На птичьих правах

между ними секунду назад было жарко, а теперь между ними лежат снега килиманджаро.

— Все, что я говорю, будет на экзамене, — говорит Антон, облокачиваясь на преподавательский стол. Арс, не наученный еще горьким опытом, на этой фразе не вскидывает голову, вслушиваясь в каждое слово. Сидит на задней парте, плечом к плечу с Эдом, и старательно выводит в скетчбуке набросок портрета. Злополучный блокнот до сих пор вызывает странные чувства — будто грудина крошится, и при одном воспоминании о том недо-поцелуе хочется выть от накатившей неловкости и жгучего стыда, так что Арс справедливо считает это тренировкой собственной выносливости. В конце концов, не выкидывать же хорошую дорогую вещь. — Вам бы футболку с такой надписью, я в интернете видела, — щебечет Наденька. Арсений хмыкает. Она-то, конечно, уселась в первый ряд, а скромного размера грудь едва не вываливается из декольте. Это настолько смешно, что никак не может вызывать возбуждение. Легко представить, как Шаст, выпроводив группу к чертовой матери, заходится в нервном смехе. Арсу же девчонку скорее жалко: не доросла еще, и сейчас максимализм вперемешку с гормонами заставляют ее делать то, от чего потом, скорее всего, будет стыдно. «Интересно, она хоть сама понимает, как глупо выглядит?» Арс убеждает себя, что в этом нет никакой проблемы — и быть не может, ведь Антону, как и ему самому, на Наденьку наплевать. Не в педагогическом смысле — Шаст радеет за каждого студента, как за своего ребенка, — но в личном — наверняка. И уж точно он не собирается отвечать на неуклюжий девичий флирт и давать неоднозначные сигналы, вводя девиц в заблуждение. «Ага, у тебя же монополия на тупые подкаты». — У нас же не будет экзамена в эту сессию? — вклинивается Кравец с логичным, в общем-то, вопросом, вот только улыбается как-то странно. Арсений едва не бьет себя по голове. Какого черта? Не хватало еще превратиться в скандалиста, кричащего от ужаса всякий раз, когда к его драгоценному Антону приближается… да буквально кто угодно. Это путь в бездну — и недоверие, и скандалы, и претензии, даже если не будут озвучены вслух. Тем более, Шаст не дает поводов для ревности — кивает максимально бесстрастно и полностью игнорирует вытянутые в проход ноги в тонких капроновых колготках. «И не холодно же», — язвительно отзывается внутренний голос. Да, от этого определенно нужно избавляться. — В конце этого семестра зачет, а экзамен уже летом, — отвечает Антон, поправляя черный галстук. Арс не сдерживается: пользуясь тем, что сидит в самом дальнем углу, рассматривает предплечья, обтянутые черными же рукавами рубашки, и узкие джинсы — в его старой школе такие были бы не по уставу. Антон поддерживает еще какую-то беседу, полушутливо реагирует на Надины истории про других преподавателей, но почти сразу переводит внимание ребят на доску, где разворачивается очередная теорема. Нестерпимо хочется спать. Арсений, даром, что влюблен в педагога, интереса к предмету так и не перенял. Однажды он в шутку сказал Антону, что это, должно быть, передается половым путем, на что куратор лишь приподнял бровь и ничего не ответил. А геометрия, меж тем, никуда не исчезла и от лекции к лекции видится лишь страшнее. — Выграновский, все понятно? — громко спрашивает Шастун, и Арс торопливо поднимает голову, уютно уложенную на дружеское плечо. — Да, конечно, — ровно отвечает Эд, хотя, наверняка, если его попросят повторить, о чем шла речь, он споткнется на определении нарисованной на доске фигуры. — Все понятно, спасибо. — Впредь уделяйте больше времени учебе, а не считайте ворон, — едко комментирует Антон, вновь переходя на «Вы», хотя эта стадия, кажется, давно миновала. Как ни крути, а группа становится все дружнее, отношения с куратором перетекают в разряд посиделок на общей кухне в общаге, и оттого это обращение кажется чужеродным и странным. Арсений смотрит на Шаста с сомнением, пытаясь прочитать эмоции по непроницаемому лицу, но — увы. Тот торопливо возвращается к объяснению, рассказывает, как будет проходить коллоквиум, от которого наполовину зависит зачет, и что