На птичьих правах

куда ведут эти дороги, мама, куда ведут эти тернистые пути меня, к богу или на подобие, и сколько я уже их в жизни поменял?

— Да пошло все к черту, — улыбается Арс будто пьяно, хотя всем своим безрассудством обязан лишь взрыву гормонов да звуку из тиктока, тому, где «а если я завтра сдохну, правильно?». Он отпихивает скетчбук в сторону, почти не жалея, что любимый блокнот отлетает в угол. Какие-то страницы наверняка помнутся, но — плевать. Сейчас это кажется до смешного неважным, и Арсу кажется, что за право прожить этот момент он отдал бы все свои зарисовки разом, самолично сжег бы каждый рисунок — только бы остаться здесь навсегда. На Антоновом лице — луч света из коридора вперемешку с темнотой. Арс тянет руку вперед, касаясь щеки, где свет переходит в тень, гладит едва отросшую щетину, ведет пальцем по шее и ниже, насколько позволяет ворот свитера. Ткань под его ладонью сминается, покорно сдвигаясь в сторону, и почти получается дотянуться до ямочки между ключиц. Ему бы целовать эту шею, вести языком по краю плеч, по ключицам, оставляя алые укусы и влажные пятна слюны, но получается — только шагнуть вперед, прижимаясь губами к чужим губам. Руки Шастуна сами собой ложатся ему на пояс, так, будто были там всегда, и Арсения слегка ведет. Приоткрываются на выдохе губы, и Антон осторожно, точно исследуя, облизывает его кончиком языка. Этого касания достаточно, чтобы перестать дышать, чтобы замереть, как от укуса ядовитой змеи — и окончательно рухнуть в пропасть, потому что терять все равно уже нечего. Арс чувствует, как его отталкивают назад, мягко, но требовательно, вжимают в стену, придерживая за плечи. Арсений не против. Он, кажется, и в ад бы шагнул вслед за Антоном, но пока что — только целует, не обращая внимания на колючую щетину, скользит ладонями по груди: свитер бьется статическим электричеством, но это — мелочи. Главное — пряный Антонов запах, возможность уткнуться носом в шею, стыдливо глядя куда-то в пол, чтобы уже через секунду вновь найти его губы — своими. Пальцы сами собой скользят по чужому загривку, путаясь в непослушных прядях, и Арсений, вероятно, сходит с ума, потому что слышит, как Шаст стонет ему в рот, прикусывая нижнюю губу и обнимая все сильнее. — Какой же ты дурак, — улыбаясь, шепчет Антон, но его голос вдруг тонет в какой-то сопливой песне. Арс вслушивается, падает в этот звук, недоумевая, кто из соседей мог включить музыку так громко, а после — мир начинает рушиться на части. Он на пробу дергает плечами, тянется к кураторскому свитеру, цепляясь за мягкую ткань, но — тщетно. Пальцы ловят лишь пустоту. Будильник под подушкой звенит настойчиво, и Арс, вздрогнув, широко распахивает глаза. Нащупывает телефон, который так хочется сейчас запустить в стену, — и едва не скулит, точно раненая псина. Губы отчего-то горят огнем — организму явно плевать, насколько реальными были те поцелуи. На местах, где Антон его касался, точно вспыхивают отпечатки ладоней, и кажется, будто их можно намазать неоновой краской, чтобы Арс засветился, как новогодняя елка. Арсений не хочет — но вспоминает, и по телу проливается волна жара, а сразу после — все индевеет, точно отказываясь жить в этой реальности. Он отчаянно растирает ладонями плечи, бока, бедра, но озноб не проходит. А казалось бы, почти успел вылечиться. Он, честно, устает чертовски. С того недо-поцелуя с Антоном проходит шесть дней, каждый из которых отбивается в голове метрономом — внутренний счетчик не дает забыть о произошедшем. Легче до сих пор не становится. Напротив — каждые сутки без разговора с Шастом отзываются в глубине души глухой болью, а воображение домысливает все новые и новые поводы для паники. Как им теперь общаться? Как обсудить это? Как повести себя при первой встрече? Антон, кажется, его избегает, и это одновременно печально и хорошо. Хорошо — потому что Арсений, как ни старается, не может придумать, какую стратегию поведения выбрать. Как будто все эти умные планы не рассыплются в пыль, стоит ему лишь взглянуть в лицо куратора. Он почти уверен: опозорится больше прежнего, хоть и с трудом представляет, что конкретно нужно для