На птичьих правах

гораздо раньше знал, читал, предчувствовал, предвосхищал тебя, твои шаги. какой тропой, какой строкою шел? какою тайной красотой дышал? и гигантские машины вычисляли и считали мои дни. в конечном счете все вело к тому, что мы останемся одни.

Утро вторника — липкое, морозное донельзя, настолько, что можно поверить: в Петербург приходит зима. Так невовремя, в середине календарной осени — зима. Арсений нехотя сползает с постели: липкая темнота течет по стеклам, точно смола, мрачная и густая, а за ней — посеревшие в сумерках клочья снега. Эти светлые пятна расползаются по земле, робкие, ненадежные совершенно, но снегопад не прекращается, а значит, можно предположить, что к обеду уже случится декабрь. По ту сторону стекла — мороз. Стоит лишь открыть форточку, и холод втекает внутрь: от него дрожат колени и бегут по затылку непрошеные мурашки. У Арсения внутри — жар, что-то в груди плавится, течет, застывает снова, принимая все новые формы. Кажется, даже прислонившись ладонью к собственному лбу, он может почувствовать — горячо. И это не метафора даже: он действительно ощущает себя магом огня, жаль, что сил становится только меньше, и одеяло, лежащее на плечах, ощущается неподъемным камнем. Арсений заболевает во вторник. Странно: палаточная ночь, когда спали в лесу, уложив спальники ровными рядами, случилась целых два дня назад. В масштабах болезни — целая вечность. Все вирусы, бактерии да микробы могли бы сработать сразу — или уж никогда, если не получилось скоро, но — увы и ах. Кажется, будто на рабочее начало недели его организм потратил последние силы, а теперь становится тяжело даже дойти до кухни. Босые ступни будто прилипают к линолеуму, подступает к горлу нежданная тошнота. Классе в восьмом Арс узнал про карвинг — искусство вырезания чего-либо на овощах, — и часами смотрел, как бабушка вырезает на яблоках всяких котиков да собачек. И вот сейчас это вспоминается, когда он, откашлявшись, робко зовет маму, а по горлу точно проводят острым охотничьим ножом. Боль скребется, царапается, будто пытаясь вырваться наружу. Арсений чувствует себя ребенком. Он не помнит даже, когда в последний раз брал больничный. Наверное, еще в средней школе: потом начались важные уроки, которые нельзя пропускать, а близость экзаменов подстегивала, заставляя напрочь забывать о здоровье. Он питался тогда батончиками из автоматов, что поставили чуть ли ни в каждом школьном коридоре, спал в лучшем случае по шесть часов, а приболев — пил «Колдрекс», разбавляя горячей водой из-под крана. Если, конечно, поблизости оказывался кран. А теперь — лежит. Наблюдает, как суетится вокруг него мама: той давно пора уже на работу, но она сидит на краю постели, караулит градусник, будто Арс мог бы специально приложить его к батарее. Смешно. Вспоминается, как лет в двенадцать, решив прогулять школу, начитался советов про нагревание градусника и, не подумав, плюхнул его в горячий чай. Кипяток сделал свое дело — стекло лопнуло, ртуть крошечными шариками растеклась по кружке. Отец, узнав об этом, кричал так громко, что, кажется, дрожали стекла — еще бы, надо додуматься, смыть в унитаз опасное вещество. То ли мама до сих пор об этом помнит — то ли просто заботится. Прикладывает ладонь к сыновнему лбу, точно может на глаз определить градусы, и тихо вздыхает, когда видит безапелляционные тридцать восемь. — Сегодня — дома, — комментирует, едва взглянув на температуру. Арсений смотрит недоверчиво даже. От строгого тона веет снова чем-то детским, давно забытым. Так ругалась мама, когда он, дурак, шел в садик, рассекая по сугробам, а штаны от комбинезона мерзко скрипели на всю улицу, а в ботинки все равно набивался снег. Или когда садился на санки, неуклюже толкался ногами — и съезжал на обочину, падал в сугроб, намочив и шапку, и все, что под ней. Но вот ему семнадцать, он заболел — и давно забытое ощущение детскости возвращается, словно и не исчезало никуда. — Учеба же, — вяло отмахивается Арс, даже не делая попытки встать. Слишком сонно, лениво, хорошо лежать в коконе из одеяла, приправленного сверху махровым пледом. Он напоминает сам себе впавшую в спячку гусеницу. — Какая учеба? Ты дай бог чтоб за чаем себе сходил, — еще строже говорит женщина, но в голосе — тепло. Заботится, переживает. — Лежи, я позвоню Антоше. Это «Антоша», столь неуместное и смешное, режет слух. Какой он Антоша, мужчина, которому почти тридцать, с дипломом магистранта