На птичьих правах

видишь, нравится страдать. скажи мне да, да, потом передумай и откажи, в этом вся фишка и вся беда.

В этот день, тридцать первого октября, умерли Лили и Джеймс Поттер. Антон просыпается с этой мыслью — сам не понимая, почему, и от этого вдруг становится так смешно, будто услышал действительно хороший анекдот. В голову лезет все, что он когда-либо слышал про увлечение взрослого мужика Гарри Поттером: подрасти бы, поумнеть, завести семью, детей и котов, да хоть рыбку в аквариуме, только бы не читать нелепые сказки. Благо, Шаст давно научился отпихивать от себя чужое мнение и непрошеные советы — а теперь вот приходится вернуться к конспирации, чтобы соответствовать благому образу педагога. Антон учится, правда. Снимает ворох колец, оставляя их чаще в шкатулке, убирает мешковатые толстовки на самые дальние вешалки, заменяя их брюками да рубашками. Ну, брюками — не всегда, к чему этот официоз, но все-таки. Он даже покупает очки без диоптрий, в круглой черной оправе, якобы так он больше похож на серьезного человека, но носить их оказывается неудобно, а невыработанная привычка таскать их везде с собой сводит инициативу на нет. Жизнь, кажется, должна бы наладиться. Есть и любимый город за окном, и работа, и даже семья — в извращенном смысле, и уж точно не так, как хотелось бы, но все-таки лучше, чем несколько лет назад. Вот только тревожный ком в груди растет все быстрее, нервы затягиваются в тугой узел, а неразрешимых вопросов с возрастом становится только больше. Это, в целом, больная тема. Антон так ждал, когда уже вырастет и познает жизнь, станет тем взрослым, о которых говорят, что они-то все повидали и со всем разберутся. Но — увы и ах — годы идут, а инструкцию ко всем возможным ситуациям он так и не находит. Приходится гадать самому, шагать в эту тьму на ощупь и никогда не знать, куда заведет дорога. А жаль. Ему бы сейчас открыть в этом справочнике букву «В» — «Влюбленность студента» — да прочитать, как решить эту проблему. Исключительно влюбленность студента, но никак не «Влюбленность в студента». Конечно нет. Антон держится. Чистит зубы в общажном туалете, где походя здоровается со своими же подопечными: не так-то просто было принять, что дистанции здесь нет и не будет, но он справляется на ура. Просит Яндекс.Алису включить бодрую музыку и наспех гладит очередную рубашку, разложив прямо на стуле, а мозг кипит, выдавая все новые поводы не идти. Спрятаться. Затаиться. Вновь сбежать в другой город. Но тогда придется признать, что ситуация ох как цепляет. Шаст на это пока не готов. Поэтому и ползет в колледж, только чтобы провести единственную пару: та проходит спокойно, благо, студенты, согнанные по расписанию рано утром, тоже не пылают энтузиазмом. Антон раздает какую-то проверочную работу да наблюдает, как те лениво скребут ручками по листам, но думает, кажется, совсем не об этом. Ему от себя становится уже тошно. Вся эта история с Арсом, гребаный цирк на выезде, выбивает из колеи. Антон бесится, пытается не обращать внимания, контактируя лишь по минимуму. Будто не оставляет себе пространства для рассуждений и ложных выводов, игнорирует все факты, но получается лишь хуже. Он так долго верил, что хороший преподаватель обязан сохранять объективность, а в итоге — что? Сначала показательно Арса не замечает, а после — выделяет из толпы настолько, что тащит в свою постель да зажимается по углам. И если Арсению дурость простительна — он ведь влюбленный подросток, — то Антон должен быть выше этого. Быть выше получается до сих пор только по росту — на целых семь сантиметров. К середине пары у Антона почти готова бравая речь о том, как им общаться, что можно и что нельзя делать, и почему эти правила необходимо соблюдать. Он вертит формулировки в голове, одновременно презирая самого себя за то, что думает об этом так много, и пытается остаться в педагогических рамках. А именно — решить возникшую проблему со студентом, чтобы продуктивно работать дальше. Ученье — свет, и к этому свету нужно Арсения привести, в этом цель его, Шастуна, как работника. Просто, понятно и очевидно. К концу пары хочется лишь одного: никуда вообще не идти. Антон силой вытаскивает себя из-за стола, кое-как прощается со студентами, собирает написанные работы в аккуратную стопку и поправляет их, листок к листку, еще минут десять. Поправляет рубашку, гадая, не нужно ли переодеться перед походом к Арсу. Идея проводить переговоры именно у Поповых кажется все глупее, но все-таки лучше, чем тащить