нужно принести. Арс вздыхает: ударить в грязь лицом не хочется, но и к пониманию предмета он не приближается ни на шаг, даром, что видит не в первый раз. Месяцы рисования на парах не проходят даром — и он, конечно, повторит, вспомнит и наверняка сдаст, но явно не по любви. Когда звенит звонок и ребята потихоньку рассасываются, Арсений ощущает себя героем плохой комедии. Потому что Шастун, разложив на столе с десяток бумажек, тормозит его грозным: — Попов, задержитесь, пожалуйста. За спиной слышится чей-то шепот. Кураторский тон — очень уж грозный, да и Арс не похож на проблемного студента, чтобы отдельно просить его остаться. Арсению кажется, что, будь он девушкой, Надя прошлась бы по нему колючим взглядом, а так — лишь смотрит равнодушно да, попрощавшись, выскальзывает из кабинета, изящно вильнув бедром. Не видит в нем конкурента. — Что-то случилось? — спрашивает Арс искренне, потому что, ну, действительно понятия не имеет. И позже, когда они остаются одни, добавляет: — Я накосячил? — Нет, нет… — Антон устало трет пальцами лоб. — Просто переживаю, как ты усваиваешь программу, если столько времени посвящаешь посторонним вещам. Шаст в колледже — другой. Это заметно и по голосу, и по взгляду, и по канцелярским формулировкам. Ну точно строгий преподаватель: Арс бы возбудился, если бы не замешательство. Все-таки одно дело — дрочить на образ из порнофильмов, другое — смотреть в стеклянные глаза, гадая, что пошло не так. — Я это уже проходил, — пожимает плечами он, не спеша добавлять «…правда, нихрена уже не помню». — Да и на кой черт дизайнеру эти теоремы? Мое рисование и то полезнее будет. Антонов взгляд отдает уже не стеклом — сталью. — Да хоть дворником работай, если пришел учиться, то будь добр хоть иногда смотреть на доску, а не валяться на соседе по парте! — яростным шепотом отвечает куратор. Арсению смешно. — Ты серьезно? Ревнуешь? — спрашивает он, не сдержав смешка. — Мне нужно больше смотреть на доску или все-таки на преподавателя? — Тебе нужно не быть идиотом! — вскидывается Шаст. — Веди себя нормально, и ни у кого не будет вопросов. Арс и сам уже начинает беситься, но нерастраченный запас любви и нежности к этому человеку не дает ему закатить спор, окончательно превратив происходящее в дешевую драму. — Да ни у кого и нет вопросов, кроме тебя. Серьезно, ты первый, кто… — Он запинается. — Бля, ты серьезно? Я же говорил, что тебя люблю. Он и сам не верит, что приходится говорить это. Доказывать, убеждать, тем более, что Шастун уходит в жесткое отрицание. Он, мол, и не ревнует вовсе, а лишь заботится об учебном процессе, а остальное — чушь и вздор. Вот только Арс слишком хорошо слышит отголоски собственной неуверенности в Антоновом голосе — и теряется даже. Как? Откуда? Когда эта чушь успела укорениться в его сердце так сильно, так цепко, что он решил поговорить об этом прямо на перерыве? Антон, который всегда был против того, чтобы кого-то выделять? — Предупреждаю, поблажек на зачете не будет. Я надеюсь, мы друг друга услышали, — только и говорит Шаст, а сам — едва не надувает губы, точно обиженный ребенок. «Вот ведь дурак». — Антон… — тихо зовет Арсений. — Ну это тупик. Я же не возмущаюсь, что ты своего Добровольского подвозишь после лекций, а с Шеминовым шушукаешься по углам. — По рабочим вопросам! Арс раздумывает недолго. — Окей, Стаса действительно можно терпеть только по крайней необходимости. Оба тихо смеются, и это слегка разряжает обстановку, хотя напряжение, висящее в воздухе, все еще осязаемо — протяни руку да коснись. Антон выглядит пристыженным, видно, сам стесняется приступа ревности — в том, что это именно она, Арсений не сомневается ни капли. — Ладно, я не думаю, что это разговор для учебного времени, — наконец говорит Шастун. — У тебя еще следующая пара? Две? А потом? — Не я это начал, — парирует Арс, не сдерживая улыбки. Такая извращенная радость, что на него обращают внимание, что считают своим и защищают так яро. И одновременно — жаль, что это происходит, и такая ерунда может вывести их на конфликт. — Да, сейчас последняя, твой ненаглядный Паша, а потом я иду