этого сделать. Не хватит же ему наглости стянуть перед Антоном джинсы и растянуться на диване с просьбой немедленно его трахнуть. Хотя Арс и в этом уже не уверен. Он смотрит на часы — экран телефона своей яркостью режет глаз — и тяжко вздыхает: шесть вечера. Неделя, данная врачом, мамой и совестью на то, чтобы вылечиться, делает только хуже. Температура спадает, зато появляется нервный зуд, пропадает аппетит и умирает в муках режим, который Арсений так старательно выправлял с лета. Держался, избегал бессонных ночей, чтобы не клевать носом на парах, а теперь — пожалуйста — просыпается, когда за окном уже темно. Как будто в его жизни и так недостаточно хаоса. Квартира звенит тишиной. Кажется, стоит крикнуть что-то в одной комнате — и слова эхом покатятся по полу, отражаясь от стен, заполняя собой пространство. Но Арс все равно привычно ползет в ванну на цыпочках, как если бы боялся разбудить родителей, и вздыхает с облегчением, когда попадает под горячий душ. Бывают сны, от которых не отряхнуться так просто — они застревают в сознании и, стоит лишь замедлиться на мгновение, тут же растекаются по самому нутру. Так происходит и сейчас: Арс растирает до покраснения кожу, неэкономно обливается шоколадным гелем, а мысленно так и продолжает упоительно целовать Антона. Что еще хуже — Арсу семнадцать. Он думает об очевидно симпатичном мужчине, о его воображаемых, но таких жарких поцелуях, и кажется, что мозг вскипает, парит не хуже самого душа. А после — мысли смещаются на возможный совместный прием душа, Арсений представляет, как Шаст оказался бы рядом, прижался бы — кожей к коже, — осторожно целуя в загривок. Как увитые кольцами руки скользнули бы по груди, сползли на живот, и все вокруг пахло бы шоколадом, а между телами сама собой взбивалась бы пена. Арсений дышит чаще: тому виной и болезнь, и температура, и фантазии, от которых не сбежать, как ни пытайся. Да он и не хочет — наоборот, жмурится сильнее, слизывает с губ горячие капли, не обращая внимания на то, что от воды закладывает уши. В каком-то исступлении гладит себя по бедрам, по животу, представляя на себе тяжелые ладони Антона. Губы сами собой приоткрываются, и Арс закашливается от воды, но глаз так и не открывает — слишком хорошая получилась фантазия. Гормоны, как и положено в этом возрасте, бегут впереди мозга. Они с Антоном мысленно доходят лишь до поцелуев, а член уже наливается кровью, с влажным хлопком бьется о живот. Арсений мысленно посылает все к черту, тянется ладонью к паху, осторожно обводя пальцами головку. Немного старания — и можно представить, будто это Антон прислоняет его к стене и медленно дрочит. Вторая ладонь замирает где-то в районе горла, Арс чуть придушивает сам себя, отчего голова приятно кружится — но не настолько, чтобы упасть без чувств. Арсению одновременно стыдно и хорошо. Осознание того, как низко он скатился за столь короткое время, выбивает из колеи, но сидящий на плече демоненок то и дело напоминает, что никто об этом никогда не узнает. У каждого свои грехи и скелеты в шкафу, хотя втихаря дрочить на собственного преподавателя — не грех даже, так, небольшая странность. Кому от этого хуже? Арс не находит ответа, зато легко догадывается, кому — лучше. Нарочито медленно ведет ладонью по члену — удовольствие, тягучее, острое, пробегает вдоль позвоночника, сосредотачиваясь где-то под диафрагмой. А в мыслях — картинки рассыпаются калейдоскопом, выбирай только из накопившихся фантазий да смотри, как хороший фильм, плевать, что не проходишь возрастной ценз. Лопатки до синяков вжимаются в холодную плитку, и это почти больно, но контраст температур заставляет тихо поскуливать, закусив губу. Арс прижимает одну ладонь ко рту, но хватает его ненадолго — куда быстрее обхватывает собственные пальцы губами, царапая глотку уголками ногтей. В его воображении эти пальцы давно уже сменились на Антонов член, который толкается под самое горло — и плевать, что тошнит, неудобно и стыдно. Он бы все равно это сделал. «Кто бы тебе разрешил». У Арсения дрожат ноги и кружится голова, так, что приходится опуститься на край ванной, усесться на самый угол, широко разведя