Арсения в общежитие, где их могут заметить вместе. «Ага, застать в процессе страстного секса», — тут же саркастично комментирует внутренний голос. Шаст его игнорирует. Ему нужно только одно: обсудить возникшее недоразумение и решить его. Как кариозный зуб вырвать, как прополоть грядку от сорняков, как подмести на запылившемся чердаке да выкинуть все лишнее. Сухие метафоры роятся в глубине подсознания, начисто проигрывая воспоминаниям о том, как распаленный болезненным жаром Арс жался к его губам, выпрашивая ласку. Антон при мысли об этом краснеет, точно школьник, которого в принципе поцеловали впервые в жизни, вновь и вновь прокручивает мысленно эту картину, крошащийся лед во взгляде мальчишки и даже выступившие на глазах слезы. А может, ему показалось вовсе, и Арсений не кусал губы, готовый расплакаться от унижения. Совсем нет. Может, он и не помнит вовсе. Как, сука, все было бы тогда просто. Антон вздыхает, провожает взглядом последнего вышедшего студента, чье имя начисто вылетает из головы, и зачем-то остается в аудитории, точно откладывая собственную казнь. К моменту, когда он выходит, застывает в дверях, проверяя, не забыл ли чего, и наконец спускается вниз, коридоры пусты, а кое-где уже не горит свет. Редкие субботние пары давно завершились, и колледж, сероватый внутри, с ремонтом столетней давности, кажется почти заброшенным. Антон прыгает по ступенькам, точно ребенок, и, в надежде занять драгоценные секунды хоть чем-то, сворачивает в туалет — студенческий, а не отдельный, для педагогов, потому что, ну, тащиться из-за этого на два этажа выше? Там ведь все равно никого нет. Последняя фраза звучит в ушах цепким эхом. «Ну да, блять, ну да». Он заходит в белоснежное, вымощенное плиткой помещение, да так и замирает на пороге. Потому что у противоположной стены — два парня, один из которых вжимает другого в угол, выцеловывая узоры на шее. Потому что тот, второй, вдруг вскидывает взгляд: Антон, будто в замедленной макросъемке, отмечает тату над бровью, знакомый цепкий взгляд, растрепанную прическу. Информация о том, что он этого человека знает, запаздывает на полсекунды, но этого достаточно, чтобы почувствовать себя сумасшедшим. — Антон? — спрашивает Эд, не отталкивая от себя парня, а, напротив, прижимая крепче к себе, заставляя уткнуться носом в шею. И как-то особенно несуразно добавляет, будто вспомнив о субординации: —…Андреевич? — Эдуард, — чопорно кивает Антон с таким видом, будто не произошло ничего необычного. — Рад… вас видеть. «Идиот». Ему бы сейчас разозлиться. Его студент, первокурсник, зажимается в туалете с другим парнем, и неизвестно, до чего бы эти двое несовершеннолетних, между прочим, придурков, дошли, если бы их не прервали. Но Антон думает не о том, что он, как куратор, несет ответственность за Эда. Мысли парадоксальным образом возвращаются к Арсению. Как они с Выграновским держались за руки, как шептали что-то друг другу на ухо. Антон тогда не без причин заподозрил, что отношения их куда ближе, чем кажется, и теперь вопрос о том, а как же Арс, почти слетает с губ, но он успевает одуматься и закрыть свой гребаный рот. Еще не хватало впутать в эту драму еще одного студента, заодно выдав личную заинтересованность. — Здравствуйте, — пищит второй парень. — И-и-и-извините. Тот наконец оборачивается, на вид — едва не сгорает от стыда, и Шаст понимает, что не видел его раньше. Это не его подопечный, даже не его студент, и от этого одновременно становится легче и сложнее. — По правилам я должен сообщить о постороннем на территории учебного заведения, — говорит он, переходя на формализованные формулировки и начисто игнорируя тот факт, что они, блять, почти трахались в туалете. — А… — начинает Эд, будто только теперь понимает всю серьезность ситуации. — Меня отец… —…но не буду этого делать, — заканчивает Антон, оборвав парня на полуслове. — Не до вас сейчас. — Он устало трет переносицу. Хочется лечь прямо здесь и закричать от усталости и неразрешимых противоречий: какого черта только семнадцатилетним позволено так глупить? — Но чтобы через минуту вас здесь не было. Эд благодарно кивает. Его спутник вздыхает так громко, что звук отражается от туалетных стен эхом. — Вы… в туалет хотели? — спрашивает Выграновский, отчего Шаст едва не вскидывается снова: этому мальчишке вообще знакомы нормы приличия? — Ничего я не хотел, — тупо говорит он, недоумевая от собственной реакции. Это не ему нужно было смутиться, но уши все-таки горят, и из них вот-вот повалит пар. — Я