и работой на полторы ставки? Должно быть, такой же, как и его мама, начальница отдела, для него — Танечка. Какая нелепость! Эти двое фамильярничают друг с другом, а ему — терпеть. И ведь не скажешь ни слова против — только поругаешься лишний раз, к чему это? Не так уж и часто приходится слушать эти уродские формы имен. Мама возвращается нескоро. Арс лежит: руки прижаты к телу, точно скотчем примотаны, а пальцы ног почему-то мерзнут, будто на них температуры уже не хватает. Весь жар сосредотачивается в голове, которая становится внезапно тяжелой, а внутрь — будто бетона залили. И снегопад мелькает, кружится, точно в калейдоскопе, вызывая совсем уж сюрреалистические ощущения. — Я договорилась, — коротко говорит она, поправляя одеяло. О чем и как — Арсений уже не знает. Ему остается только гадать, что мама рассказывала Антону добрых минут пятнадцать, что он отвечал ей и как это было связано с Арсом. И хотя узнать — до неприличия хочется, приходится сдерживать любопытство. — Мам! — тянет он вместо этого, прислушиваясь, как родительница хлопает дверьми, запоздало собираясь на работу. — А Антон как появился? — В смысле? Как и все люди, — недоуменно выглядывает она из коридора. — Да нет, у нас — как? — Арсений и сам понимает, что несет какую-то чушь, но ее, по крайней мере, можно будет списать на температуру. — Он же почти часть семьи. Как мы до этого докатились? Откуда-то изнутри вырывается нервный смешок. Он представляет, как сейчас мама возьмет его за руку и скажет, что Шаст на самом деле — давно потерянный родственник, а значит, Арсова глупая влюбленность — инцест в чистом виде. Как будто и так не хватает условностей и запретов. Впрочем, он не получает и этого. Мама лишь косится на него с сомнением: — Я думала, ты к нему привык. — Я к нему очень привык, — признается Арс, выделяя голосом слово «очень». — Но как-то же это у нас сложилось? Получилось так? — Арсюш… — Арсения передергивает. Опять, опять выворачивают наизнанку его красивое, статное имя. — Давай, если Антон захочет, он сам тебе расскажет, ладно? Сам понимаешь, чужие тайны… Тяжкий вздох. Ну да, он-то захочет, он-то расскажет… С того момента, как они обнялись там, в лесу, и Антон обещал обращать на него внимание, проходит три дня, за которые картина не меняется ни на йоту, и Арс не уверен, как вести себя с куратором и где пролегают границы дозволенного. Вряд ли он решится сунуться к нему с дурацкими расспросами. — А скажи еще такую вещь, — тянет он, пользуясь тем, что родительское внимание обращено к нему: а нужно было всего-то стать на пару градусов теплее положенного. — То, что мы с Антоном в одном колледже, это случайность? Или вы приставили ко мне телохранителя? Женщина молчит. Секунду, две — и Арс готов уже выползти в коридор, но она отвечает: — Мы с папой, конечно, переживали за тебя после того случая… Ужасно переживали, не скрою. — Пауза. Миллион мыслей в голове. — Но мы бы не смогли… Даже если бы и хотели, понимаешь? Как бы мы это сделали? Случайность, не больше. Да и телохранитель из Антона… Арсения что-то смущает — то ли тон, то ли мамина суетливость, то ли внезапно проснувшееся шестое чувство. Так или иначе, решить для себя, верить или нет, не получается. А может, он просто сходит с ума, а нервные нотки в материнском голосе — лишь следствие неминуемого опоздания на работу. В конце концов, есть в ее словах логика. Как бы они провернули всю эту историю с поступлением и устройством Шастуна в один колледж? — Но, признаюсь, мне это совпадение нравится, — добавляет она, уже надевая сапоги — прямо в дверном проеме. — Там на кухне заварка стоит, если захочешь горячий чай, справишься. В холодильнике лимон, меда, правда, нет, но кто думал… — Иди уже. Опоздаешь. Арсений улыбается. Храбрится, хотя перспектива провести день вот так, в одиночестве, пугает — и заняться особо нечем. Он почти уверен, что читать не сможет: буквы в словах разбегутся. Про учебу не думает даже — куда, если даже посты в Инстаграме едва умещаются в мозг, и Арс оставляет эту идею, отбрасывая смартфон куда-то между подушек. Из развлечений остается утихающая метель за окном да воспоминания, вихрем мельтешащие перед глазами, стоит только зажмуриться посильнее. В полубреду вспоминается Антон — смешной, с раскрашенными гуашью щеками, и строгий, когда принимает ответ у доски у очередного двоечника. Робкая улыбка в ответ на шутки студентов, нахмуренные во время решения сложных задач