гулять с Эдом. И его парнем! — Ну раз с парнем… — Да-да, Антон Андреевич, ничего общего с ревностью! — смеется Арс и, кажется, хочет добавить еще что-то, но первый звонок на пару заставляет его вздрогнуть. — Черт, побежал! — Иди, иди, — задумчиво кивает Шаст, возвращаясь к высокой стопке макулатуры, лежащей на углу стола. Арсений мчится на другой конец здания, а улыбка так и не сходит с лица. Даже когда его ожидаемо обступают девчонки, щебечущие про Антоново тело и то, как рубашка подчеркивает широкие плечи, а волнистая челка покоряет с первого взгляда. Арс закатывает глаза. — Антон Андреевич меня задержал, чтобы обсудить вечеринку-сюрприз для нашей группы в честь нового года, — якобы по секрету сообщает он Марине, заранее зная, что к концу лекции новость облетит весь город и заодно парочку соседних. — Так заранее? — Ага, я тоже удивился. Видимо, что-то грандиозное. Он уже предвкушает, как сообщит эту новость Шасту и как тому придется выкручиваться. «Это будет забавно».

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Эд, я хотел, правда, хотел, но… Ты когда-нибудь видел Катю плачущей? Они выходят из колледжа. Арс спотыкается о последнюю ступеньку и почти падает в подмерзшую лужу, но вовремя успевает ухватиться за капюшон Эда, едва не утягивая его за собой. Это почти смешно: на другой стороне тротуара стоит знакомая «Камри», и Арсений замечает, как в нее садится Добровольский. «Вот тебе и ревность». — Все нормально в вашем королевстве? — спрашивает Выграновский, игнорируя заданный вопрос. Конечно, ему несложно оказалось проследить за Арсовым взглядом и сложить два и два. Попов качает головой, улыбается загадочно, ищет ответ хотя бы внутри себя и с приятным удивлением понимает, что — да. Все нормально, хорошо даже. Несмотря на утреннюю стычку, он уверен, что их отношения с Антоном стабильны, развиваются, цветут и пахнут. Он вспоминает, как еще пару месяцев назад мечтал, чтобы Антон исчез туда же, откуда и появился, месяц назад — опускал голову вниз при встрече, стыдясь попытки поцелуя. Сколько было у них проблем, недомолвок, сомнений. А теперь — затишье, может, и временное, но такое желанное. Это рождает недетское желание бороться, сохранять и приумножать это хрупкое счастье, точно растущую под колпаком розу, чтобы никакое чудовище не добралось. — На удивление, — наконец говорит Арс, так и не выпуская чужой руки. Они ползут в сторону остановки, так и не разнимая рук: очередной повод поблагодарить судьбу за жизнь в Петербурге, ведь эта картина никого не смущает. Хочется помахать Антону, выразив тем самым звенящее внутри «Я рядом», но он проходит мимо, подумав, что Шастун вряд ли порадуется. Он ведь не знает, что Эд, главная подружка-сплетница, давно в курсе, более того — поспособствовал их сближению. — А что, есть предпосылки? — Прости, я… не хочу об этом говорить, — отвечает Арсений, ожидая почему-то взрыва: а вдруг обидится? Но друг реагирует на удивление легко. — Окей, — улыбается Эд. — Так что, мы в разные стороны? Арс пожимает плечами. — Я хотел бы пойти с вами тоже, но, кажется, Кате я нужен больше. Вы с Егором не заскучаете. Эта фраза переводится буквально как «Без меня вы перетрахаете друг друга еще на стадии рекламы перед фильмом, но ничего страшного не произойдет». Арсений по-доброму завидует: эти двое ведут себя, как и положено влюбленным подросткам, втихаря целуются на каждом углу, где нет любопытных взглядов, и то и дело опрашивают друзей на предмет пустой комнаты для секса. Арс не спрашивает, как далеко они зашли — боится, не выдержит и заорет в стену, так сильно ему хочется того же. Но он ведь обещал не давить. — Ты как всегда прав, — пожимает плечами Выграновский. Котячья улыбка не сочетается с раскиданными по лицу грозными татуировками. — Так что… Навсегда расстаемся с тобой, дружок? — Нарисуй на бумаге простой кружок… — машинально продолжает Арс, уже готовясь зачитать Бродского наизусть, но подъехавший автобус нарушает его планы. Он торопливо обнимает Эда, — лямка рюкзака съезжает с плеча, — прежде чем исчезнуть в переполненном салоне. В глубине души он уверен: нужно любить человека в десять раз сильнее обычного, чтобы выйти ради него из дома в такую погоду. С неба, даром, что уже ноябрь, валится адская смесь дождя, града и снега, и ничто не напоминает ни золотую осень, ни рождественскую идиллию с американских открыток. Тротуары не разглядеть под грязью, а ветер такой, что на зонтике наверняка можно улететь до самой Академической. К тому моменту, когда он добирается до общаги, в ботинках хлюпает, а с капюшона валится снег. Арсений по-собачьи отряхивается, выслушивает нотации уборщицы, которая только-только помыла всю лестницу, и взлетает на пару этажей вверх, чтобы оказаться на пороге Катиной комнаты. Варнава открывает сразу. — Слава богу, — выдыхает Арсений, оглядываясь. Он и сам не знает, что именно имеет в виду — просто рад, что подруга в порядке. Хотя на щеках расплываются красноречивые угольные разводы, но она улыбается сквозь слезы и кивает, мол, проходи. — А ты чего ждал, что я здесь вены вскрою? — Честно? Не знаю, — отзывается он, но камень с души все-таки спадает — правда, лишь один из многих. — Ты казалась слегка… расстроенной. — Слегка? Катя смеется первой, как-то особенно дико, демонически, закидывая шею. Арс качает головой. «Слегка» — это если говорить совсем мягко, а вообще-то Катины крики вперемешку со всхлипами испугали настолько, что он примчался, отказавшись от назначенной заранее встречи. Особенно учитывая, что Варнава сама по себе из тех, кого называют не девчонкой, а скалой — а в последнее время все чаще расклеивается, сдает позиции. И это не плохо, все имеют право побыть слабыми, но и Арс не переживать не может. — Не расскажешь, что случилось? — спрашивает уже напрямую. — Я ведь не просто так приехал? Последний вопрос, возможно, звучит грубо, но полностью отражает его отношение к ситуации. Слишком невыносимо жевать сопли, раз за разом рыдая, но не понимая даже, о чем именно скорбишь. И невозможность помочь давит тоже. Арс готов, честно, готов сражаться за чужое счастье, готов выслушать, но как, если от него отгораживаются стеной? Сейчас, впрочем, все идет иначе. Катя опускается на кровать, шарит ладонью под стулом, доставая открытую бутылку, и пьет прямо так, из горла. И это не похоже на веселую тусовку для двоих, скорее, последняя грань отчаяния. Еще немного — и она начнет то ли курить, высунувшись в окно, то ли прыгнет из него же. — У тебя когда-нибудь было так, что ты все для человека, а он нихуя? — спрашивает Варнава, вытягивая длинные, не прикрытые ничем, кроме коротких домашних шорт, ноги. — Было, конечно, — отвечает Попов, мысленно добавляя: «…но вряд ли настолько сильно». — Но… это тот же, по кому мы устроили панихиду в прошлый раз? — Арс, чтобы мы устроили панихиду, нужно, чтобы этот человек сначала умер, — тихо смеется Катя перед очередным глотком. — А он живет и здравствует, и я ничего не имею против, но… — Это тот же, о ком мы в прошлый раз ревели? — уточняет Арсений и, получив кивок, спрашивает: — А тебе он нужен, такой человек, из-за которого всегда хуево? — Не всегда-а-а-а, — ноет Варнава, размазывая слезы, отчего становится похожей на милую панду. — И я сама виновата, я… Арс едва сдерживается, чтобы не выругаться. Он ровным счетом ничего не знает об этой конкретной ситуации, но много раз видел девушек, готовых обвинить лично себя во всех возможных грехах, даже если по ту сторону — насильник, моральный или физический, и просто урод. Как будто способность назвать мудаком кого-то еще у них атрофировалась, а если кто-то и портит все, то только она сама. — В чем? — спрашивает Арсений вместо этого, надеясь, что узнает чуть больше и сможет судить. — Я к нему липну, — отдышавшись, отвечает девчонка. — Не подумай, меня не держит никто, и двести раз уже дали понять, что оно нахуй не надо. А я почему-то верю, что вот однажды добрая фея махнет своей палкой, и все будет оке-е-е-ей, — всхлипывает она, подавляя новый этап истерики. — Типа, надо просто стать достаточно хорошей, и… — Ты же понимаешь, что от этого нихуя не зависит? — горько усмехается Попов. — Любят не хороших, а своих. Это не говорит о тебе вообще