все сказал. И, развернувшись так резко, что едва не впечатывается лбом в стену, выходит из туалета. Почти бегом мчится на вахту, только бы сдать ключи, поскорее уехать и не видеть больше ни Эда, ни его доморощенного героя-любовника. Антон сам себя все сильнее бесит: это реакция не педагога, а, скорее, запуганного пацана, ничего не знающего о жизни. А как же авторитет? Разве учитель не должен быть умнее ученика? Шаст торопливо запрыгивает в машину, припаркованную прямо у входа, и думает, что, наверное, это не про него. Иначе не вбивал бы в навигатор адрес Поповых и не думал бы, как сказать Арсу, что видел Выграновского, целующегося с другим. Как будто они сами не разберутся. Как будто он недостаточно Арсению причинил боли. Антон сам себя тормозит. Не хватало еще ехать с трясущимися руками, спотыкаясь на каждой кочке и создавая аварийные ситуации. Он, конечно, придурок, но не настолько, чтобы подвергнуть риску себя и других. Поэтому он сидит, успокаивается — получается откровенно хреново, — и вжимается лбом в руль с такой силой, что машина на мгновение отзывается протяжным гудком. Как же его это все заебало. Нервное напряжение не отпускает, отчего весь мир видится мрачным, точно вымазанным угольно-черной краской. Вспоминаются самые неприятные моменты с работы, Шеминов, от которого проблем больше, чем пользы, даром, что он весь такой смышленый и креативный, самые глупые студенты, от которых устаешь почти физически. Общага с раздолбанными унитазами, общей кухней и такой слышимостью, что в комнату проникает каждый соседский стон. В голову лезут бабушкины интонации: мол, сколько можно, повзрослей, поумней, пожалуйста, тебе ведь уже столько лет! В последний раз, когда та говорила это, покачивая седой головой, Антону было, кажется, десять — и от этого становится горько. Теперь она в лучшем случае смотрит на него с неба (так ему говорили, в противовес мерзкому «…гниет в дешевом гробу»), а он так и не поумнел. Более того, гробит свою жизнь лишь сильнее. «Давай же, Антош, ты заслуживаешь лучшего, старайся, еще, еще, еще». Помнится, этот голос, тихий, монотонный, раздражал до боли. Голос — да тяжелый взгляд, под которым сделаешь, что попросят, каким бы абсурдным это ни было. И он всегда слушался, не ставя под сомнение бабушкин авторитет, даже когда та терла его веснушки лимонным соком, ведь «кому ты такой нужен?». Прийти бы на чертову могилу да сказать, что ты, дорогая, ошиблась, да еще как — потому что он оказался никому не нужен и без веснушек. И оценки не помогли, и дипломы, так был ли смысл загонять ребенка до слез, заставляя читать, глотая обиду, называя это воспитанием? Антон помнит эту гребаную Бронзовую птицу, голубую обложку с золотыми буквами, которую декламировал вслух, потому что, ну, хорошая же книга, замечательная книга, читай, впитывай, учись, Антоша, учись. Образованным — везде дорога, везде почет. Он вновь ударяется лбом о руль. Машина гудит. Руки дрожат, кажется, еще сильнее. Не о том он думает. Не о том. Один плюс: теперь, когда воспоминания о семье накатывают волнами, вся эта история с Арсом кажется сущей бессмыслицей, ерундой. Ну правда, есть ведь куда более серьезные проблемы: одиночество, с десяток непроработанных психологических травм, копеечная зарплата, с которой он черт знает, как и когда съедет из этой несчастной общаги. Разве что ждать, когда там отомрут остатки родни, получить однушку в Воронеже и успокоиться, но это, откровенно говоря, не его стиль. И все-таки, когда Шаст смотрит на приборную панель, где мигают, сменяясь, одна за одной минуты, становится тошно. Он так благодарен Поповым, так рад, что эти люди появились, пусть и внезапно, в его жизни, расширив вселенную маленького мальчишки до невероятных размеров, а теперь — что? Да, в точку. Едет соблазнять их несовершеннолетнего сына. То есть, конечно, поговорить — и непременно от себя отвадить. Это ведь правильно, да. Антон возвращается в настоящее, когда Эд вываливается из колледжа. Остается лишь недоумевать, но незнакомый Шастуну мальчишка выходит с ним через главный вход, не стесняясь ни охранника, ни камер. Они держатся за руки, пересмеиваются, шагают опасно близко — в Воронеже за такое можно получить по хребту, но здесь всем, кажется, наплевать, и это непонятным образом обнадеживает. Смешно: так радоваться банальной свободе, что по Конституции полагается каждому, а по факту — лишь отдельной категории лиц. Впрочем, Шаст тут же гаснет: ясно ведь, что отношения студента и преподавателя не будут