На птичьих правах

час на часах, ночь, как змея поползла по земле, у фонаря смерть наклонилась над новой строкой. а двое не спят, двое сидят у любви на игле, им хорошо, станем ли мы нарушать их покой?

Арсению с каждым днем становится все страшнее — это не липкая паника, от которой сводит скулы, и хочется выть бессильно, вжимаясь лицом в подушку, лишь бы никто не услышал. Не загнанность дикого зверя, чья плешивая лапа застряла в гнилом капкане. Не нервная неопределенность бездомного, не знающего, как вообще жить дальше. О, нет. Страх Арсения — естественный, здоровый, будоражащий кровь. Страх человека, которому есть, что терять, и есть, за что бороться. Проходит лишь несколько дней с тех пор, как они с Антоном договариваются о том, что Арс самонадеянно называет отношениями — даром, что Шаст отмахивается, повторяя, как заведенный, что это еще ничего не значит. Арсений держит слово — и себя в руках, — оставляя тому необходимое личное пространство, не вешается на шею при встрече и не машет ладонью через весь коридор колледжа, демонстрируя связь. Да и сам Антон все так же его не выделяет, но это уже не кажется обидным, не впивается в сердце болезненным жалом. Должно быть, так ощущается звенящее «хорошо» — если уверен, не нужны ежеминутные подтверждения. И все-таки у Арсения то и дело проскальзывает неуверенное «Да ладно?!». Всякий раз, завидев Антона, серьезного и смурного, на пороге аудитории, столкнувшись на выходе из колледжа в толпе других студентов, да даже наблюдая за его работой на лекциях, Арс неверяще выдыхает, но тут же успокаивает себя. Эта уверенность, пожалуй, даже преждевременная, учитывая все их сомнения, но в мыслях звенит четкое «Это мой человек», зацикливается, точно сломанная пластинка, снова и снова. «Мое, мое, мое» — не в том уродливом смысле, когда человека хочется запереть в подвале, только бы он не улыбался никому, кроме тебя, но как обозначение связи. Совсем еще юной, несвойственной им, нелепой — но так явственно ощущаются тянущиеся друг к другу нити, канаты, цепи — что угодно, что держит их рядом. От этого становится волнительно и прекрасно, и даже занудные геометрические теоремы окрашиваются в радужные цвета. Арсению кажется, что чего-то такого он и ждал всю жизнь. Нет, конечно, Антона не хватает. Его хочется по-детски утащить в самый дальний угол, точно матрешку, попутно показывая язык Наде, Марине и иже с ними. Девчонки не теряют надежды привлечь куратора — это заметно и по коротким юбкам, и по алой помаде, невзначай найденной именно в день Антоновых пар, и по тому, как они норовят задержаться в дверном проеме, вытягивая длинные ноги. Арс на мгновение бесится, вспыхивает с присущей подросткам раздражительностью, но одной улыбки хватает, чтобы начисто затушить этот пожар. В глазах Антона — неприкрытое тепло. Пусть он и не догадывается о глупой ревности, но смотрит нежно, успокаивающе. Арс еще на той стадии, когда этого достаточно. Все начинается с голода. С глухой тоски и желания быть ближе. Так Арсений удивляет родителей, впервые за последние годы согласившись на семейную поездку — и чувствует себя виноватым, когда мама косится на него удивленно. Мол, с чего вдруг? — Это на какой горе рак сдох? — только и спрашивает она, вглядываясь в Арсово лицо так пристально, будто подозревая, что он заболел. Внезапно становится страшно. Это ведь мама — самый близкий человек, и если кто-то и может вычитать все его мысли на просвет, то это она. — Не сдох, а свистнул, — поправляет Арсений. — И ты разве не для того звала, чтобы я поехал? — Но я всегда зову, а ты никогда не соглашался… — Считай, начал. Нужно же укреплять отношения… — Арс запинается на секунду, но все-таки выдавливает из себя остаток фразы: — …с семьей. Женщина смотрит на него странно, вопросительно приподнимает бровь, но все-таки уступает: не в ее интересах отговаривать его от поездки. Вот только он на мгновение ощущает себя сволочью — и мысли ведь не было наладить контакт с родными, а остаться рядом с Антоном, вдали от чужих глаз — да. Влюбленный дурак. А может, это как раз та ситуация, где можно погнаться