брови. Пальцы, перебирающие многочисленные браслеты. Почему именно сейчас и именно он — Арсений даже не думает. Слишком сложно. Должно быть поэтому, когда раздается стук в дверь, в первую секунду ему кажется, что это — выдумка. Выкидыш воспаленного во всех смыслах подсознания. Сколько раз он, больной, просыпался в темноту, проживал час, два, точно вляпался в череду неприятностей, узнавал плохие новости, выл, страдал — а потом это оказывалось частью кошмара? Точно кто-то там, наверху, отправил его ангела-хранителя в отпуск, чтобы скинуть на Арса недельную дозу грязи за два часа. Теперь же — наоборот. Он слышит громогласный и даже пугающий, но такой знакомый голос, где-то в глубинах постели отчаянно вибрирует телефон. В мыслях проносится одновременно: «у Антона нет моего номера» и «неужели он пришел?». В последнее верится с трудом: Арс, честно, куда охотнее поверит в ночной кошмар, чем в тот факт, что куратор приперся к нему в метель в первой половине дня. У него же дела, работа. Вот только стук не прекращается. И, кто бы ни был по ту сторону двери, нужно разобраться, пока не примчались возмущенные соседи: у женщины из квартиры слева, кажется, годовалый сын, которого, возможно, только что уложили на дневной сон. Арсению скандалов не нужно, а отчаялся он достаточно, чтобы не бояться хоть черта, притаившегося за дверью. Поэтому — идет, заглядывает в глазок; кошачья грация остается в прошлом, температурящий Арс едва не сшибает углы, и логично, что его слышат. — Открывай! — требовательно говорит голос, и Арсений как в тумане тянется к ручке, лениво думая, что нужно бы починить звонок. Антон на пороге — мокрый, со снежинками на шапке, на вороте свитера — и за воротом наверняка тоже. Арс окидывает его взглядом, надеясь, что его зрачки не напоминают по форме сердечки: после осознания своей симпатии всегда кажется, что вся правда написана у тебя на лбу. Но Шаст только топчется нетерпеливо и выпаливает: — Ну, пустишь? — И, не дожидаясь разрешения, шагает вперед, опускает на пол два неприлично огромных пакета. — Я пришел тебя навестить. — Пауза. — И поссать, желательно… Арсений смеется. Взрослый мужчина, преподаватель, а при упоминании таких банальных физиологических деталей краснеет, как школьник — его мгновенно выдают вспыхнувшие уши. Мысли некстати перескакивают на то, как Шастун обсуждает секс: так же запинается и смотрит в пол? Или говорит об этом куда смелее? И это явно не то, о чем нужно думать в такой ситуации. — Ты притащил запасы на случай ядерной войны? — Арс ходит вокруг пакетов, точно волк — вокруг добычи, но не решается заглянуть внутрь. — Такие масштабы… — Я ни при чем, я — курьер, — отзывается Шаст. Судя по звукам, моет руки, вытирает махровым полотенцем — металлическая сушилка дребезжит при попытке его снять, — и выходит, подхватывает чертовы пакеты, тащит на кухню. Конечно, маршрут не вызывает у него затруднений: Антон наверняка знает, куда убрать макароны, в какую банку пересыпать крупу, а где лежат запасы консервов, и скачет по кухне с филигранной грацией. Арсений сидит на стуле, укутавшись в одеяло по самые уши. Наблюдает — видимость идиллии, не больше, но этого пока хватает. Во всяком случае, нужный человек — вот он, рядом, пусть и не по своей воле. Чертово «Я — курьер» режет слух, вызывает глухую, засевшую где-то внутри обиду. Конечно, он ни при чем. Антона попросили — наверняка мама, — вот он и приехал, не смог отказать давно знакомым и теоретически любимым людям. А может, просто возвращает неведомый Арсу долг — так или иначе, это не имеет ничего общего с искренней заботой и участием. — Для курьера ты задержался, — фыркает он, пытаясь не выдать калейдоскопа чувств — по крайней мере, не все и не сразу. Антон в свитере с оленями смотрится ожившей моделью из рождественского каталога Икеи. Закатанные рукава обнажают руки — на этот раз совершенно голые, не скрытые ни одним украшением, и это почему-то кажется очень интимным. Арс наблюдает за тем, как он возится с чайником, выкладывает на блюдечко несколько ложек липкого сахаристого меда. Одна из трех лампочек в простенькой люстре мигает вдруг часто-часто, а после — перегорает с тихим хлопком, отчего в помещении становится чуть темнее, и оттого — уютнее. Шаст смотрит на люстру так, будто впервые ее увидел, и, видимо, решает не акцентировать на этом внимания. — Я мед принес, — просто говорит он, выставляя посуду на стол. — Это уже от себя. Арсений пожимает плечами