восприняты так же легко. «Какие, блять, отношения?» То время, что он проводит в машине, лениво поглаживая руль и глядя куда-то в пустоту, определяет его дальнейшее поведение. Уже нет времени заезжать в общагу, переодеваться, тупить, сняв лишь один ботинок и зависнув так в коридоре. Опоздать почему-то очень не хочется: поразмыслив, Шаст понимает, что приехать вовремя — это атрибут серьезного взрослого, лишний повод продемонстрировать ответственность. Смотри, мол, я — такой, и между нами — пропасть. Как будто это вообще что-нибудь значит. Выграновский проходит мимо, не заметив ни кураторскую машину, ни самого Антона, глядящего ему вслед. Занят. Счастлив. Это вызывает неясную зависть: такими они выглядят молодыми, влюбленными до сердечек в глазах и, наверняка, стучащего в висках пульса. К ним хочется приклеиться, присосаться, точно вампир, глотать это счастье до последней капли, раз уж своего не хватает. Есть же доноры крови, в конце концов, доноры спермы, почему бы не быть и таким? Но — увы. Эд, так и не выпуская чужой руки, исчезает за поворотом, а Антон остается в душном салоне машины, запоздало включает кондиционер на полную да врубает на полную громкость случайное радио. Что угодно — только бы не собственные мысли. А то ведь можно и сойти с ума. На выезде со двора Антона начинает тошнить. Он поправляет ворот рубашки, стягивает неподходящую по сезону куртку, откладывает ее на заднее сиденье, напевая какую-то попсовую песенку — из тех, что льются из каждого утюга, и ты знаешь ее, хотя даже не слушал специально. Хочется выть — волком. Вместо этого он смыкает пальцы на руле с такой силой, что белеют костяшки, и так бессмысленно орет благим матом, когда на повороте его подрезает новенькая X5. Красивая, черт возьми, машина. Шаст ощущает себя новомодным звуком в тиктоке, тем, где «Гена, на…». Прокручивает в голове корявые формулировки, гадая, как и с чего начать разговор, и обвиняет себя в том, что вообще согласился на это. Тогда казалось — необходимо расставить точки над всеми буквами, все выяснить и отложить в дальний ящик, а не тащить эту историю за собой, точно девочка в мультике про варежку — в этом нет никакого смысла. Ему нужно всего-то — сущая мелочь! — дать понять Арсу, что их отношения нужно вернуть в прежнее русло, оставаясь друг для друга преподавателем и студентом. Но когда Антон вваливается в чужую квартиру замерзший, запоздало вспоминая, что так и оставил куртку на сиденье, благие мысли выветриваются из головы, сменяясь звонкой смесью паники и неожиданного смущения. Арсений смотрит на него с нежностью, и этот взгляд, кажется, можно расшифровать как-то вроде «мой придурок». От этого теплеет в груди. — Ты, надеюсь, не бежал по морозу? — спрашивает Попов вместо приветствия, воровато оглядывая парадную и закрывая за Шастуном дверь. Антон прижимается спиной к стене, стягивает обувь. На плечах, точно погоны, белеют редкие снежинки, да и те уже тают, оставляя после себя влажные пятна. Тонкая ткань рубашки просматривается насквозь. Он пожимает плечами — говорить пока не может, слишком тяжелое у него дыхание, слишком горят легкие. И вся жизнь, кажется, горит синим пламенем. Он почти физически чувствует, как нежность мальчишки, которую тот старательно скрывает, эхом отражается в нем самом. Внутренний голос, конечно, сообщает, что так быть не должно, но тут же добавляет как-то обреченно: «…но это есть». Шаст стряхивает снежинки с вихрастой макушки, стучит ногами по коврику, скидывая с ботинок налипшую серую массу. Молчит. Все слова, схемы, выстроенные в тонкие линии где-то на задворках сознания, рушатся карточным домиком, и он все меньше понимает, зачем вообще приехал и что хочет от этого дня получить. Право слово, игнорирование было бы лучшим ответом, убедительной демонстрацией того, что ему это все нахрен не сдалось. Но вот он здесь, смотрит — глаза в глаза, щурится и отводит взгляд. — Родители надолго уехали? — спрашивает зачем-то и лишь запоздало понимает, что в его присутствии нет ничего предосудительного. Ему не нужно прятаться — всего лишь соврать, мол, встретились для учебы, или для дружеского общения, или для чего угодно еще. Старшие Поповы никогда не были бы против. — А ты собираешься делать что-то, за чем нас нельзя застать? — усмехается Арс. Антон вдруг чувствует себя студентом. Все — и фамильярное «ты», и уверенность в глазах напротив, и липкий чужой взгляд, текущий по щекам, по шее и ниже, — вынуждает внутренне сжаться в ожидании беды. Непонятно, откуда у