ноги. Плевать. Взрыв гормонов, умножаясь на очевидно-болезненную влюбленность, сносит крышу, и остается только ускорять темп, кусать губы и постанывать тихо — плевать, вода заглушит все. Когда в дверь ванной стучатся — деликатно, но все же настойчиво, — он не выдерживает, соскальзывает с края, больно ударяясь копчиком. Наступающий было оргазм растворяется в неловкости и позоре, хотя с чего бы — его не застали с членом в ладони, это ведь просто стук. Так успокаивает себя Арс — в те несколько секунд, пока не слышит, чей голос зовет его по ту сторону двери. — Арсений, ты в ванной? — спрашивает Антон. Арсению хочется умереть. А если не умереть, то провалиться в параллельное измерение, где нет ни Шастуна, ни колледжа, ни Эда — ничего, что напоминало бы об этой идиотской ситуации. А если не провалиться, то оказаться в норе, засыпанной со всех сторон землей, и быть животным, которому самое время впасть в спячку. Что угодно — только бы не сейчас и не здесь. — Арсений? — переспрашивает Шаст, не дождавшись ответа. — Все хорошо? Он молчит. Настолько неуместным кажется отвечать человеку, на которого дрочил буквально секунду назад, представляя его член в своей глотке — буквы в слова не складываются, и получается лишь кричать в себя, кое-как заставляя себя не стонать вслух. Что еще хуже: член до сих пор стоит, слабо подергивается от одного лишь строгого кураторского голоса, и Арс, не выдержав, еще раз проводит ладонью по всей длине, сжимая сильнее у основания. «Вот это пиздец». — Арсений? — в третий раз повторяет Антон, и голос его становится все более тревожным. — Если ты не ответишь, я вынесу дверь. Арс не уверен, насколько это правда, но узнавать не хочется. Он представляет, как Шаст действительно сносит эту чертову дверь, застает его с возбужденным членом в ладони, а учитывая их последнюю встречу, несложно будет сложить два и два и догадаться, что к чему. Он думает об этом секунду, две, мычит что-то неразборчивое и вдруг догадывается: а вдруг Антон его и так слышал? Пиздец. Одно это слово заменяет все его мысли, холодком пробирается в каждую клеточку тела. Потому что дрочить на куратора — стыдно, но дрочить на куратора, когда тот стоит под дверью и слушает твои стоны — невыносимо. Это что-то, что должно быть запрещено законами мироздания, если бог — не совсем бездушный и злобный и имеет хоть каплю эмпатии. — Я здесь, да, — наконец выдавливает из себя он, гадая, насколько сдавленно звучит его голос, насколько можно угадать по нему, чем он здесь занимался. — А ты какими судьбами? Видимо, это от нервов: формулировки становятся все страннее, и даже за это хочется придушить себя шлангом от душа. «Какими, блять, судьбами». Тебе что, девяносто пять? — Подвез твою маму, — отвечает Шастун через дверь. — У нее что-то на работе случилось, вроде свет выключили, авария типа, и всех по домам отпустили. Я не разбирался особо, но тоже уже закончил, она и попросила забрать, заодно накормить вот… Антон, кажется, компенсирует шесть дней молчания здесь и сейчас, расписывая целую поэму, и в любой другой момент Арсений был бы этому рад, но сейчас хочется лишь одного: остаться в тишине, выждать еще минут десять, чтобы либо закончить начатое, либо успокоиться и не выходить из ванной с очевидным стояком. Он оглядывается, прикидывая, что можно было бы сделать, но вокруг, как назло, нет подходящей одежды: бак для стирки был опустошен накануне, а сам Арс пришел в тонких пижамных брюках, в которых все тело — как на ладони. И высокий шатер в районе паха будет заметен наверняка. — Окей, я сейчас приду, — говорит он, кое-как поднимаясь на ноги: одной рукой приходится держаться за стену. — Необязательно караулить. Куратор не отвечает, но, судя по шагам, все-таки уходит, и Арс вздыхает с облегчением. Дрочить, как назло, не хочется совершенно — не то настроение, да и мама с Антоном, сидящие за стеной, не добавляют атмосферы. Поэтому он выключает воду и сидит, успокаиваясь, минут десять, прежде чем решается одеться и выйти в люди. Впрочем, щеки, кажется, так и горят огнем, но это можно списать на перегрев и температуру. Арсений молчит. Не выходит даже, а выползает на кухню, падает