так, будто это совершенно ничего не значит. — Спасибо. — Ешь давай. Арс не любит мед совершенно. Слишком сладкий, слишком приторный, слишком, черт возьми, медовый — но Антон смотрит так строго и вместе с тем умоляюще, что приходится набрать желтую слизь на ложку, потащить в рот, пытаясь сохранять блаженное выражение лица. Как тут откажешься, когда Шастун сияет краше новогодней елки, будто он этот мед лично собирал спустя полгода ухода за ульем? — Ты надолго? — Арсений не выдерживает: нарушает тишину первым. — Дел никаких нет? — Ты так деликатно пытаешься меня выпереть? — смеется Антон. Арс молчит. Черт знает, что сказать, чтобы не выдать своего настроения и не ляпнуть случайно, что Шаст своим визитом сделал его день. Да что там день — всю неделю, учитывая, сколько ему еще валяться вот так, развлекаясь лишь галлюциногенными температурными снами. Но он решает не давить, и потому выглядит совсем уж безразличным — какой отвратительный парадокс. — Нет, почему же… — бормочет он, ковыряя мед ложкой. Кажется, Антон положил его так щедро, что он никак не собирается заканчиваться. — Просто не хочу напрягать. — Не захотел бы — не приехал, — как-то безапелляционно говорит Шаст. И это почему-то звучит так просто. Не хочешь — не делаешь, совершенно взрослый, взвешенный, упорядоченный подход. Для людей, не придавленных сверху родительскими приказами, необходимостью соответствовать и втиснуться одновременно в десяток разных социальных статусов. Для тех, кто уверен в себе настолько, чтобы делать свои желания ориентиром. — Ты всегда делаешь то, что хочешь? — спрашивает Арсений, облизывая ложку. На языке оседает липкая сладость. — Нет, конечно. — Антон смотрит на него так, будто он сказал полную глупость. — Никто не делает всегда то, что хочет. Но стараюсь не делать то, что не нужно, особенно если речь не идет о чем-то типа работы. — Секундная пауза. — А твои предки, вроде, не подписывали со мной договор. — То есть ты приехал потому, что захотел? Вопрос получается совсем нелепым, интонации — еще хуже. Так маленький ребенок спрашивает, настоящие ли следы деда Мороза, оставленные под елкой, и оставит ли Зубная фея монетку под подушкой. Как ни старайся, звенящий восторг от осознания этого факта прорывается в голос, точно росток сквозь асфальт прорастает — не должен, а ползет, несмотря ни на что. Шастун смотрит снова — еще тяжелее, но на дне травянистых глаз прячется смешинка. Но — молчит. Только смотрит, как Арсений сосредоточенно глотает горячий чай, доедает чертов мед, мысленно обещая себе никогда больше не есть эту гадость. Впрочем, вкус теперь ассоциируется с Антоном, и от этого становится будто немного легче. В гостиную перебираются по обоюдному согласию, когда заканчивается чай и наконец-то пустеет блюдце. Арсений в этот момент как никогда считает Антона семьей: только с близкими людьми можно ходить, похожим на чучело, сморкаться в бесконечные, распиханные по всему дому салфетки, и в них же кашлять, хрипя, точно умирающий зомби. Только в семье за тобой помоют посуду, не тыкая носом, и принесут дополнительный плед, чтобы укутать ноги. Арс выслушивает нотации, мол, какого черта, надел бы теплые носки, а не светил пятками — и внутри будто зажигается разноцветная гирлянда. По сути, это неправильно: как раз такое отношение отдаляет его от цели, а Антонова забота — она как раз опускает его, Арса, на уровень малыша. Хотелось бы, напротив, казаться сильнее, здоровее и выше, вести одухотворенные беседы, демонстрируя одновременно интеллект и врожденное обаяние, а не хлюпать носом перед объектом симпатии, принимая из его рук растворенный «Колдрекс». От кружки — кажется, до самого потолка — поднимается пар. Пахнет химозными красителями и усилителями вкуса, а на языке остается порошковая горечь. Но Антон включает первую часть Шрека, что сохранилась еще на диске, зачем-то обнюхивает коробку — дешевый пластик, — и вариантов не остается. Только хлебать кислую эту дрянь, надеясь, что она хотя бы работает, и смотреть больше не в телевизор, а на мужчину напротив. Как он поправляет волнистую челку, почесывает щетину на подбородке и вновь и вновь проверяет, чтобы Арсовы ноги были укутаны в два слоя ткани. Тепло. У Арсения стратегическое мышление отключается, и совершенно не хочется думать, как вести себя в целом. Не хочется строить планов на мифическое покорение Шастуна, не хочется заранее продумывать диалоги и прокручивать в голове, додумывая