Арсения, у этого мальчишки-первокурсника, такая бравада и смелость — сам Шаст уже готов провалиться сквозь землю. Он не отвечает, будто оставляя за собой контроль над ситуацией, но все это — цирк и фальшь. Проходит в гостиную, точно вожак, ведущий стаю. Арс скользит следом и, когда Антон садится на ковер, послушно опускается рядом, вытягивая ноги так, что их пятки почти соприкасаются. Точно стена между ними — не сдвинуться, не сесть ближе, только вот так, напротив, так далеко, что, кажется, в разговоре придется кричать. А может, и так бы пришлось: от нахлынувших эмоций. — Я… — начинает он неуклюже, машинально ковыряя заусенцы на замерзших пальцах. — Я… — синхронно начинает Арсений, но тут же улыбается, пожимает плечами: отступает. — Давай ты первый. Антон качает головой — «Я бы не был так уверен», — но все-таки продолжает. — Я видел, как Выграновский целовался в туалете с каким-то шкетом, — выговаривает он, в глубине души надеясь, что это сменит вектор разговора. Что Арс забудет, зачем они собрались, всхлипнет картинно, признается, что они с Эдом были в отношениях — или он хотя бы в него влюблен, — и сказанное Антоном его добьет. Шастуну так и хочется увидеть, что Арсений зациклился на ком-то еще — и это будет значить, что его влюбленность, в общем, ветреная, несерьезная, пройдет через неделю, не доставив никому бед. Что взять с семнадцатилетнего почти еще ребенка? Но Арс смотрит на него с недоумением. — А какое это имеет отношение к теме разговора? Костыли, собранные на ходу, рушатся. У мальчишки во взгляде — ни смущения, ни удивления, ничего. Разве что недоумение, потому что, ну, какого черта ему принесли эту новость, зачем рассказали? И Антону не остается ничего, кроме как попытаться выкрутиться, но… — Я подумал… — Ты подумал, что я по нему тоже сохну? …получается крайне неудачно. Короткое «тоже» проходит ножом под ребрами — глубже, глубже, цепляя само сердце, — и шансов почти не остается. Арсений смотрит на него, как на непроходимого идиота, и это, наверное, так и есть, потому что, когда тот продолжает, Шаст морщится, признавая поражение. — Ты решил, что я вешаюсь на каждого мужика в жизни, и тогда мою любовь можно не брать в расчет? — смеется Арс так беззлобно, смотрит — пристально, а во взгляде безошибочно читается ласковое «дурак». Антону становится страшно. — Не нужно таких громких слов, — морщится он, скрывая замешательство. — Ну какую, бля, любовь… Это смешно. Смешно ведь, правда? Что может знать о любви вчерашний школьник? Насколько серьезно относится к монументальному понятию? — Обычную любовь, — пожимает плечами Арс: он, кажется, все для себя решил. — Да блин… — Шастун морщится, как от назойливой зубной боли. — Ты не путай зуд в яйцах с любовью, ладно? Мы не общались почти, и то, что ты на меня в детстве смотрел снизу вверх… нихуя не значит. Сними уже розовые очки. Его слегка потряхивает. Арсения, кажется, тоже — дрожь катится вдоль позвоночника, отдаваясь в пальцах ног, и Арс поспешно одергивает ногу, как если бы наступил на ядовитую змею. В месте, где его стопа касалась Антоновой, становится неожиданно холодно. — Ты пришел, чтобы обесценить мои чувства? — чуть громче спрашивает Попов, и от его голоса по полу будто ползет наледь. Ну, конечно. Ожидаемо. Как еще должен реагировать пропитанный максимализмом подросток, у которого забирают веру в гребаного бога? Нескромно — но он почти уверен, что Арс воспринимает его неадекватно, и в силу возраста, и благодаря обстоятельствам их знакомства. А значит, никакой любви быть не может. — Я не хочу, чтобы ты делал нам обоим хуже, принимая желаемое за действительное, — сухо отвечает Шаст. — В смысле, не хочешь, чтобы я доставлял тебе неудобства? — «В точку». — Типа, бегает за тобой какой-то придурок, навязывается, я правильно понимаю? У Антона в голове — звенящее «нихуя». Ему бы и хотелось, чтобы все было так однозначно и просто, чтобы Арс доставлял лишь скуку и желание не замарать репутацию педагога. Чтобы хотелось только сбросить с себя лишний груз да оставить пацана с его мнимой любовью далеко позади. Чтобы работать и жить не мешали — и все было бы так логично. Вот только в эту схему не вписывается ни искреннее желание позаботиться, ни звенящая нежность, льющаяся уже через край. Арс смотрит на него злобно, точно крошечная, загнанная в угол собачка: вроде скалится, но ясно, что самому-то в разы страшнее. И губу прикусывает, отворачивается поспешно, как если бы действительно хотел расплакаться. Что за нелепость? «Лишняя