ничего, просто… так сложилось. Эта фраза, конечно, не утешает. Арсений это понимает прекрасно: кто бы ни был виноват в том, что сложилась эта драма, хоть сам господь бог — легче не становится. И сердце все так же трещит по швам, и царапается где-то внутри раненым зверем, и хочется то ли оборвать все связи, то ли сдохнуть. Он и сам проходил это недавно, когда, глядя на Шастуна, мог только завидовать тем, кто с ним рядом, да втихаря дрочить в душе, — а теперь будто чувствует себя виноватым за счастье, когда у подруги такого, очевидно, не предвидится. — Самое хуевое, что… — Катя запинается на полуслове. — Блять, я так хочу тебе рассказать, но это же все испортит. Все, что еще само не сдохло. Пиздец… — Она вновь прикладывается к бутылке. — Блядский цирк… Будешь? Арс пожимает плечами, но все-таки пьет: внутри оказывается не безобидное вино, а что-то похожее на коньяк, прожигающее гортань до самых позвонков. Он благоразумно отставляет напиток в противоположный угол, подальше от девчонки, которую и так ведет. — Думаешь, испортит? — спрашивает осторожно, но чувствует себя настоящей мразью. Потому что так просто — быть не в курсе. Меньше знаешь — крепче спишь, не нужно переваривать сложную информацию, решать неизбежно возникшие вопросы и тонуть в накатившей драме. Не нужно выбирать сторону, выдавать советы и мнения, даже отчасти быть ответственным за чужую судьбу. Куда легче, чем выслушать, вникнуть и хотя бы пытаться помочь. Но Катя — вот она, царапает запястья наращенными ногтями, впивается до алеющих лунок на бледной коже. И ей нужен кто-нибудь рядом. Даже если Арсений — не тот, кто может эту агонию прекратить. — Я уже нихуя не знаю, — выдыхает она, пьяно улыбаясь в пустоту. Приподнимается, чтобы пересесть ближе, и Арс запоздало замечает, что она куда пьянее, чем поначалу казалось. — Арс, это… — Она запинается. — Они трахались на этой кровати. Прям здесь. Понимаешь? Он, честно, не понимает. — Кто? — тупо хлопает ресницами, заранее понимая, что проебался. Катя смотрит на него так, будто невысказанные слова режут глотку. Будто она наглоталась лезвий, а теперь нужно выплевывать — по одному, вперемешку с желчью и кровью, будто ее тошнит этими лезвиями, а Арс мог бы эти мучения прекратить. Во взгляде — боль вперемешку с мольбой. Ну же, догадайся, дойди до этого сам, не заставляй озвучивать то, что вмиг станет настоящим, как только первая буква сорвется с языка. — Эд, — выплевывает она коротко. — Он спросил, нет ли у меня дел в городе, и… А соседки никогда нет… И я… Она бормочет уже что-то невнятное, захлебывается сгустками букв, а щеки горят огненными всполохами. Стыдно — черт знает, почему, то ли за слабость, то ли за такое вот неудачное обстоятельство. — Но вы же друзья… Это, наверное, худшее, что Арсений мог бы сейчас сказать. — Скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю, — фыркает Катя, привычно утыкаясь носом ему в плечо. — Друзья, друзья, но, поверь, не по моей воле, и я бы сама под ним ноги раздвинула, только места вакантного нет, там уже этот… Она едва ли не воет, срывается на чистый мат, но видно, что это не злость, а чистая неприкрытая боль. Только плакать — обидно, а крыть их обоих оскорблениями — нет. Даже если никто, в общем, не виноват. — Кать… — тихо говорит Арс, потому что не знает, что еще здесь можно сделать. Гладит ее по плечу, и Катя, совершеннейшая девчонка, позволяет себя обнять, тонет в чужих руках. — Ты же не думаешь так на самом деле, ты же… да? — Конечно, не думаю, — легко соглашается она. — Куда там, счастья молодым, чтоб хуй стоял и деньги были. — В тебе говорит алкоголь, — Арсений водит ладонями по худощавой спине, точно ребенка утешает. — Я тебя понимаю, очень понимаю, но он ведь не виноват, и ты тоже, и… Ты чудесная, ты это знаешь? Он берет ее лицо в ладони, поднимает на себя бережно, точно величайшую драгоценность. Осторожно чмокает в нос, большими пальцами стирает бегущие по щекам слезы. Романтики в этом — ни капли, скорее — отчаянное желание забрать эту боль себе, хоть как-то облегчить ношу, которую она вынуждена волочь на своих плечах, хотя