реплики собеседника. Это смешно, глупо — совершенно, черт возьми, не их уровень. У Арсения почти получается смириться, что Антон на него так влюбленно и искренне не посмотрит. И это логично, закономерно, выверено до сантиметра: там и социальные роли, и возраст, и очевидный перевес власти. Шаст вовсе не обязан откликаться на его капризы и играть в любовь, если не чувствует того же, а раз так — почему бы не довольствоваться тем, что имеешь? И плевать, что при взгляде на мужчину напротив все чаще видишь, как целуешь его в скулу, в подбородок, смотря снизу вверх с щенячьей нежностью — с этим вполне можно жить. Только коситься иногда с глупой улыбкой и усмехаться, когда тот со знанием дела цитирует мультик почти наизусть. — Антон… — тянет Арс, когда тот ставит проигрыватель на паузу и идет за очередной порцией чая. — А куда ты пропадал так надолго? — Два дня ж не виделись. Шастун ныряет с головой в холодильник, выуживает оттуда толстую палку докторской колбасы. Арс наблюдает за ним с любопытством первооткрывателя. Голые ступни, высовываясь из-под одеяла, индевеют почти мгновенно, пальцы так и хочется полить кипятком из чайника, но Арсений предпочитает об этом молчать, чтоб не расстраивать куратора. — Я не об этом, — говорит он, запоздало понимая, что Антон, наверное, просто не хочет отвечать. — Когда уезжал… Перед тем, чтобы вернуться. Объяснение получается максимально глупым, но никаких временных рамок, чтоб объяснить, почему-то не находится. Шастун тоже смотрит на него странно, лениво режет несчастную эту колбасу и нарочито измеряет чуть ли не каждый сантиметр, прежде чем уложить ее на бутерброд. — В Воронеж? Еще медленнее, еще, еще! У Арса — замерзшие до колен ноги, непонятно откуда взявшаяся дрожь в голосе. Так хочется верить, что только от холода. — Да. И — стоит. Хлопает ресницами, ждет ответа, а сам думает: кем тебя еще считать, если не ребенком? Дошкольником с тупыми вопросами, назойливостью и наивным желанием вытряхнуть ответ любой ценой. — У меня было сложное время в жизни, — наконец отвечает Шастун. — Пойдем уже, чего топчешься? «Заметил все-таки». — Там проблемы были. С работой, с отношениями, — продолжает он, усаживаясь обратно на диван. — Психанул, если честно. Плана сначала не было никакого, считай, от нефиг делать пошел учиться дальше. Как видишь, пригодилось. Ну и с семьей пожил, конечно. — Сомнительная ценность, — говорит Арс, практически не подумав. Антон усмехается тихо. — Ну да, для подростка… Арсений морщится, точно получает щелчок по носу. Очередной намек на его возраст и мировоззрение, и в этом случае Шаст, кажется, до обидного прав. Максималистское желание жить отдельно, ни от кого не зависеть и ни с кем не иметь дел — подростковая история, учитывая, что у Арса-то дома все хорошо и нет объективных поводов сбегать. Тем не менее, желание освободиться так и горит в груди, а у людей постарше, видимо, горит как раз желание быть ближе к семье. — У тебя хорошие отношения с родителями? Тишина, кажется, длится дольше положенного. — У меня нет родителей. «Твою мать». — Извини. Оба замолкают. У Арсения в голове мысли вьются, точно вороны. От собственной неосторожности становится тошно. Действительно, Антон ведь никогда не говорил именно про маму и папу, употребил размытое «родственники» — черт знает, кого он имел в виду. И если у него все-таки кто-то есть, какого черта он половину детства провел под боком у Поповых? Вопросов становится только больше — но после такой оплошности банально стыдно выжать из себя хоть букву. «Я не хотел тебя обидеть». Шастун, видимо, понимая, что диалог окончен, снова включает мультфильм. Арсений, как по команде, смотрит на куратора: в комнате темнеет, и свет от экрана придает чертам его лица какую-то свежесть, переводит в иную плоскость, заставляя обратить внимание на детали. Вот луч выхватывает из общей картины волнистую челку, вот — пристальный травянистый взгляд, а теперь — шею, обтянутую воротом свитера. Арсу хочется верить, что, рассматривая эти детали, он хоть на шаг приближается к пониманию человека — но, наверное, зря. И это чертовски обидно. Антон закрывается — и это заметно. Нервно поправляет рукава, жмурится, отворачиваясь куда-то вправо, и даже садится, прижав колени к груди. Арсений наблюдает за ним с немым любопытством, понимая, что не может, да и не должен, лезть в душу, тем более, что сам же туда и насрал — по-другому это назвать просто не получается. И