драма». — Антон, серьезно, ты что думаешь? Что я тебя позвал, чтобы соблазнить? — грустно усмехается Попов. — Ну, типа, встретить на пороге в чулках и потащить трахаться, или что? Чего ты, блять, ждал? Последний вопрос он выплевывает, нахмурившись, да сам едва не скулит, как если бы слова физически вставали поперек горла, царапая изнутри. Шаст себя ненавидит: и за то, что пришел, и что позволил втянуть себя в это. Правда — куда эгоистичнее, и оттого проще: ему было интересно. Любопытно узнать, чем все обернется, да еще немного побыть в этой неопределенности, от которой сердце стучит быстрее, как если бы ему тоже было семнадцать. Просто хотелось побыть подростком, которому можно совершать глупости. Он окидывает Арсения цепким взглядом: домашняя футболка, растрепанные волосы, голые щиколотки, торчащие из-под спортивных штанов. — Ты не похож на коварного соблазнителя, — наконец говорит Шаст, проглатывая окончание фразы: «…но получается все равно». Мальчишка, уютный и домашний — живое олицетворение того, что в интернете называют коротким «уву», а Антон и вовсе описать словами не может. В голове проносится горькая мысль: когда же ты успел так вырасти?.. Из желторотого птенца — во взрослого человека. Умного, красивого, статного. Сколько ни пытайся задеть мальчишку его возрастом и статусом, но он, даже со всей своей дурью, кажется взрослее многих сверстников. — Антон… — снова повторяет Арсений, медленно покачивая головой. — Я хотел просто сказать, что больше не буду, окей? — Больше не будешь? Типа, как в садике снежками кидаться? — Шастун не сдерживается от иронии, хотя внутри все звенит от напряжения и сюрреализма ситуации. — Больше не буду тебя целовать, — как ни в чем не бывало продолжает мальчишка, не обращая внимания на его колкость. — Во всяком случае, пока ты сам не попросишь. Я попробовал и не жалею об этом, хотя поначалу чуть не сдох от стыда, — признается он чересчур откровенно, и это делает разговор каким-то слишком серьезным. — Но это тоже опыт, и теперь я хотя бы знаю, что ты не хочешь того же. Они, кажется, окончательно меняются ролями. Взрослый — и теоретически серьезный — мужчина теряется, тогда как студент говорит логично и прямо. Попробовал — не получилось, вот и все, всего лишь опыт, никаких слез в подушку и нервных попыток суицида. Бывает, мол, и так. Единственное: Антона неожиданно раздражает такая поспешность. Делать выводы по одному неудавшемуся поцелую, не замечая остального? Забить на то, как Шаст пытался быть рядом, поддерживать во время гребаной болезни, как согласился сближаться? Вот так легко его отодвинуть? Антон убеждает себя так старательно — «Ты ведь этого и хотел!» — но что-то внутри неприятно скребется, мешая дышать. — Не решай за других, — выпаливает он, лишь запоздало понимая, какую глупость сейчас сотворил. Взгляд Арсения, до того совершенно ровный, вдруг вспыхивает двумя голубоватыми огоньками — точно глядящая из темноты кошка. — Извини, что? «Ничего, забудь, забудь, забудь, пожалуйста, это нахрен». Антону смутно кажется, что, прежде чем сказать что-то, прежде чем вообще притащиться домой к Поповым, нужно было выработать четкую позицию. Хотя — везде обман! — ему казалось, что как раз позиция у него имеется, вот только все аргументы крошатся в пальцах, разлетаются едкой пылью. У него в голове эхом: «…не решай за меня, не решай, не решай…», а еще — горькое «…неужели ты так легко от меня откажешься?». До сих пор казалось, что ему Арсовы нелепые попытки быть ближе — поперек горла, а когда тот отказывается от него так просто, что-то внутри воет полубезумным зверем. Антон представляет, что они действительно не будут общаться, или будут, но лишь как педагог и студент, и никаких двусмысленных искр не будет летать между ними. От этого становится тошно. Какая нелепость: он не готов еще выразить свое отношение четко, зато готов водить пацана за нос, играясь, как кошка — с мышкой. — За тебя все сказали твои поступки, — горько, но так по-детски говорит Арсений, а в голосе — претензия. Помоги, мол, скажи, что я ошибался, скажи, что я дурак, а ты на самом деле меня любишь, просто сглупил однажды. Скажи, что ты хотел меня поцеловать тоже. До самого дна души пробирает — скажи, скажи, скажи… Точно бегущая строка в стеклянном взгляде, заклятие, выпущенное на волю. Антона тошнит. Хочется протянуть руку, вмиг сократив дистанцию между ними. Делиться лаской — и к черту гордость, знает ведь, что Арсений ответит, с радостью принимая любой, даже самый незначительный