никогда об этом не просила. «Просто так бывает» — ублюдская фраза, дешевое оправдание для несправедливости мира. Так бывает, что влюбляешься не в того, что тебе не отвечают взаимностью, что на пути попадается совершеннейший мудак. Так бывает, что болеют и умирают люди. Но, стоя над могильным камнем, смириться с этим не можешь. — Видимо, недостаточно, — почти шепчет Катя, но, судя по голосу, все-таки успокаивается, пусть и всего на каплю. Иногда одного шага достаточно, чтобы оттащить человека от края. — Ты — сокровище, — говорит Арсений с убежденностью фанатика. — И ты очень, очень сильная, хоть я и хотел бы, чтобы тебе никогда это не пригодилось. Она улыбается — широко, искренне, а после что-то идет не по плану, и очередной с трудом выстроенный карточный домик рушится к Арсовым ногам. Потому что Варнава, облизнув губы, подается вперед, целуя его настойчиво, как может только самый отчаявшийся человек. Мальчишка отшатывается лишь на миллиметр, машинально приоткрывает губы, и Катя пользуется этим, скользя языком внутрь. На секунду, нет, даже на долю секунды Арс жмурится, представляя, что все это — сон. Ему чудится, что это не Катя, а Шаст кладет ладонь ему на затылок, что это Шаст прикусывает его нижнюю губу и дышит ароматным коньяком. Он почти выстанывает чертово «Анто-о-о-он», а после, опомнившись, кладет ладони на девичью грудь и, не заботясь о приличиях, отталкивает ее от себя. Варнава, покачнувшись, бьется плечом о стену, почти отлетает назад, лишь чудом опускаясь затылком на подушку, а не в ближайший угол. Арсений мгновенно чувствует себя виноватым: придурок, мог бы покалечить. — Кать, я люблю тебя, — тихо говорит он, подавляя желание вытереть рот ладонью: это было бы совсем невежливо. — Я люблю тебя достаточно, чтобы не дать нам обоим натворить глупостей, ты это понимаешь? — Я и для тебя… — Она останавливается, икает, но слезы, кажется, кончаются. — Я и для тебя недостаточно хороша. «Нет, просто я принадлежу другому». «Как и (не) твой Эд». — Я люблю тебя, — повторяет он, как заведенный, хотя от всей этой ситуации становится уже тошно. — Настолько, что уйду сейчас. Из уважения к тебе. Девчонка не отвечает. Только провожает его затравленным взглядом, наблюдает, как Арс поднимает с пола бутылку с остатками коньяка, обувается неуклюже, шагает за порог, тихонько прикрыв дверь. И уже не видит, как он оборачивается там, в коридоре, гадая, все ли сделал правильно и чем аукнется им этот день, вздыхает и прикладывается к опустевшей почти бутылке. Горло горит огнем, а еще — воет пожарной сигнализацией совесть. Арсений почти уверен, что совершает ошибку. Уверен, когда идет по лестнице, держась за перила, а стеклянный бутылочный бок случайно бьется о металл, рождая гулкое эхо. Когда роняет куртку аккурат напротив Антоновой двери, а после — стучится, и Шаст так и застает его, стоящего почти раком и подметающего пол капюшоном. — Нам нужно поговорить. «С этой фразы вообще начинается что-нибудь хорошее?» Антон скользит по нему взглядом-рентгеном, явно пытаясь расшифровать то, что и сам Арс по полочкам разложить не может. На мгновение кажется, что ком в груди передался ему при поцелуе, и теперь уже у него слова стоят поперек глотки, а выплевывать их больно и тяжело. — Пил? — Пил. — Коротко и ясно. — Немного. Можно зайти? — Да, конечно, — суетится Шастун, но, кажется, в его приглашении больше банального нежелания спалиться. Или Арсению, озлобленному сейчас на весь мир, кажется, что все против него и никому он не нужен. На секунду Арс чувствует себя настоящим стратегом. Просчитывает все варианты, гадая, как лучше поступить — вот только все варианты лучше остались там, до жгучего Катиного поцелуя, а сейчас выбор буквально между одним дерьмом и другим. Он пытается злиться на подругу, что загнала его в это положение, вынуждая заляпать кристально чистую прежде совесть, но даже этого не выходит. Во-первых, она даже не знает, что он в отношениях. Во-вторых, ей сегодня куда больнее. У Арсения шанс на счастье еще есть. «Ага, блять, до этого разговора». — Антон… — начинает он, заново разуваясь, на этот раз