кто его просил поднимать подобные темы? Что еще хуже — совершенно неуместное любопытство не утихает, и он с удовольствием продолжил бы допрос, вот только не хватает наглости. Зато в наличии имеется чувство такта, которое, пусть и запоздало, но помогает заткнуться. Когда раздается очередной стук в дверь, Арс сначала вздыхает — гребаный звонок, который давно пора бы починить! — и только после — задумывается, что происходит. Оглядывается на Антона: тот, ушедший в свои мысли, реагирует не сразу и вопросительно приподнимает бровь. — Ты кого-то ждешь? — спрашивает Шаст. Отвечать уже не приходится. Телефон, лежащий на подлокотнике, светится знакомой подписью. «Утенок». — Это Эд, — выдыхает Арс: своего отношения к визиту друга он понять еще не успевает. — О, у вас настолько близкие отношения? В кураторском голосе на мгновение прорезаются странные нотки, которые Арсений, если бы не знал наверняка, мог бы посчитать ревнивыми. Во всяком случае, Шаст улыбается и смотрит на него так по-сучьи, что хочется встать и открыть дверь — чисто из упрямства. Ну, а какого черта? — Ты не против, если я открою? — спрашивает Попов, оставляя выпад без ответа. — Я сам. Он не сопротивляется даже: позволяет Антону выйти в коридор, объясниться с наверняка удивленным Эдом. Арс без труда может представить его вытянувшееся лицо и неверящий взгляд: наверняка он картинно трет глаза, прежде чем убедиться, что на пороге квартиры Поповых действительно стоит Шаст. Арсений отдал бы все, чтобы посмотреть на это, хотя сейчас, пожалуй, он действительно благодарен, что все объяснения проходят мимо него: Выграновский, проходя в комнату, уже находится на последней стадии принятия и выдавливает из себя только «Привет». — Ничего не хочешь рассказать? — шепотом спрашивает он, пока Антон закрывает дверь. — Ты о чем? Очередной глупый вопрос. Эд стреляет взглядом в сторону коридора, чтобы наверняка не оставить сомнений. Арсений качает головой, мол, не здесь и не сейчас, но Шаст неосознанно помогает, когда, войдя, спрашивает: — Ребят, вас, может, покормить чем? Я ж типа за главного, а Арсений не обедал. — Я ел мед! — возмущается Арс и ловит очередной вопрошающий взгляд друга. — Сладкое — не еда, — отвечает Антон с настолько родительскими интонациями, что хочется то ли смеяться, то ли плакать. — Сейчас сообразим что-то нормальное. — Антон Андреевич, а можно я пока спрошу у Арсения по учебе? — чопорно выговаривает Эд и, дождавшись кураторского кивка, утаскивает Арса в комнату. Арсений ощущает себя безвольной куклой. Эд сгружает его на кровать, усаживая поровнее, и прислоняется лопатками к двери, смотрит — насквозь, на просвет. От этого почему-то становится страшно: во взгляде плещется натуральное недоверие, как если бы Эд понял, что что-то идет не так. Впрочем, он ведь наверняка и понял. — Ну? — спрашивает он, когда Арс не торопится выдавить из себя ни слова. — Что «ну»? — переспрашивает Попов. — Тебе интересно, что он здесь делает? — А ты как думаешь? Выграновский скалится так, будто действительно обижен, и только закатывает глаза. — Антон — друг семьи. Мы знакомы с детства, и так получилось, что встретились снова. Наши… семьи очень близки, а в колледже мы не афишируем, чтобы не создавать неловких ситуаций. — Ну, с последним ты проебался, — усмехается Эд, садясь рядом. — Только ты пиздишь. Вообще-то — да. Арсений подбирает слова так тщательно, как только может, но он и сам не знает всего: прошлое Шастуна по большей части покрыто для него мраком, но нельзя же сказать, что он и сам не в курсе, как так получилось и на почве чего Антон вошел в их семью. — В смысле? — Арс, — медленно выговаривает Эд да смотрит как на последнего дурачка. Становится жарко и стыдно. — Я спрошу конкретнее. Что из этого объясняет, что вы ведете себя, как семейная пара? — Извини, что? Арсений закашливается — то ли от простуды, то ли от возмущения, так или иначе, в горле встает ком. На мгновение он боится, что Антон, услышав хрипы, влетит в комнату с намерением оказать первую помощь, но тот, судя по звукам, возится на кухне, то включая, то выключая воду, и совершенно не ведает о происходящей драме. — Ой, Арсений не обедал… — передразнивает Эд, показывая язык. — И глаза-сердечки, ага, ага. На этот раз Арс, кажется, действительно задыхается. Настолько обидно и больно слушать эти предположения, наверняка зная, что в реальности дела обстоят иначе. А как хотелось бы, чтобы слова Эда хоть на каплю