот вопрос. Арсению надоело вариться в загадках, в собственных сомнениях, придумывать что-то. Зачем, если можно спросить напрямую? Да, страшно, но, блять, наедине с собой оставаться — уже страшнее. — Что? Антон от неожиданности давится дымом и шумно кашляет, прикрыв рот ладонью. — Ты меня избегаешь? Арсов голос тоже становится тише, интонация — неуверенней, будто он только сейчас понимает, что именно говорит. Секундный запал испаряется, оставляя после себя замешательство и какую-то глухую боль. «Ну, позориться — так по полной». — С чего ты взял? От эмоций штормит, и Арс чувствует себя котенком, попавшим в стиральную машину. Слишком сильно все меняется в считанные секунды. Теперь — слава защитным реакциям — запоздало приходит раздражение, и спокойный голос куратора начинает невероятно бесить. — Я с чего взял? — переспрашивает он, разом выливая на Антона весь запас своего сарказма. — Ты даже на уроках меня игноришь, тупо мимо смотришь, как на пустой стул! И про поездку эту не рассказал! И про Геленджик… Голос ломается будто. Детская обида, что до сих пор выплескивалась фонтаном, заканчивается — очередная смена эмоций, которую не успеваешь понять. И Антон лучше не делает: стоит недвижимо, лишь подносит к губам сигарету, на лице — звенящая пустота. У Арсения в голове эхом: «…похуй, похуй, похуй» — вопрос лишь, кому именно. — А ты бы хотел, чтобы я рассказал, как тусил там с твоей семьей? Становится стыдно. Арс не понимает, почему именно, но реагирует на интонацию: так разговаривают с неразумным щенком, когда тот нагадил на новый персидский ковер. — Арс, пойми меня правильно. Я педагог, я за всех вас отвечаю и впрягаться должен одинаково. Это не дело, если кто-то один для меня важнее, чем вся остальная группа. Я не могу… — Извини, что? — глупо переспрашивает Попов. Смысл сказанного доходит не сразу: слова долетают точно через толщу воды, откуда-то появляется шум в ушах. — Я не могу выделять любимчиков, — повторяет Шастун. Арсений ломается еще на корне «люб-». — Нельзя же на всех парах вертеться только у одного человека… — Пауза. — Даже если мне бы хотелось. Арсений молчит. Чтобы отреагировать, нужно хотя бы осознать происходящее — а с этим возникают проблемы. Он вертит Антоновы фразы в голове, поворачивает так и эдак, пытаясь найти подвох. Находит — и вгрызается в собственную обиду, отпускать не желая. — И поэтому ты решил делать вид, что меня не существует? Он поспешно отворачивается, не желая показывать по-детски поджатых губ и как он жмурится, будто пытаясь провалиться на месте. Но Шаст, кажется, успевает рассмотреть что-то в его лице, потому что делает шаг вперед, такой смешной в дутой куртке, и — Арс задерживает дыхание — обнимает его, прижимая к себе. Арсений пошатывается на тонких ногах, точно олененок, тычется носом в холодный воротник. Молчит. — Я не знал, что тебя это обижает, — наконец говорит Антон. Арс говорить в принципе не способен. Проходит время, прежде чем он отшатывается назад, неохотно выбираясь из таких теплых объятий. — Я тоже не знал, что меня это обижает, пока не обиделся, — поясняет он так, будто это совершенно очевидно. — Не боишься, что нас могут увидеть? — Это вид педагогической поддержки! — фыркает Шаст, и Арсений смеется: внезапно становится очень легко. — И я постараюсь тебя не терять из виду. — Вот уж спасибо, — ворчит Арс, пытаясь сохранить видимость адекватности, но столь быстрое решение вопроса повергает его в шок. Вот так просто? Сообщить о своих потребностях вслух — и получить счастливый конец? И зачем он страдал две гребаные недели? — Хочешь, мультик на неделе посмотрим? Антон смотрит на него, часто хлопая ресницами, и Арсению становится понятно, зачем. Во взгляде куратора — нежность, да, но такая, как бывает к маленьким детям. И он, возможно, не прочь смотреть вместе мультики, рисовать гуашью и болтать о жизни, сидя на крохотной кухне, но это их не сближает ни капли, не уменьшает возникшей пропасти. Через нее ведь перепрыгнуть нельзя, а попробуешь — переломаешь все кости и останешься там, на дне. Арсений все это понимает: он не дурак, хоть иногда и ведет себя неразумно. И все равно делает шаг, падая в заботливо приготовленные для него объятия. Сжимает пальцы на чужой спине — ткань куртки неприятно скрипит — и на мгновение замирает, улавливая крохи тепла. Потому что — нужно. Хотя бы так — нужно. — Посмотрим, — соглашается он с улыбкой и в этот момент сам себя ненавидит. Знает ведь, что задохнется от эмоций, сам себя закопает и похоронит. И будет обижаться еще сильнее, когда Шаст вновь посмотрит на него, как на неразумного, блять, младенца. Но так хотелось бы думать, что Арсу этого хватит.