за двумя зайцами и догнать обоих — а значит, нужно похвалить себя за гениальный менеджмент и просто порадоваться, что все так удачно сложилось. Арс усаживается в Антоновой машине на переднее сиденье, слушает мамин щебет, мол, как замечательно, что все мы здесь сегодня собрались. У нее глаза сияют, а руки, сомкнутые на каком-то особенно важном, стоящем на коленях пакете, подрагивают от нетерпения. Отец же сидит, по-собачьи высунув нос между креслами, и громогласно объявляет, куда повернуть на очередной развилке. Арсений откровенно залипает на руки, лежащие на руле: тонкие запястья, неподходящие взрослому мужчине совершенно, вновь увиты браслетами, на пальцах — охапка колец. Арсу это нравится — похоже на что-то родное, изученное наизусть. Он лениво думает, что хотел бы изучить каждое украшение, выслушать их историю, а может, и подарить что-то свое. «Ага, обручальное», — мгновенно отзывается внутренний голос, и Арс хихикает себе под нос, но тут же затихает под внимательным взглядом водителя. И все-таки — тяжело. Когда «Камри» подъезжает к последнему повороту, за которым — лишь несколько километров дороги, состоящей из песка и мелкой колючей гальки, сердце в его груди замирает, но почти сразу заводится заново, точно забарахливший мотор. К горлу подступает тошнота. Арсений зачем-то вертит в руках мобильник: знает, что здесь, на углу, стоит последняя вышка связи, а дальше — палочки в углу экрана исчезают, одна за одной, и на ближайшие полутора суток они оторваны от окружающего мира. Вспоминается, как они с дедушкой ползали на чердак, чтобы хоть оттуда позвонить родителям, после — появилась спутниковая антенна, нависающая над домом, точно летающая тарелка. Но теперь, когда здание пустует, связи, видимо, нет тоже. Арсению, честно, больно. Место, где он провел все детство, выглядит неухоженным, пустым, забытым. Забавно: тогда упирался ногами в дверной проем, только бы не отвезли в деревню, а теперь — накатывает ностальгия. Он жадно рассматривает промелькнувший в окне единственный магазин — тот самый, что и хозяйственный, и одежный, и продуктовый, — и тихо вскрикивает, когда под колеса не выбегает даже, а выходит ленивая толстенькая дворняга на коротеньких ножках. Пса почему-то зовут Мухтаром — тот случай, когда кличка питомцу не подходит максимально, — и он из тех, кто переживет даже своих хозяев. Чуть дальше, там, где откуда-то берется двадцатиметровая полоса асфальта, дорогу переходят гуси — шлепают от подмерзшего пруда, больше похожего теперь на болото. Тучные тетки возятся в приоткрытых сараях, бегают по лужам дети в разноцветных резиновых сапогах. Мимо проезжает велосипедист на стареньком зеленом «Аисте». Кажется, будто здесь ничего не меняется совершенно. Арс помнит жильцов каждого дома — эти бесконечные бабушки, приходящие друг к другу в гости и обсуждающие, кто сколько посадил огурцов, — вот только подозревает, что половины из них уже нет в живых. Как и его собственных. У Арсения в голове эхом: «…глупость, глупость, глупость» — повторяет, будто сам себя убедить пытается, хотя в горле проворачивается горький ком. Наворачиваются совершенно детские слезы — включается обида на жизнь, на мироустройство, где вообще должны умирать люди, какого черта они умирают? И почему — близкие? Он наблюдает, как Антон изящно паркуется у нужного дома, — крыша совсем покосилась, — выпрыгивает в большую лужу и идет открывать ворота. Проржавевшая решетка скрипит так, что слышно, кажется, на другом краю деревни. Арсению чудится, что сейчас выбежит бабушкина собака, та самая, что «да она точно овчарка» по словам продавца, а по факту — цветастая лопоухая дворняга. А после выйдет и сама бабушка, вздохнет, жалуясь на боль в коленях, и радостно сообщит, что сварила щи. Арс согласен даже жевать эти мерзкие хрящики, слушать дедово чавканье и не ворчать, когда в тарелке попадается черный перец. Но никто к нему не выходит. Он зависает, будто примерзая к сиденью, — нужна минута, чтобы выдохнуть, глотнуть осеннего воздуха, как-то заново пережить произошедшее. Антон — Антон, который ни черта не знает, не