оказались правдой, а они с Антоном действительно были парой. — Он обо мне заботится, это правда. Как о младшем брате, например. Или как воспитатель… Очевидная, обдуманная уже со всех сторон истина почему-то до сих пор неприятно царапает где-то в районе груди. — Ага, — фыркает Выграновский. — И в походе вы под сосной тоже по-дружески обжимались. А он по-дружески держал тебя за зад. Не держи меня за придурка. — Ничего такого нет, — упрямо повторяет Арсений, но краснеет сильнее положенного, вспоминая тот эпизод в их импровизированном лагере. Ну да, руки Антона действительно лежали чуть ниже спины, но все-таки на пояснице, а не там, где привиделось Эду — такое он бы запомнил наверняка. Он глотает недосказанное «С его стороны», но это, кажется, и так становится ясно, потому что Выграновский, прищурившись, переспрашивает еще раз: — Не пиздишь? — и, дождавшись, пока Арс потрясет головой из стороны в сторону, выдает: — Значит, будет. Вопрос времени. — С чего ты взял? Эд смотрит на него, как на идиота. — А ты меня сильно любишь? — Люблю, — незамедлительно говорит Арсений. — Но прикола не понимаю. Выграновский оглядывается, и это само по себе удивительно, потому как в этой комнате бывает так часто, что хватило бы времени выучить каждый угол. Цепляется взглядом за Арсов рюкзак, притаившийся под столом и, не дожидаясь разрешения, запускает татуированную ладонь внутрь, копается, не глядя. Арсения не хватает даже на то, чтобы возмутиться: он только смотрит, широко распахнув глаза, как Эд вытаскивает его скетчбук, деловито листает страницы, точно что-то ища. — Вот! Арсений краснеет уже целиком и полностью и напоминает теперь вареного рака. Нужно было догадаться, что происходит, вот только болезнь делает его глупым и неповоротливым — «Ага, только болезнь», — и он понимает не сразу. А теперь Эд тычет ему под нос его же собственный скетчбук, где страницы одна за другой заняты портретами Шастуна. Здесь — все. Анфас, профиль и еще миллион ракурсов: наброски кривые и принадлежат лишь любителю, но кураторское лицо угадывается позорно легко. Выграновский усмехается, перетряхивая страницы — бережно, но деловито, — показывая, сколько там, черт возьми, Антона. Оба этим рисункам теряют счет. — Хватит, я понял! — отчаянно просит Арсений. Ему бы выхватить скетчбук из чужих пальцев, вот только тело пробивает ознобом, и остается только смотреть умоляюще. Эд смотрит еще пару разворотов: за последнее время там действительно все посвящено Антону. Если не лицо, так длинные, увитые кольцами пальцы, или неясный силуэт, стоящий у доски, или, или… Миллион вариантов — но все сводятся к одному. — Ну, а чего пинался? — спокойно спрашивает парень. — Я ж не слепой. Арсений смотрит на него волком. «Ну, хватит, ты же не можешь не понимать». — Чтобы что-то случилось, нужно желание обоих, если ты понимаешь, о чем я, — цедит он по одной букве: слишком сложная тема для разговора. — Тебе не понять, ты… Продолжение он замалчивает благоразумно. Эд ведь не виноват, что у него в личной жизни все хорошо, что его принц отвечает ему взаимностью, что они, черт возьми, счастливы вместе. Вообще никто не виноват. Разве что бог, вселенная, или кто там решает, в кого влюбляться глупым первокурсникам — но легче от этого не становится. — Мне как раз понять, — парирует Эд, ни капли не обидевшись. — Я проходил эту хуйню, когда оба ходят, как два придурка, и не могут сделать первый шаг. Но это не значит, что ничего нет. До боли в сердце хочется верить. И плевать, что все это — полный бред. — Идете ужинать? — кричит с кухни Шастун, и Арс практически ему благодарен. Сам того не зная, спас от огромной боли, ведь еще немного — и Арсений действительно мог бы поверить. Впрочем, что-то все-таки успевает сломаться. Отлетает единственный провод, крошатся в самом нутре микросхемы, горят контакты. Арс за слова Эда держится так, будто он, блять, не такой же дурак, даже на год младше самого Попова, а по меньшей мере перерождение Ванги. Как будто он ошибиться не может. Как будто в этом гребаном мире возможны чудеса. Он думает об этом — и отчаянно ищет подтверждения. Вглядывается в лицо Антона, когда тот раскидывает по тарелкам яичницу и выдает новую порцию кислого лечебного порошка; когда они смотрят следующую часть Шрека, уже все вместе, и рука Шастуна то и дело соскальзывает ему на бедро; когда Антон выгоняет Эда ровно в восемь вечера и настаивает, что Арсению уже пора спать. Никакие