уже в кураторской комнате, и плюхаясь на кровать так же, как часом раньше — у Кати. — У меня нихуя нет инструкции к жизни, и я не знаю, как сейчас поступить, но… — Но? Шаст подскакивает к нему, обеспокоенный, настороженный, точно охотничья собака, готовая в любую секунду сорваться на дичь. — Я не хочу строить отношения на лжи, — наконец говорит он, надеясь, как и Варнава, что он все додумает сам. — Кто? — Что — кто? — тупо хлопает ресницами Попов, гадая, до чего именно дошел Антон. — Кого ты полюбил на этот раз? — спрашивает Шастун так едко, что кавычки вокруг глагола дорисовываются сами собой. — Я же говорил, что ты можешь найти кого-то получше… В голосе — такая горечь, что Арсению парадоксально становится одновременно и больно, и тепло. Ему жаль, что Антон испытывает такие эмоции, непонятно, с чего он взял, что его не любят, но и радостно, ведь мигом становится ясно: ему не похуй. Это «найти кого-то получше» звучит так трагично, словно Антону по меньшей мере воткнули нож в спину и трижды прокрутили по часовой стрелке. — Я тебя люблю, — совершенно искренне отвечает он, и это, как и в случае с Катей — правда. — Но… — Все, что до «но», лошадиное дерьмо. «Откуда он вообще взял эту нелепую фразу?!» — Я тебя люблю, — повторяет он, и в мире не остается ничего, кроме этой незыблемой истины. — И именно поэтому расскажу тебе все. Хотя мне пиздец как страшно, и, блять… Короче… — Лезвия впиваются во все тело, вселенная накреняется вбок. — Я целовался с другим человеком, — выпаливает он почти единым словом. И наблюдает, как глаза напротив затягиваются инеем. — Не дождался? — усмехается Антон, трет переносицу пальцами. — Серьезно? Даже тут… не дождался? — Да блять, — выдыхает Арсений. Все остальные слова, весь богатейший русский язык смешивается в неподъемный ком. — Я не с того начал. — Да нет, нормально. — «Нихуя не нормально, нет, нет, не нормально, не должно быть так». — А ты вот когда это решил сделать? Уже после того, как утром пиздел, что Эд тебе друг? А его парень как, любовался, стоя в сторонке? Мальчишка качает головой. Нет же, нет, все не так, ты неправильно понял. Еще одна ублюдская фраза, от которой раны не затягиваются, зато появляются новые. — Это не Эд, — говорит он. От коньяка мысли путаются, мешая выдавать информацию связно. — Это Катя. У нее там проблемы, она, короче… Ай, это не мои секреты. Но поверь, ей хуево, и она случайно… — Ага, шла, споткнулась, упала на твои губы. Хорошо хоть не на член. Антона не остается вовсе. Он весь превращается в сгусток сарказма: окружает себя не щитами даже, а целой крепостью, с защитным рвом, в котором плещутся юркие маленькие акулы. Достучаться до него сейчас — нереально, но Арс с безрассудством, достойным лучшего применения, тянется ладонью к его лицу и вздрагивает, когда тот отшатывается, как от удара. Боль должна бы разделиться на двоих, но вместо этого умножается примерно на миллион. Арсению самому от себя тошно, но лучше так, чем жить с этим дальше, заложив в самый фундамент их отношений мерзкую недосказанность. В конце концов, все тайное всегда становится явным. Антон его не прогоняет, не кричит, не дерется — и Арсу почти жаль. Лучше бы получить сейчас меткую пощечину, чтобы щеки болели от боли — не от позора, чтобы вся эта грязь пролилась уже слезами унижения и раскаяния. — И что дальше? — наконец спрашивает Шаст, когда тишину в комнате можно уже взрезать ножом. — Пойми меня, пожалуйста. Хотя бы попытайся… — не просит даже, а умоляет Арсений, почти уверенный, что в этом нет смысла. Только не сейчас, когда обоим так паршиво. Впрочем, его до сих пор не вышвырнули из комнаты, и это определенно хороший знак. — Это случилось против моей воли, я оттолкнул ее, и это нихуя не значит. Совсем. Я мог бы даже не рассказывать тебе… — Вот спасибо, — едко выцеживает Антон. — …но рассказал, потому что не хочу, чтобы это потом всплыло, и стало бы еще хуже. Я хотел, и сейчас хочу, построить отношения на доверии, а не… Видимо, красноречие все-таки включается, и он бормочет всю эту чушь про то, чтобы идти дальше бок о бок, только бы не замолкать, только