понимает, не слышал эту историю никогда, — ободряюще улыбается, возвращаясь в машину, и, дождавшись, пока родители выйдут, спрашивает: — Все в порядке? И это поражает больше всего. Арс, точно под гипнозом, смотрит, как Шаст касается его руки кончиками пальцев, заглядывая в самую душу. — Почти, — улыбается устало, отстегивает ремень безопасности. — Машину закрывать надо? — Посиди, если хочешь. Арсений благодарно кивает, но вскоре сам выползает на улицу. Каждая ямка, каждая выбоина на небольшом дворе кажется знакомой. Сколько раз носился по траве, наступая на мелкие камни, сбивая в кровь пятки, колени и, в особо неудачные дни, даже локти? Сколько раз замирал, прислушиваясь, не зовут ли уже на обед? И чертовы щи, полная тарелка жирного варева, от которой хотелось поскорее сбежать — хоть к друзьям, хоть к книгам. Он ведет себя максимально эгоистично: заходит в дом, не обращая внимания на родных, которые носятся с многочисленными коробками да пакетами — будто собрались переезжать насовсем. Оглядывает дом, состоящий почти только из одной комнаты, кухни да обшарпанной веранды. Небольшое окно здесь разбито — кажется, мама говорила, что вламывались охамевшие беспризорные мальчишки, вот только взять им было нечего. — Слушай, зачем мы вообще приехали? — отстраненно спрашивает он, когда мама в очередной раз пробегает мимо с какой-то котомкой. — Тут же работы нет, делать нечего. Подразумевает, конечно: здесь вообще ничего нет, только затаившиеся по углам призраки; здесь нет прежней живости и ощущения тепла, которое было настолько привычным, что его и не замечаешь; зачем, если в доме — смерть, была и осталась, застыла уже навечно, и Арс почти готов поверить в энергетику места и всякую прочую чертовщину. Зачем, зачем… — Ну, не только же работать. — Матушка треплет его по загривку пыльной ладонью. — Отдыхать тоже нужно… — Секундная пауза. — Спасибо, что поехал. — Да все окей, — говорит Арс несколько невпопад. Только бы заставить ее замолчать, не затягивать вновь эту песню про то, что всем нам тяжело, и это важно — переживать сложности вместе, плечом к плечу. Он все это слышал миллион раз, еще чаще — обдумывал, что у отца-то буквально погибли родители, и это в тысячу раз больнее, и нужно его поддержать. Это правильно, хороший сын поступил бы именно так. Арсений вместо этого замыкается, игнорирует эти смерти и даже не приезжает на похороны. — Я вижу, ты не против Антона. — Она все-таки переводит тему, но от этого, честно говоря, не легче. — Вы помирились? — Да мы и не ссорились… — задумчиво отвечает Арс, потому что, ну, что тут скажешь? Тот, кто сказал, что родителям нужно рассказывать вообще все, что происходит в жизни, никогда не был подростком. — Ага, только чуть не сожрали друг друга в прошлый раз, — улыбается мама, но в голосе слышится беспокойство. — Не поделишься? «О, поверь, ты не хочешь этого знать». — Кто старое помянет… Главное, что сейчас все хорошо. Арсений не врет даже. В тот момент, когда Антон вваливается в крохотную проходную кухню и громогласно объявляет, что принес последний пакет, он машинально отшатывается от родительской руки, будто та даже через макушку может учуять учащенный пульс, и примирительно кивает, давая понять, что разговор окончен. И Шаст приходит на помощь: увлекает ее в какой-то свой диалог, расспрашивает о назначении той или иной дачной приблуды — Арса уже не бесит даже панибратское «Таня», срывающееся с Антоновых уст. Им, в сущности, повезло очень. Возможность находиться рядом так часто, чудесное алиби и стопроцентное родительское одобрение в подарок. Правда, Арсений сомневается, что мама была бы так уж счастлива, если бы узнала всю правду, но об этом можно пока не думать. Рано. Им бы самим разложить свои чувства по полочкам да тщательно подписать каждое, убедиться, что все в порядке, и тогда… Сейчас же Арс чувствует себя точно в новогодней рекламе: при взгляде на Антона так и хочется выдать удивленное «Он настоящий…». — Надо бы растопить печь, — слышится где-то сбоку отцовский голос, а после — на плечо Арсу ложится тяжелая ладонь. — Не поможешь? Арсений