на ближайшую табуретку, неуклюже здоровается с мамой — словом, соблюдает необходимые приличия. Но рассказ о том, что же все-таки случилось у нее на работе, проходит откровенно мимо — слишком отвлекает близость Антона. Вот он, сидит напротив, с интересом наблюдая за тем, как женщина раскладывает продукты по полкам и начинает резать салат. Смеется над материнскими шутками, обсуждает что-то будто бы между делом, рассказывает про жизнь в колледже. Арсу это интересно тоже — как там его группа, случилось ли что-то важное за неделю? — но он так и не находит в себе сил даже посмотреть на Шастуна, не то что задать прямой вопрос. Смущение накатывает волнами, щеки будто идут алыми пятнами. В голове, точно видео на повторе, всплывает одна и та же картина. Вот он, глупый, смешной, жмется губами к чужому рту, вот летит на пол скетчбук, вот Антон отталкивает его, придерживая за плечи. А после — сидит, рассказывая чертову сказку, пока Арс прячет горящие губы под одеялом и закрывает глаза, делая вид, что уснул. С того дня они не общаются — совершенно никак, исключительно чистый вакуум. Арсений думает, что все проебал: и обещание быть ближе, и хоть малейшую, но симпатию со стороны Антона. Одним необдуманным поступком снес то, к чему они пришли далеко не сразу — и это заставляет злиться на самого себя, на Эда, который ляпнул ту обнадеживающую чушь, и снова на себя, потому что никто не виноват, что он полез целоваться к своему, блять, преподавателю. На что он вообще рассчитывал? — Я тоже приболел что-то, — говорит Антон между делом, указывая на шею. — Вот здесь першит что-то, аж говорить на лекциях сложновато. Но живу. Арсений, будто в трансе, наблюдает, как мама вскидывает на него взгляд: — Что ж ты, потащился к больному ребенку? — спрашивает, нежно тыча пальцем в Арсово плечо. — Я же предупреждала, а ты… Вот очень тебе было нужно? Она усмехается с каким-то неведомым даже самому Арсу теплом, а он в это время обрабатывает полученную информацию. Арсению не верится даже: в смысле, она предупреждала? В смысле, было очень нужно? И можно ли понять эту информацию иначе, чем он услышал? То есть… Антона никто не просил приезжать? Он захотел сам? «Ну да, он же сказал буквально это». «Но еще он сказал, что он, блять, курьер, а от себя принес только банку меда». Картинка не складывается совершенно — и это бесит, заставляет чувствовать слабость вперемешку с собственным бессилием. И ведь не спросишь, не дождешься честного ответа — все лишь запутается еще сильнее, а Арс, понимая это, боится сделать хоть один лишний шаг навстречу. — А может, чтобы не болеть, не нужно было ехать в гребаный лес? — фыркает Арсений, внезапно находя в себе смелость посмотреть на педагога в упор. — Не выражайся, — встревает мама, но это не имеет сейчас ровным счетом никакого значения. — А то ты сам не хотел поехать в этот лес, — вскидывается Антон. И все логично: он лишь отвечает агрессией на агрессию, вот только Арсу от его тона становится стыдно. — А может, действительно не надо было шастать по гостям и общаться с человеком, у которого из ушей пар идет, как у чайника. Знаешь ли, последствия могут быть непредсказуемы. Тяжелый взгляд не оставляет сомнений, что именно имел в виду Шаст. Арсений смотрит на него, не отводя глаз, но в глубине души, кажется, крошится на мелкие обломки — такие, что не собрать обратно да не склеить уже ничем. — А то ты сам не хотел пойти к этому больному! — возвращает его же реплику Арс, едва не подскакивая на стуле. — Чуть дверь не выломал, как хотел, что ж теперь говорить, что тебя заставляли! — Знаешь, так бывает, начинаешь смотреть фильм, а на середине понимаешь, что не хочешь, — просто говорит Антон. — У всех должен быть шанс выйти из кинотеатра в любой момент, андерстенд? А вот это — больно. Причем, кажется, физически — в груди точно оседает камень, а сосуды, ведущие к сердцу, пережимаются, так что каждый удар отдается напряженным эхом. Арсений молчит — а что тут скажешь? Чем крыть этот, несомненно, весомый козырь и непрозрачный намек на позицию самого Шаста? Выразился он предельно ясно, настолько, что формулировками убивать можно. Арсений не выдерживает — встает, упираясь пальцами в столешницу, отчего та чуть подрагивает, и резко выходит из кухни. — Совсем забыл, — кричит он уже из коридора, стараясь не обращать внимания на пылающее лицо. — У меня назначена встреча с Эдом! Неприкрытая ложь — и это становится понятно всем присутствующим, но ни мама, ни Шаст не спешат его тормозить. Так и хочется провалиться под землю. Черт, он бы лучше позволил Антону застать себя за дрочкой, чем еще хоть раз повторил бы этот отвратительный диалог! Радость, вскипевшая было в душе от того факта, что Антон сам вызвался к нему приехать, быстро гаснет, уступая место несмываемому позору. Он ведь потому и не рвался обсудить ситуацию: не был уверен, что выдержит даже мягкий отказ, а теперь Антон кидает это ему в лицо, даже не заботясь о деликатности, и максимально доходчиво объясняет, что не хотел того поцелуя. А Арсению даже злиться не на кого — только на свою глупость, неосторожность и излишнюю прыть. — А поесть? — спрашивает вслед мама, но Арсу уже плевать. Он ураганом влетает в комнату, копается в скопившейся куче одежды, ища хоть что-то, кроме больничных пижам, и даже не с первого раза влезает в джинсы — слишком дрожат руки. Кажется, что вся жизнь катится под откос, хотя объективно — ничего ведь подобного. Это все еще лишь один неловкий разговор и неудавшийся поцелуй, сколько их еще таких будет? Но подростковый максимализм умножает случившееся на сто, заставляя стесняться даже собственной тени. От стука в дверь у Арсения неиронично дергается глаз, а еще — хочется смачно послать нахуй того, кто осмелился влезть к нему, зная, в каком он состоянии. Только дурак не понял бы, что он, черт возьми, на грани нервного срыва, а судя по врожденной тактичности его матери — Арсений почти уверен, что там — не она. — Да? — спрашивает он максимально нейтрально, на случай, если это все-таки мама. — Пустишь? «Не пронесло». — Ща. Он не торопится: натягивает футболку, сверху — толстовку, памятуя о том, какие морозы стоят за окном, и натягивает цветастые носки. К ручке тянется нарочито медленно, надеясь, что Антон устанет ждать и вернется на кухню, а еще лучше — в свою жизнь, займется своими делами и оставит семью Поповых в покое. Но это, нужно признать, маловероятно: за столько лет ведь не оставил. — Чего тебе? — наконец спрашивает он, открывая дверь. Та почти отлетает к стене, и Арс в последний момент успевает выставить ногу, чтобы не устраивать театр с громкими хлопками. Хотя театр ли? До сих пор все больше похоже на выступление в цирке. — Ты маму расстроил, — говорит Шаст да смотрит так укоризненно, что хочется сгореть от стыда. У Арса, измученного происходящим, с губ едва не срывается грубое «И что?», но мама — святое. Не хватало еще обидеть женщину, которая, в общем, не сделала ему ничего плохого, пусть даже неосторожным словом. Антон ведь прав: он действительно сорвался в ее присутствии, и это несправедливо и грубо, сбегать вот так, но, блять… — А что, непонятно, почему? В эту секунду кажется, что куда проще вывалить скопившуюся злость на Антона. Вот он, стоит, улыбается так противно, смотрит сверху вниз и неодобрительно качает головой. Арсению непривычно: на него, с таким-то ростом, редко кто смотрит сверху, а Шаст, надо же, умудряется даже здесь обойти его на полголовы. И это даже не фигура речи. — А она виновата в наших с тобой разборках? Смешно. Даже в такой ситуации это чертово «наши разборки» звенит в голове метрономом. Успокаивает, обнадеживает. Наши. Одно слово — и вот уже иллюзия, что ты не один в этом болоте, что тебя не бросили при первых же сложностях. Хотя как может бросить тот, кто ничего ровным счетом не обещал? — Я извинюсь, — бурчит Арс. Потому что это — по-взрослому. Это — как будто умный. Ему совершенно не хочется портить отношения с семьей и превращаться в истеричного младенца, стучащего по полу крохотными кулачками, хоть ситуация и располагает. — Хорошо. — Антон будто бы соглашается. Его лицо вновь становится непроницаемой маской. — Тебя подвезти? Это Таня, если что, спросила. Последнюю фразу он добавляет спешно, будто боясь, что его поймут неправильно. Арс против воли скалится в убогом подобии улыбки. В мыслях некстати всплывают мамины слова: «вот оно тебе было нужно?»