жест. Но запястья сковывает, и сам он ощущает себя гранитной статуей. Не вздохнуть, не выжать из себя ничего успокаивающего. В конце концов, это жестоко — давать надежду, не зная, сможешь ли продолжать эту игру. И так сложно отказаться, когда разложено шахматное поле, а первая пешка уже шагнула вперед. «Я тоже хочу тебя целовать, но не знаю, что с этим делать». — Не будь ребенком, — бесится Шаст, хотя сам так не думает даже. Но назвать Арса ребенком — значит, отдалить его от себя, выстроить баррикады и напомнить самому себе расклад. — Люди ведут себя по-разному, и обычно на это есть причины. Нам нельзя… — Он давится половиной фразы: все вдруг кажется дурацким. — В конце концов, я твой куратор. — Это все, что тебя останавливает? Мальчишка, конечно, находит трещину в его шаткой броне, малейшую нотку неуверенности — и вцепляется когтями, не теряя наивной детской надежды на лучшее. — Ты обещал не доебываться. Ухмылка — такая знакомая, выверенная до миллиметра. — Я обещал не целовать первым, — улыбается Арс, вытягивая вперед ладони. — И как видишь, мои губы, как и руки, еще при мне. Антон морщится, как от мигрени. Ему чудится, что не глухая тоска скребет изнутри по ребрам, а сам мальчишка, давно поселившийся внутри. Проник в душу обманом, свернулся, точно лис на пшеничном поле, и его оттуда не выманишь, не изгонишь. Не так просто. И если Арсу простительна дурная влюбленность — ему же семнадцать! — то взрослый мужчина вроде как обязан соображать. — Ты сам чего хочешь? — спрашивает Попов рассудительно, так спокойно, что к его шее хочется приложить ладонь: проверить, заходится ли в истерике пульс. — Не родственники, не правила, не мнимая мораль. Ты. Арсений смотрит точно насквозь — и тут же, нарушив свое обещание, подается вперед, сгибая ноги в коленях, двигается, тычет пальцем в Антонову грудь, цепляет край ключицы. Наверняка чувствует, как все внутри стучит бешеным метрономом, выжидая неизвестно чего. Антон ведь изначально знал, что кто-то из них сорвется первым. Просто хотелось — ну так, для очистки совести, — чтобы это был не он. — Я не хочу тебя отпускать, — наконец говорит он — и тут же жалеет. Фраза получается куда более личной, чем ожидалось. Больше, чем «Я хочу с тобой общаться», «Я не хочу с тобой воевать» или «Я не хочу убегать в соседний коридор, когда вижу тебя в колледже». О, нет. В словах Антона звенит что-то личное, подразумевающее, что они уже держат друг друга — вцепились лапками, точно выдры, лишь бы не утонуть да не потеряться. Но, кажется, что-то одно все же произойдет. — Ну так?.. — продолжает Арсений, так и не убирая руки. Шастун думает, что сейчас его поцелует. Секунда, другая — гулко вибрируют ребра, мир рушится, но тут же восстанавливается снова. Помнит — жар чужих губ, дыхание, мальчишеские ладони. И взгляд — глубже всяких Байкалов. До Арса — недалеко. И так просто качнуться вперед, чуть наклонив голову влево, и вернуть ему этот гребаный поцелуй. Красноречивее всякого «Мне не похуй». Антон не встает даже, а вскакивает поспешно, держится дрожащими пальцами за край дивана и, не оборачиваясь, выходит на кухню. Слышит, как Арсений плетется следом, шлепает по линолеуму босыми пятками — точно ребенок. Послушно садится на покосившуюся табуретку и сверлит спину взглядом. Полная, блять, капитуляция. — Если не хочешь говорить, я тебя не держу, — тихо говорит Арс, и в его голосе уже нет прежнего напора. — Прости. Но я думал, мы собрались, чтобы что-то решить… Шаст молчит. Трет ладонью глаза. Высчитывает пять тактов, прежде чем обернуться. Раз — открыть дверцу шкафа. Два — достать побитую чашку. Три — насыпать с лихвой сахара из вазочки в углу тумбы. Четыре — щелкнуть газовую плиту, зажигая конфорку под чайником. Пять — стащить из ящика чайный пакетик, кое-как разорвать фольгу и потереть ярлычок в руках. — Не поверишь, я думал, что что-то решил, — наконец отзывается он, полностью признавая поражение. Договорились же честно. Или не договаривались? Не суть. — Я пиздец как хотел тебя отшить, и это было бы правильно, и именно так человек с мозгами поступил бы на моем месте. — Но?.. Господи. Что он творит? Видит же, как меняется Арсов взгляд — вспыхивает не лампочками даже, а настоящими прожекторами, — всякий раз, когда он выдает очередную неоднозначную чушь. Антон однозначно имеет над ним власть — и это уже неправильно, даже страшно. Ни к чему приручать тех, за кого не готов быть в ответе. — Но не смог. — И?.. Шаст в спешке выдумывает себе оправдания, аргументы, новые