морщится, фыркает, точно лисенок, но все-таки поднимается с покосившейся табуретки и послушно тянется к железной дверце. Сбоку, на неаккуратном алюминиевом листе, лежит с десяток криво наколотых дров вперемешку со щепками, и от этого становится тошно: дом, явно заброшенный, все-таки выглядит так, будто его оставили лишь накануне. Впрочем, в масштабе вечности так и есть. Арс — даром, что все пространство делится лишь на две комнаты с широкой аркой между ними, — отключается, почти не слышит чужих голосов. Он склоняется над топкой, выстраивает шалаш из веточек — точно по дедушкиным урокам. Огонь занимается почти сразу, но Арсений еще долго сидит, разглядывая пляшущее пламя, пока мать не прикрикивает, нависая над ухом, про набегающий в кухню дым. Семья к тому времени разбредается кто куда. Мама танцует у плиты под идущую фоном музыкальную передачу, папа уходит топить баню. Арс поначалу чувствует себя чужим, но, убедившись, что помощь нигде не нужна, уползает на широкую двуспальную кровать, поставленную вплотную к обратной стороне печки. Та служит также перегородкой, поднимаясь почти до потолка, и так приятно оказывается вжаться в нее до покрасневших лопаток, так, чтобы прогрелось само нутро. А после — Шаст, до сих пор копающийся за широкой дверцей шкафа, высовывает нос, и у Арсения в легких заканчивается воздух. — Глянь, че нашел! Арсений, дурак, только ресницами хлопает. Разве можно здесь подобрать слова? Он смотрит, как Антон выныривает из-за шкафа, вертится, смешно раскинув в стороны руки. На нем — старая выцветшая футболка Арса, та, что он давно считал потерянной. Мода на оверсайз кажется теперь как нельзя кстати: одежда, купленная в Арсеньевские четырнадцать, смотрится на Шастуне так, будто подбиралась специально для него. Ох, черт. Он даже не думал, что настолько впечатлительный. — Своей одежды мало? — улыбается Арс, хотя эмоции так и переливаются через край, затапливая сознание. Все сразу — и тот факт, что Шаст таскает его вещи, и воспоминания о покупке этой чертовой футболки, когда они с бабушкой таскались по открытому рынку, сгорая под солнцем, — давит так сильно, что приближается к отметке «слишком». — Я твою захотел, — просто отвечает Антон. Во всяком случае, Арсу хочется так думать, потому что Шаст не говорит даже, а шепчет одними губами, кивая на стенку, за которой колдует над обедом мама. А жаль — так хочется сейчас обнять его до хруста в ребрах, чтобы задыхались уже оба. Видимо, бог все-таки существует, потому что через мгновение после этой мысли с кухни доносится чуть раздраженное: — Пропал он там, что ли, без вести? Пойду, проверю… Арс, проследи, чтоб вода не убежала. Арсений торопливо обещает, что, конечно, присмотрит, и даже кидает взгляд на эмалированную кастрюлю, крышка на которой уже чуть подрагивает, но внимание мгновенно возвращается к Шастуну. Весь запал, конечно, пропадает: легко быть смелым в собственных мыслях. — А ты против? — спрашивает Антон ехидно, а после — показывает кончик языка, чтобы наверняка не оставить сомнений в своем настрое. Арс смущается почему-то и, не придумав ничего лучше, тащит с кровати подушку и, размахнувшись, кидает ее прямиком в мужчину. Тот отскакивает в сторону, но все же шипит, когда та задевает его локоть, и это скорее показательное, чем реальное возмущение. — Офигел, что ли? — смеется он, за угол наволочки подтягивая импровизированный снаряд. Подушка летит в Арса. — Сам получай! — За что? — А мне за что?! Арсений игриво хихикает, вновь отправляя подушку в полет, но глотает остатки веселья, когда Антон надвигается на него, неумолимо и чересчур, кажется, серьезно. Секунда — и он уже падает сверху, придавливая мальчишку всем телом, вдавливая в чертово вышитое покрывало. Дышать становится тяжело, но на этот раз — уже физически. — Пиздец… — кое-как выдыхает он, срываясь на хрип, и Антон тут же отзывается, приподнимаясь на локтях. Оставшихся между ними сантиметров до сих пор недостаточно для того, чтобы мыслить ясно. Все в голове путается, сплетается в аляпистый клубок. Арсений почти тянется за поцелуем, разглядывает приоткрытые пухлые