… Арсений ведь не сходит с ума, это определенно звучит так, будто тот визит был инициативой самого Шастуна. Что, если он и сейчас прикрывается просьбой матери, чтобы не выдавать собственного желания? Или Арс снова все усложняет? В любом случае, ехать куда-то с Антоном, оставаться в крошечном салоне машины, где каждый кубический сантиметр воздуха будто пропитан насквозь неловкостью, обидой и неприятием — не хочется совершенно. Кажется, будто чем дольше они находятся рядом, тем сильнее Арсений становится похож на того самого скандального малыша. Пока еще держится, пытается быть разумным — но надолго ли? Учитывая, сколько глупостей уже натворил. — Нет, спасибо, — отвечает он коротко, отворачивается, чтобы взять рюкзак, но Антон не уходит: сверлит спину тяжелым взглядом. — Что-то еще? — Не знаю. Секундная пауза. Арс сгребает остатки логического мышления, но все-таки пытается организовать паузу, не решать все здесь и сейчас — и не сделать хуже. Но вместе с тем хочется верить, что их история еще не закончена, а он не угробил все окончательно. — Мы можем поговорить позже? — спрашивает, смотря куда угодно, только не на самого Шастуна. Тот возвращает пронзительный взгляд, и по нему совершенно невозможно угадать, какие демонята пляшут в его голове. Арсений завидует даже: ему бы так, да только его мысли похожи на открытую книгу, по которой любой случайный прохожий может вычитать все до последней строчки. На мгновение кажется, что Шаст нелитературно пошлет его на хуй: зачем ему это? Но Антон только наклоняет голову вбок и выговаривает медленно: — Хорошо, — точно по букве из себя выцеживает. — Только… можешь особо не распространяться о происходящем? Я имею в виду, вообще никому, — говорит он, выделяя голосом слово «вообще». — Сам понимаешь… Арсений усмехается грустно. А ты что подумал, глупый, глупый ребенок? Что ему важны твои чувства, что он хотел бы строить — ха! — отношения? С тобой, нелепым вчерашним школьником? И обсуждать что-то на равных? Розовые очки слетают быстро, хоть и не сказать, чтобы безболезненно. Зато недостающий кусочек мозаики встает на место, и мотивация куратора вмиг становится понятной: он боится проблем. Действительно, если кто-то прознает о характере его связи с несовершеннолетним студентом, хватит и одного недо-поцелуя, чтобы влететь по-крупному. А Антон, очевидно, не доверяет ему настолько, чтобы поверить, что он никому ничего не разболтает. — Не волнуйся, никто не узнает, — кивает Арсений. — И тем более это не дойдет до руководства. И смотрит — остро, с вызовом. «Тебя ведь это волнует?» — Арс, мы поговорим, — говорит Шаст с каким-то страдальческим выражением лица. — Но действительно не сейчас. Да и ты, кажется, опаздываешь. Он не оставляет шанса себе ответить — разворачивается и выходит из комнаты, оставляя после себя лишь охапку вопросов и звенящую тишину. Арс, привыкший было к каше в голове, теперь готов выть: одним лишь своим визитом Антон вызывает новую бурю эмоций, заставляя переосмысливать то, что, казалось, уже улеглось и было принято за абсолютную истину. В задачу добавляются все новые переменные, новые моменты, которые можно обсасывать, вспоминая с точностью до секунды, и гадать, что между ними происходит. И происходит ли хоть что-нибудь. Ясно одно: все то, что Арсений разложил по полочкам и утрамбовал в самую глубину подсознания, вновь всплывает, точно океанический мусор, и занимает добрую половину его существа. Он обессиленно опускается на пол, кладет голову на колени, давая себе секунду покоя — будто этого времени хоть на что-нибудь хватит. Но ведь лучше, чем ничего? Эду звонит, разговаривая шепотом, спрашивает, где он и могут ли они встретиться. Это необязательно вовсе: Арс может и поболтаться по улицам, и банально сходить на какой-нибудь фильм, чтобы развеяться и привести себя в порядок. Он так умеет — и вовсе не использует других в качестве костылей. Но Эд отзывается, сообщая, что он в общаге у Кати, и предлагает подъехать, так что Арсений в очередной раз благословляет тот день, когда нашел таких друзей, и торопливо