принципы — что угодно, только бы замолчать. Грубо думает, что ему Арсения хочется только трахнуть, и это не имеет ничего общего с влюбленностью, но и то — ложь. Хотя мальчишка однозначно возбуждает, но все-таки желание секса стоит где-то после разговоров обо всем на свете до самого утра, совместного просмотра фильмов под одеялком, обсуждения прочитанных книг и долгой игры в «Кому первому надоест держаться за руки». А лучше бы хотел исключительно одного. — Да чего ты от меня ждешь? — неожиданно вскидывается он, хотя злится на себя больше. — Что я сейчас скажу, что мы будем жить долго и счастливо и сдохнем в один день? Что будем сосаться по кабинетам прям в колледже? Нет, не скажу, извини, пожалуйста. Не могу дать того, что тебе нужно. Завершая эту тираду, оглушительно громко свистит чайник. Антон нащупывает вентиль и до упора поворачивает влево. — Я жду, что ты скажешь, что это не однозначное «нет», и мы хотя бы не закроем эту тему сейчас. И что ты не будешь от меня бегать, как делал это все последнее время. — Ты болел! — А ты не приходил в гости! Больше не приходил… — Ага, потому что думал, что так будет лучше! — Кому?.. Шастун замирает, не в силах найти ответа на поставленный вопрос. Действительно, кому и зачем он пытается сделать лучше, отпихиваясь от пацана так яро? Репутации педагога? Так необязательно ставить в известность весь колледж. Своей совести? Она давно уже умерла в муках. Так в чем, блять, дело? — Антон, я не собираюсь сейчас менять все, — тихо поясняет Арс. — Я не долбоеб, хотя иногда веду себя так. Расставь границы, и я в них влезу, даже если тайком буду на тебя дрочить, — неожиданно усмехается он. — Серьезно. Просто не ставь крест сейчас, если все, что тебе мешает, это собственная неуверенность. — И уголовный кодекс… — хихикает Антон, разливая чай. На душе отчего-то становится весело, и даже та самая ответственность по закону не кажется чем-то страшным. Хотя он, конечно, понимает, что это лишь следствие эйфории. — Возраст согласия — шестнадцать! — возмущается Арсений, кажется, так же шутливо. Факт: когда они позволяют льду между ними растаять, лучше становится обоим. — Я не хочу, чтобы ты тратил время на выжидание моего согласия, которого может и не случиться вовсе. В конце концов, есть же сверстники, ты легко можешь найти себе хоть парня, хоть девушку. Да перед тобой кто угодно ляжет! — Видимо, кто угодно, кроме того, кто мне нужен. Антон сдается. Умом понимает, что это «нужен» — ничто от вчерашнего школьника, совсем еще ребенка. Что Арс, ветреный, действительно привлекательный для многих, не будет побитым щенком сидеть на пороге и ждать, соизволит ли Шаст поддаться его чарам. Возможно, он уже завтра наиграется и подберет себе более подходящую пассию. Остается лишь верить, что Антон это переживет. Потому что сейчас хочется поверить. — Что, так и болтаемся в неопределенности? И нахрена я тогда приезжал?.. Мы ведь собрались, чтобы что-то решить! — передразнивает он. Арс пожимает плечами. Поднимается на ноги — и Антону кажется, что эта лавина все-таки погребет их обоих. Потому что, стоит мальчишке сделать шаг вперед, и сердце обрывается, виснет на тонкой ниточке, готовое вот-вот полететь вниз. И хорошо, если не разбиться. Но мир не рушится — не сейчас. Напротив, когда Арс подходит ближе, обнимает сбоку, вжимаясь так крепко, что становится трудно дышать, будто потерянный кусочек мозаики встает на свое место. Антон не знает, как это называть, нужно ли называть — но, кажется, они и так вросли друг в друга достаточно, чтобы при случае стало больно. — По-моему, мы очень много сегодня решили, — улыбается Арсений, по-кошачьи тычась носом в плечо. — Ты обещал меня не целовать, — ворчит Шаст, когда тот приподнимает голову, и чужое дыхание уже опаляет щеку. Арс отстраняется, смотрит на него смешливо — ни следа прежней боязливости. Кажется, действительно отпустило. Не навсегда, и им действительно еще шагать и шагать в густую липкую тьму, и кто бы знал, чем обернется эта авантюра. Антон думает, что будет вспоминать этот день либо как подарок судьбы, либо как самую грандиозную свою ошибку. — Не выдавайте желаемое за действительное, Антон Андреевич! — смеется пацан и показывает язык. — Я же сказал, что буду ждать просьбы. Шаст корчит максимально возмущенное лицо, но этим, кажется, уже никого не испугаешь. — По-моему, мы шагаем куда-то в ад, — говорит он, но все-таки тянется, чтобы обнять Арса в ответ. И тут же, будто вспомнив о чем-то, добавляет: — Тебе чай наливать?