губы напротив, — что это, если не приглашение? — но в последнюю секунду вспоминает о собственном обещании. «Больше не буду тебя целовать…» «…во всяком случае, пока ты сам не попросишь». С одной стороны, хочется — так сильно, что не завыть бы от отчаяния. С другой — он обещал не давить на Антона. Тот и так раскрывается, идет на уступки, шаг за шагом уничтожая взросшую между ними пропасть. Нужно быть полным придурком, чтобы вот так сломать отношения, у которых прочности пока не больше, чем у карточного домика. Арсений находит компромисс. Во всяком случае, ему кажется именно так, когда он, усмехнувшись, тянется вперед и проводит языком по Антоновой щеке. Едва заметная щетина оказывается колючей, кожа — чуть солоноватой на вкус, и этих ощущений хватает, чтобы нервно выдохнуть, опаляя чужую шею горячим воздухом. А учитывая, что Шаст не спешит отодвинуться, это вообще не помогает. — Ну, оно того стоило? — спрашивает Антон, иронично приподнимая бровь. — Что? — Начинать эту битву, чтобы весь вечер стояк прятать. В первое мгновение Арсений думает, что ослышался. Извините? В какой момент они перешли от робких объятий в тишине хрущевской кухни к разговорам про члены? Шаст-то, понятно, совершенно не выглядит смущенным — еще бы взрослому мужику стесняться таких вещей, — а вот подростковое сердечко предсказуемо вспыхивает. — Ты себя переоцениваешь, — улыбается Арс, хотя в глубине души понимает, что тот не так уж далек от истины: чисто физиология подростка. Шастун смеется как-то особенно дьявольски и, перекатившись на бок, ведет ладонью по Арсову животу. И Попову до слез хочется узнать, что бы случилось дальше — вот только с крыльца раздаются разговоры, будто нарочито громкие настолько, что невозможно не услышать. Антон вскакивает, встряхивает злополучную подушку и укладывает так ровно, будто, блять, отслужил в армии. Арс, подорвавшись, бежит к плите, едва успевая выключить газ под несчастной кастрюлей. Воды там остается — две с половиной капли. «Прости, мам, мы все проебали». — Ты чего красный, как рак вареный? — с порога спрашивает отец, отчего лицо пацана становится еще на два тона темнее. — Как успехи? — Печку топил, — отвечает Арс на первый вопрос, и тут же — на второй, не понимая даже, как нелепо это звучит: — Печка топится. — Логично. «Кажется, пронесло». А то, что Антон в соседней комнате едва не сгибается пополам в приступе смеха, так это и не подозрительно вовсе. Мало ли, что забавного может прийти в эту светлую голову во время разбора шкафов. И все-таки дом с их визитом оживает. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, угол за углом. Матушка хлопочет, вычищая сервант с десятком фигурных чашек и блюдец, из которых ни разу не доводилось пить, отец ползает, проверяя проводку. Антон — видимо, по чьей-то просьбе, — перетряхивает запасы постельного белья и перестилает кровати, и Арс присоединяется, только бы не быть лишним, послушно бегает подкидывать дров в банную печь, а в голове так и роятся воспоминания. Он почти наяву видит, как бабушка хлопочет над простынями, мастерски заправляет одеяла в ткань с нелепыми цветочными узорами, и все это пахнет утюгом и лавандовым гелем для стирки. Жесткие, точно накрахмаленные наволочки, на которых ворочаешься, смотря телевизор: дедушка любил смотреть криминальные хроники, и Арс вырос на передачах в стиле «Следствие вели…» и «Час суда». Самое горькое — кажется, будто он один помнит. Родители выглядят довольными жизнью, будто нет у них этих давящих воспоминаний. Должно быть, привыкли, признали чертову смертность как константу, от которой — не убежать, но разве перестает от этого трещать по швам сердце? Арсений думает об этом, подметая ковер с вычурными орнаментами, и доставая из ящика белоснежную скатерть. Если бы бабушка была жива, наверняка бы сказала, что так нельзя, запачкают же еще — хотя зачем тогда покупали? А после — отец ставит за обедом бутылку водки, достает тот самый фамильный хрусталь, и без слов становится ясно: хуево всем. Просто взрослые хорошо научились это скрывать, но с первой же рюмки мнимое спокойствие слетает, обнажая