собирается в путь. Уже выходя из квартиры, слышит, как мама с Антоном обсуждают что-то, сидя на кухне, но вслушиваться не хочет. Мало ли, что можно узнать, и непонятно, как получится с этим жить. Вылазка в город кажется глотком свежего воздуха. Арс шагает по улицам деловито, неторопливо, и почти не бесится даже, что снежинки залетают в нос и оседают ледяной влагой в районе шеи. И дышится свободнее — правда, также вплетается и печаль от того, что собственный дом внезапно становится неуютным. Хотелось бы инфантильно сказать, что проблема в Антоне — но, пожалуй, виноваты оба, а в большинстве случаев — сам Арсений. Тем не менее, родная квартира превращается в поле боя, и что с этим делать — до сих пор непонятно. Он обдумывает, что и в каком объеме можно рассказать друзьям, а что лучше оставить. Ясно, что Эд уже догадывается, если не видит его чувства насквозь, но делиться подробностями — нужно ли? Предостережения Антона эхом стоят в ушах, и Арс даже начинает злиться: даже на расстоянии достает. И вообще, перемещаться по городу вдруг становится сложно. Сложно — оставаться наедине со своими мыслями, неожиданно узнавать себя в сопливых цитатах из песен, ловить обрывки чужих разговоров, важных и не очень, и думать, думать, думать. Стоит только моргнуть — и перед глазами встает тяжелый кураторский взгляд, с десяток неловких или, наоборот, теплых и уютных моментов, но думать об этом надоедает до тошноты. И когда все успело так усложниться? В общагу он не приходит — бежит. Спотыкается на ступеньках, бьется бедром о турникет и едва не ругается с охранником на входе, пока ищет студенческий. Только бы добраться до людей, туда, где мысли перестанут стучать по черепу метрономом — и в Катины объятия Арс рушится безвольным мешком. Скучал. Как дорого это стоит — общаться с людьми без страданий и драм. — Все хорошо? — спрашивает с порога, едва не врезаясь в стену, пока скидывает на пороге заснеженные ботинки: Катя ворчит, обстукивая подошвы над ковриком, да и там вскоре собирается лужа. — А что может быть не так? Эд выныривает из-под пледа, машет ладонью. Арс морщится: ему и самому непонятно, что именно происходит, но атмосфера кажется напряженной. У этого нет видимых причин — не факт, а просто ощущение, смутное предчувствие большой беды. Так слышат эхо в горах, отголоски большой лавины, сносящей все на своем пути. Даже воздух пахнет озоном и электричеством. Арсений пожимает плечами. По-хозяйски усаживается на кровать, упираясь пятками в бедро Эда: втроем они умещаются еле-еле. Оглядывается, гадая, что здесь происходило до его прихода. — Чем занимаетесь? Должно быть, подкатывает неожиданная паранойя: кажется, Эд говорил, что они собрались посмотреть фильм, вот только единственный ноутбук стоит под соседней кроватью и уже покрывается пылью. На столе — ни еды, ни даже чая, значит, обед исключается тоже. А еще — друзья смотрят друг на друга хмуро, то и дело отводят взгляд, поджимают губы и так синхронно молчат, что становится страшно. — Общались, — наконец бурчит Варнава в настолько несвойственном ей тоне, что Арсений теряется окончательно. — Говорили о жизни… Вот у тебя, например, бывало, что ты влюблялся в неподходящего человека? Арс хмурится. На мгновение кажется, что обсуждают именно его — и эту нелепую слепую любовь к Антону. Но они ведь не стали бы обсуждать его личную жизнь за спиной? Не стали бы, так? — Да, знаешь, прям неподходящего до пизды, — поддакивает Выграновский да косится исподлобья, а сам копается в телефоне. — С которым никак не можешь быть. И может, человек даже хорошо к тебе относится, но не сложится у вас нихуя, а ты все веришь и веришь, как шестилетка в деда Мороза. Арсений молчит. Ощущение сюрреализма не покидает, и так и хочется защищаться, хотя лично на него никто и не нападал. Тем не менее, он почти спрашивает Эда, какого черта происходит — он же сам говорил, что у них с Антоном может что-то получиться, нужно лишь сделать первый шаг. А теперь, когда Арс, наслушавшись, успел выставить себя идиотом, грубые слова попадают в самое сердце. «…веришь, как шестилетка в деда Мороза». — Но нельзя же однозначно сказать… — тихо говорит