бы Шаст не отворачивался от него больше. Хотя имеет полное право отвернуться. — Я не прошу меня простить, но понять, может? И… Антон обрывает его на полуслове. — Поцелуй меня. — Что? Усмешка — ядовитая настолько, что ей можно убивать. — Поцелуй меня. Ты настолько в говно, что не улавливаешь смысл? — Боль, боль, боль через край. — Помнишь, ты говорил, что не полезешь, пока я не попрошу? Пожалуйста. Вот он я, мне тебя умолять? — Шаст все повышает голос, не заботясь даже о миллиметровых общажных стенах, где каждый чих соседа — как на ладони. — Если тебе этого не хватало, целуй, можешь даже трахнуть, только… «Только не трогай никого больше». Арсений молчит внешне, а внутри — воет волком, а подреберье разлетается осколками. — Только не так. Мне тяжело отказаться, но я не хочу, чтобы наш первый поцелуй был таким. Антон морщится. — О, а первый поцелуй с Варнавой тебя устроил, — тянет он. — Или не первый? Или… Да что, блять, или, я нихуя уже не знаю. Ты таскался за мной, как последняя псина, и как только я тебе хоть немножко поверил, ты нажрался и сосался с кем-то еще. Это че, пранк? Сейчас выйдет ведущий и скажет, что я хуесос? Арс давится всем, что мог бы сказать. Кажется, во всех словарях мира не находится слов, чтобы хоть на каплю выразить то, что ему бы хотелось. Он так жалеет, что не существует прибора, какого-нибудь волшебного кабеля, чтобы соединить их сознания и дать Антону понять, как сильно он его любит. Чтобы снести Шаста волной эмоций, и он больше никогда не смел сомневаться. «А нечего было давать повод». Хочется — оттолкнуть. Убежать, по-детски хлопнув дверью, лишь бы не видеть неприкрытого осуждения во взгляде. Хочется — рассмеяться, саркастично спросить, какого черта один поцелуй значит так много, обесценить чужую боль, чтобы не захлебнуться ею же. Хочется — не умереть, но исчезнуть, или хотя бы выкрутить маховик времени до предела, переиграв этот день. Пусть даже поцеловать Катю, но никогда никому об этом не говорить. Блять, он промолчал бы, если бы заранее знал, что это будет значить для Антона так много. Вместо этого он тянется вперед, вцепляется в Антонову футболку, жмется всем телом, заваливаясь неуклюже. Шастун протестующе хрипит, кладет ладони ему на грудь, явно пытаясь оттолкнуть, но Арсений не поддается. Кажется — оторвется сейчас, и дальше — безвоздушная пустота, в которой никаких «их» никогда не будет. — Ты говорил, что любишь меня, — с детской обидой шепчет Антон, и в этот момент в нем не остается ничего от взрослого сознательного мужчины. — Ты, блять, заставил меня поверить. — И сделаю все, чтобы ты поверил снова. Арс переползает к нему на колени, обвивает талию, точно панда, тычется носом в шею. Не сдержавшись, прикусывает за ухом, целует, зализывая рану. Кожа в болезненно-желтом свете ламп блестит от слюны, наливается кровью след от резцов. Он даже здесь причинил больше боли, чем собирался. — Я уже жалею, что впустил тебя в свою жизнь, — тихо говорит Шастун и, в противовес своим же словам, придерживает мальчишку, крепче прижимая к себе. — Но и отпустить уже не могу. И хуле мне делать? Подставиться еще раз, пока ты не ляжешь под всю общагу? Он говорит еще и еще, что-то настолько же злое, и каждая фраза бьет больнее предыдущей. Арсений слушает, выцеловывая одному ему понятные узоры на чужой шее, позволяя ударить его так же сильно, как ударил он сам. А после, когда все заканчивается, не заговаривает первым, но и не разжимает рук. «Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю». Дурак. Какой же он, черт возьми, придурок. Антон может его выгнать, может игнорировать до самого выпуска, может отказаться — и будет прав. Но пока тот лишь откидывает голову, подставляя больше места под поцелуи, Арсению хочется верить, что они из этого выплывут. Понять бы, как — но главное, чтобы вместе. В полной тишине комнаты ему слышится, будто Шаст тихо всхлипывает, но он не спрашивает ничего. Только жмется сильнее, жмурится до боли в глазах и верит, верит, верит. Как будто от этого зависит вся его жизнь. Во всяком случае, очень важная ее часть. «Я не хочу тебя отпускать».