и дрожащие губы, и пелену на глазах. Арс спрашивает себя: зачем тогда приезжать, чтобы реветь, как дети? И сам себе отвечает: должно быть, именно поэтому. В любом случае, мешать он не имеет права. На мгновение хочется выпросить водку и себе тоже — крошечную, больше для вида, порцию, но чтобы успело обжечь гортань да прокатиться огненным шаром до самого желудка. Арсений водку не любит — тошно, невкусно, не атмосферно даже, да и уносит с нее слишком быстро, но сейчас — нужно. Но он молчит. Жует свои макароны, смотрит куда угодно, только не на Антона. Его любовь, кажется, видна из космоса, и хватит одного взгляда, чтобы все все поняли. Но даже так Шаст, сидящий от него по правую руку, помогает дышать. Пока родители, притихнув, смотрят очередное дурацкое шоу из тех, где знаменитости кривляются на камеру да врут бесконечно. В деревне без спутника — два с половиной канала, да и с тарелкой бабушка смотрела одну лишь грязь по главным федеральным, и теперь эта традиция живет, хотя на бабушкиной могиле успел несколько раз смениться снег. После еды Арс вызывается помыть посуду. Антон помогает — приносит от колодца очередное ведро воды, заливает в умывальник. Эта допотопная система кажется здесь очень кстати — будто попадаешь в параллельный мир, где еще не придумали ни водопровод, ни канализацию, ни даже центральное отопление. Только ледяная вода, от которой быстро краснеют пальцы, а после — к печке, скорее, почти прижимая ладони к дверце, чтобы заново разогнать кровь. Мама суетливо собирается в баню, тащит за собой отца. Арсению кажется, будто она специально оставляет их с Шастом наедине, — но это, конечно, смешно. С чего бы? Но, будь то коварный замысел или случайность, или родителям просто хочется смыть с себя грязь и тяжесть этого дня, — неважно. Главное — Антон подкрадывается со спины, садится на корточки рядом с печкой, по-свойски кладет руку на Арсово колено и улыбается. На лице его — ни смешливости, ни деланной страсти, с которой он раньше вжимался в мальчишеский бок, поддразнивая, выводя на эмоции. Нет — теперь он выглядит куда старше, рассудительнее, и смотрит куда глубже. Потрясающий контраст. — Ты как будто не в порядке, — говорит он тихо, хотя во всем доме — никого, кроме них. — Не жалеешь, что я с вами поехал? — Дурак, — бурчит Арс. — Хрен бы я без тебя сюда сунулся. — А я о чем, — отзывается Шаст, а во взгляде — сплошная горечь. — Может, и не надо было? Арсений не отзывается сразу, действительно раздумывает: а стоило ли? Что мешало так и сидеть в своем Питере, игнорируя неприятную реальность? Так и думал бы, что бабушка с дедушкой — не умерли, просто давно не звонили, и наверняка существуют где-то. Просто далеко. Просто нет времени навестить. Самообман — но чертовски приятный. Арс, хоть и понимал умом, что происходит, все-таки трещит под этой тяжестью, встречаясь с нею лицом к лицу. — Не знаю, — вздыхает он, мотая головой, точно теленок. — Когда-то все равно надо было, да и нет такого уж прям страшного. Типа, призраков же не существует, да? — «А жаль». — Не могу объяснить, но ощущение херовое. Они же прямо здесь умирали, оба, вот в этой комнате. Разве не дикость? Антон молчит. — Это эгоистично, да? — продолжает Арсений, наблюдая за тем, как в просветах у дверцы пляшет огонь. — Ну, люди целую жизнь прожили, любили друг друга дольше, чем я существую, а все, о чем я думаю, это что детство умерло. Детство! — Он патетично вскидывает руки, едва не обжигаясь о печной металл. — Как будто в них ничего хорошего больше не было, кроме того, что меня на лето забирали последние лет двадцать. И здесь он лукавит. Арс отмахнулся от этой инициативы лет в пятнадцать, когда родители дружно провозгласили, что он достаточно вырос, чтобы проводить лето в городе, без постоянного надзора. Тогда казалось, что это — верх доверия, огромное счастье, возможность не выпадать из жизни одноклассников. Ну что подростку делать в богом забытой деревушке? А теперь — только горькое «недо-». Не договорил, не доглядел, не успел. Как будто он мог бы своим присутствием заставить смерть отступить.  — Взрослыми становятся не тогда, когда заводят ребенка, а тогда, когда умирает последний, кто помнит ребенком тебя самого, — говорит Антон. — Линор Горалик, знаешь такую? Арс неожиданно улыбается. С каких пор Шастун стал тем, кто цитирует современных поэтесс по памяти? — Получается, мне нужно беречь маму с папой… и тебя? Мысль — банальная настолько, что кажется глупой, и высказанная так криво, нелепо, и в то же время — очевидно, почему-то прошибает насквозь. Точно серебряный кол в сердце вонзают, а Арс, даром, что не вампир, валится наземь. Он хватается за Антоново плечо — не только чтобы удержать равновесие, но и удержаться от падения в гребаный омут памяти, откуда уже нет хода. «Не разреветься бы позорно». — Звучит логично. — Антон если и удивляется, то не подает виду: сидит рядом, позволяя вцепиться в себя пальцами. — А остальные? Арсений медлит. — Мне иногда кажется, что остальных вообще не было. Ну, какие-то друзья-приятели, общение, мемы локальные. А чтоб масштабно друг друга узнать… Ну не бывает такого почти. — Тебя занесло в философию, — фыркает Шаст и зачем-то тычет ему пальцем в самый кончик носа. — Давай еще вспомним, что мы и сами себя не знаем по-настоящему, и что вообще каждый человек есть отражение другого, или сумма всех, с кем когда-либо общался, или… Что там еще есть? — Он тормозит, прежде чем выцепить с полочки прихватку и приоткрыть дверцу печи. — Подбросить нужно. Арс берет очередное худосочное полено, подталкивает алеющие угли. Огонь лижет кончики пальцев. В кухню почти сразу валит серый дым — так быть не должно, вот только уточнить, что именно пошло не так, уже не у кого. — Знаешь, — говорит он, когда очередная волна нужных, но болезненных воспоминаний проходится где-то внутри. — Дедушка все затирал про то, как важно знать историю, таскал энциклопедии какие-то, читал, сравнивал, хотел рассказать, как жили его предки. И мне это всегда казалось таким занудным, типа, жили и жили, кому какое дело? А сейчас я бы послушал. Антон смотрит на него внимательно. — Это называется взросление. — Пауза. — Я сам не могу привыкнуть, вроде уезжал, ты был мелким шкетом, а сейчас, считай, поумнел настолько, что конкуренцию составить можешь. Арс тихо смеется. От мысли о том, сколько Шаст пропустил в его жизни — и наоборот, — становится обидно, как если бы у него забрали любимую игрушку. Какого черта? Они могли бы расти бок о бок, но случай — и Арсений до сих пор не знает, какой именно, — разлучил их. Спасибо, хоть свел снова. — Вот вообще не ощущается, если честно. Болтаюсь, как в невесомости, только бы не наебнуться куда. Хрен знает, может, с возрастом мудрость придет. Антон тоже хихикает и, видимо, заметив недоумение на мальчишеском лице, поясняет: — До сих пор жду этот момент. Чтоб озарение, мудрость, и дальше по жизни без проблем. Ну, а че, все ж понятно, никаких тебе моральных терзаний. — Он смешно чешет нос, поднимается на ноги. — Пойдем покурим? — Я не курю. — Знаю, — легко отзывается Шаст. — Но сейчас вернутся предки, и вдруг ты не хочешь всем показать, что у тебя глаза на мокром месте. Арсений смущенно отворачивается, проводит по лицу рукой — и действительно, нижние ресницы чуть увлажнились, еще немного — и заревет навзрыд. Как глупо, он ведь даже не заметил. Неужели можно заплакать — и не понять этого? Антон оказывается прав. Они выходят на веранду, а родители мчатся навстречу, пытаясь не рухнуть в адскую смесь грязи с подтаявшим снегом, проносятся мимо, одетые в одни лишь старенькие халаты — видимо, слишком замерзшие, чтобы выдавить из себя хоть слово. Арс, одетый в потрепанный дедов пуховик, усаживается на холодный диван рядом с Шастуном, который достает из кармана пачку сигарет и с чувством закуривает. — А ты когда-нибудь расскажешь, куда уезжал? — спрашивает Арсений с детским любопытством и, не дождавшись ответа, распахивает край пуховика. — Укройся, пожалуйста, холодно же. Аж мурашки бегут. Он тычет пальцем в Антоново предплечье — светлые волоски действительно встают дыбом, и Арс рад, что мужчина, не споря, позволяет укутать себя безразмерной тканью. У него самого пуховик