аргументы, мол, еще даже родители не пришли с работы, не помогают. Антон кивает в сторону спальни и почему-то улыбается так нежно, что можно поверить во все, что угодно: — Может, сказку на ночь? Арсений, может, и идиот, но не настолько, чтобы от такого отказываться. — Не я это предложил. Арс жалеет о своих словах уже через секунду. Кажется, будто вселенная проверяет его на прочность: когда он понимает, что происходит, воздух выходит из легких, а сам он — замирает, точно в кошмаре, где варишься в вязкой жиже без шанса сделать хоть шаг. Арсений стоит на пороге, наблюдает, как Антон идет расправить кровать, бережно встряхивает подушку — просто забота! — и встряхивает покрывало. Скетчбук слетает на пол, точно назло открываясь на той самой странице, где все заполоняют изображения самого Антона. «Твою мать». Арсению бы кинуться вперед, силой мысли остановить время или хотя бы достать штуку, как у Людей в черном, чтобы стереть ему память здесь и сейчас, но остается только смотреть, как Шастун наклоняется, подбирает чертов блокнот, всматривается, прищурившись, будто не веря в увиденное. В полумраке действительно можно спутать, но Антон шагает из тени, прямо на свет, льющийся из коридора. И на шаг ближе к самому Арсу. Переводит взгляд на растерянное лицо студента. Молчит. Арсению хочется выдавить, выплюнуть из себя охапку неискренних объяснений, разжевать и разложить по полочкам, да хоть бы самому себе доказать, что все это — ничего не значит. Семейная любовь, благодарность, уважение, забота, что угодно, только не ненужные чувства, затягивающие, точно зыбучие пески. От них ведь одни проблемы, и Арсу кажется, он отдал бы руку, только бы все перевернуть, закончить эту нелепую историю здесь и сейчас. — Арс… — медленно говорит Антон. И по этому короткому вздоху не удается распознать ни одной, черт возьми, эмоции. Стена, за которую — не пробиться, как ни крути. Сердце так и колотится где-то в горле, а температура приближается к критической отметке. Слова Эда эхом звучат в ушах, раненой птицей бьются о ребра. Руки дрожат от кончиков пальцев до самых плеч. Весь он становится калейдоскопом, где мелькают раз за разом обрывки фраз: «…сделать первый шаг. первый шаг, первый шаг… это не значит, что ничего нет… ничего нет… ничего нет…». Арсений сходит с ума. Ничем другим нельзя объяснить тот факт, что он, задыхаясь, едва не падает в объятия Антона: куратор машинально расставляет руки, но не делает попыток обнять в ответ. Арс думает, что не хочет ничего знать и слышать, а надежда так и виснет на шее камнем. Хочется выть и плакать. Скетчбук глухо падает на пол, когда Арс, ожив лишь на мгновение, приподнимается на носочки и прижимается губами к губам Антона — сухой жар против спасительной прохлады, — упирается ладонями в грудь, цепляясь за ткань свитера, будто не понимая, хочет ли оттолкнуть или прижаться ближе. Секунда, две — Арс ведет языком по чужому рту, цепляя колючую щетину, и ждет, ждет, ждет… Проходит целая вечность, прежде чем Шаст, будто очнувшись, вцепляется в его предплечья — и легко, но ощутимо отталкивает от себя. Арсений глотает воздух, смешно хлопает губами, точно продолжая неумелый поцелуй, но умом, кажется, понимает. Руки, еще недавно лежащие на мужской груди, виснут плетьми, а слов не находится вовсе. Сердце, бившееся так часто, теперь опускается куда-то в пятки. Арс садится на корточки, подбирает несчастный скетчбук, пока Шаст молча продолжает поправлять кровать. Оба показательно друг на друга не смотрят — только слышится в тишине комнаты, как вертятся в голове скрипящие шестеренки. И одна мысль зацикливается на вечном повторе. «Он даже, блять, не ответил». — Ну… — начинает Антон, и Арсений, дурак, ждет еще объяснений, чертового разговора по душам, или что там положено делать в таких случаях. Хоть чего-нибудь. Ну пожалуйста. — Ты готов спать? Арсений беспомощно прижимает блокнот к груди, а, усевшись, укладывает его под подушку, прежде чем лечь самому. Температура не ощущается вовсе — будто половину чувств отключили. Он сам себе напоминает котенка из мема, того, что рассыпается на десятки крошечных треугольников — жаль, сил посмеяться над ситуацией пока не находится. «Хуй тебе, а не поговорить», — думает злобно, хотя обижаться здесь можно только на самого себя. — Давай свою сказку, — говорит глупо, укутываясь в одеяло под самый подбородок. Антон садится на пол, прижимаясь лопатками к стене — и начинает рассказывать.