он, все-таки ощущая себя оплеванным. — Иногда — можно, — отрезает Выграновский. Катя, кажется, готова вскинуться и убежать — хорошо, если не выйти в окно. У нее по лицу ползут красные пятна, а взгляд так и скользит по комнате, не останавливаясь ни на чем конкретном. — А в чем, собственно, дело? — наконец спрашивает Арс, потому что, ну, неведение утомляет. Если он что-то и понял — так это то, что выражаться нужно максимально честно и прямо, не оставляя места для двусмысленности и разночтений. Даже если истина может ранить, это лучше, чем бродить в туманных иллюзиях, надеясь на то, чего никогда не случится. — Эд считает, что я полюбила не того человека, — отвечает Варнава. Арсений удивляется почему-то: не ожидал услышать именно ее ответ, настолько уставшей и измотанной она выглядит. Буквально тень себя самой, и от этого становится больно. Он оглядывается, смотрит то на Эда, то на Катю и вдруг сокрушается, как много он пропустил. Прошло чуть больше недели с последней встречи вот так, втроем, а кажется, будто жизнь донельзя изменилась. У ребят — какие-то свои интриги, темы для разговоров, взаимная поддержка и жалобы, какие доверишь только самым близким. Арсений из этой картинки будто выпадает — не то из-за болезни, не то погруженный в разборки с Антоном, и теперь так сильно тянет вернуться. Он — хороший друг. Он хочет помочь — даже зная, что это в принципе не всегда возможно. А еще он, пожалуй, эгоистично радуется, что все внимание направлено сейчас на Катю, и ему самому не нужно делиться своим состоянием, рассказывать про Шастуна и изливать душу. Его состояние в принципе отходит на второй план — удобно, если не хочешь ни о чем думать. Он тянет к Кате ладонь, треплет по плечу, двигается ближе, смотрит так ласково. — Совсем не того? — спрашивает Арс глупо, наивно, будто может оказаться, что все не так уж и плохо, но по взгляду видит — пиздец. — Нет, он классный, но… — нерешительно начинает Катя, но ее перебивают. — Долбоеб он! — вклинивается Эд так грубо, что наконец соответствует своему внешнему виду. — Я знаю, ты сейчас смотришь с глазами-сердечками, но по факту — долбоеб. — Он хороший! — тут же взвивается Варнава, по-детски пиная Выграновского ногой. Арсений переводит взгляд то в одну, то в другую сторону, и даже не знает, что сказать. Кажется, стоит ему лишь спросить, о ком идет речь, и оба объединятся, чтобы сожрать его заживо за тупые вопросы. — Еблан. И с эмоциями у него проблемы, и грубый, шо пиздец, — безапелляционно сообщает Эд. — Не со всеми грубый! — Варнава надувает губы, точно пятилетка, которой не купили мороженого. — И все-таки он не сможет дать того, что тебе нужно, и мы об этом уже говорили. Эд говорит — медленно, обстоятельно, будто выталкивая по одной букве. Кажется, будто он абсолютно уверен в своих словах. Конечно — он ведь знает куда больше Арсения и может давать советы, а у Арса в голове — лишь идиотское «Все будет хорошо». И он шепчет эту фразу Кате на ухо, отлично понимая, что смысла в ней — ни на грош, и он не может ни гарантировать чего-то, не обещать. А после — происходит что-то совсем уж невероятное. Катя — стойкая, боевая, яркая Катя, которую каждый знает, как веселую и пробивную девчонку, — утыкается носом в его плечо и тихо, едва заметно всхлипывает. Дрожит, кажется, всем телом, прикусывает губу и подвывает Арсу на ухо. Арсений понимает, как любит ее, именно в этот момент — когда ее слезы режут ножом по сердцу. Он поглаживает Катю по голове, чешет за ухом, точно котенка, и едва не плачет сам, понимая, что помочь ничем не может. Не всегда в этом мире можно рассчитывать на чудеса. — Я люблю тебя, — беспомощно сообщает он, заранее зная, что утешить это может лишь на один процент. Потому что ей, на самом деле, нужен совсем не он, а ему — совсем не она. Но — увы и ах. Тем не менее, когда лицо ее на мгновение светлеет, Арсению кажется, что сердце, сжатое до сих пор тисками, будто расслабляется немного, хоть и пропускает удар, и дышать становится легче. И думается, что, даже если ты нуждаешься в ком-то конкретном, это не значит, что нельзя искренне радоваться другим людям. Иначе мир был бы совсем нелепым.