съезжает с плеч, сидеть становится неудобно, зато так приятно прижиматься своим плечом — к чужому, вдыхать сигаретный дым, срывающийся с губ, и медленно пьянеть от этой ситуации. Даже мысль о том, что мама вот-вот может выскочить из-за двери — уточнить что-то или просто поинтересоваться, как у них дела, — не пугает, а разжигает неожиданный азарт. Что она подумает? А что скажет? А чем это обернется? Нет, Арсений еще не готов рассказать ей, но и паниковать не хочет. — Когда-нибудь… — медленно отвечает Шаст. — Не знаю. В смысле, не знаю, зачем тебе это нужно, своей херни мало? — Ты теперь моя херня. — Арс невольно растягивает губы в улыбке. — Вон, даже одежду мою носишь. Кстати, мне тоже можно брать твои шмотки? Это довольно мило. Еще не посмотрев вбок, он знает, что Антон закатывает глаза. — Напоминаю, мы не встречаемся. — Да кто же спорит? Вопрос, конечно, остается без ответа. Арсений жмется ближе, буквально врастает в чужое тело. Пальцы на ногах начинают неметь, столетний диван колется пружинами. Из кухни доносится тихое мамино пение — кажется, она вновь принимается за готовку, хоть и непонятно, зачем. И все-таки кажется, что он этот момент ни на что бы не променял. — Мы сюда жрать приехали? — усмехается Арс, когда матушка вновь хлопает дверцей холодильника. — А помнишь все эти старые книги, где народ только и делал, что разъезжал по званым ужинам? Онегина помнишь? — спрашивает Антон скорее риторически, но Попов на всякий случай кивает. — Это все потому, что им нечем было заняться! Арс смеется уже в голос, и кажется, что эта совершеннейшая нелепость каким-то образом скидывает неподъемный камень, до судорог сдавивший грудь. Есть у Антона такое свойство — к чему он ни прикоснется, все становится легче, понятнее, веселее. И это касается отнюдь не только математики. Арсений с детства помнит, как тот одним своим появлением скрашивал и разбитые в кровь колени, и прожженное морской водой горло — и вот оба растут, беды становятся все сложнее, а чудесное спасение работает на ура. — Мне очень с тобой повезло, — шепотом говорит Арс, заранее понимая, что — невовремя. Глупо — и рано, так рано для этих слов, которые Шастун может окрестить соплями и отмахнуться, как от назойливой мухи. И будет по-своему прав. «Ты не путай зуд в яйцах с любовью, ладно?» Но Антон не отвечает. Совсем. Ничего. Докуривает, тушит бычок о жестяную банку «Нескафе», оставленную здесь наверняка еще дедом, и молчит. Арсений не понимает пока, хорошо это или плохо. С одной стороны — чертовски обидно, когда признание, пусть импульсивное, но искреннее, улетает в пустоту. С другой — Шастун ему ничем не обязан, а по сравнению с прошлой неделей, когда он буквально высмеял его за слово любовь, тишина — явный прогресс. Арс думает об этом снова, и снова, и снова, воскрешает в памяти полные нежности взгляды. Не может так смотреть человек, которому все равно. Не может так себя вести человек, которому все равно. Черт, да Антон мог бы сто раз послать его на хрен — и был бы прав. «Не захотел бы — не приехал». Незачем сомневаться в человеке, если тот не дает для этого поводов. А еще — он, кажется, не выдержит сейчас еще одной драмы. — Мальчики, запеченную картошку будете? А шашлык? На сковородке! — кричит с кухни мама. Арс машинально отскакивает на другой угол дивана, нормально надевает чертов пуховик — но женщина так и не выходит. Антон смотрит на него, как на полного придурка, явно забавляясь. Арсений хмурится: ему-то вообще не страшно, что их поймают, вытряхнут наизнанку робкие, только зарождающиеся чувства, а то и разлучат снова, лишив и любви, и дружбы? — Ну какой может быть шашлык на сковородке? — кричит в ответ Шаст, но все-таки добавляет: — Буду! За окном разливаются чернилами сумерки. Арс поднимается — ноги онемели от холода и почти не гнутся, — кое-как плетется за Антоном в дом, чувствуя себя щенком, что бегает за хозяином хвостиком, и выглядит это наверняка комично. Впрочем, уже через секунду тот оборачивается, улыбается озорно, предлагая сделать горячий чай — и все встает на свои места. Сегодня жизнь все-таки побеждает.