На птичьих правах

воздух — соленый, влажный еще тысячу лет после. как жаль, что ты уже взрослый, но так и не понял самого важного.

Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать. Антон думает об этом, кажется, слишком долго, или слишком громко, или слишком слишком — неважно, главное, что слова уже эхом отдаются от сводов черепа, вытесняя любые другие мысли. Возможно, в этом и кроется сакральный смысл: крутить одно и то же, букву за буквой, картинку за картинкой, только бы не впускать новое, только бы не роились в голове бессмысленные догадки, не спускались оттуда в самое сердце — ядовитыми иглами. Он сидит на полу, на тоненьком, раскатанном по линолеуму матрасе, по-детски обхватив руками колени и покачиваясь из стороны в сторону. Гипноз, не иначе. Обреченная тяжесть, пришедшая из того времени, когда тетка натягивала колготки по самую грудь и тащила в садик по нескончаемым темным сугробам. Он давно уже не ребенок, не помнит, кто именно водил его тогда — образ смылся, точно акварельное пятно под влажными каплями, — а садик, кажется, давно уже снесли и перестроили заново, а чувство — живет. Ядовитым змеем вьется в брюшной полости, сворачивается кольцами, сжимает легкие. Дышать — больно. Не дышать, правда, еще больнее. Вот и приходится сидеть, ковырять пальцем потертость на узких джинсах — как не снял накануне, так и уснул в них. Да, неудобно, стягивает движения, а ощущения — будто трясешься в плацкарте, где раздеваться до трусов вроде как не положено. Можно шорты — но, черт, как же лень было заниматься этим накануне, да и сейчас можно улизнуть бесшумно, не перекапывая снова весь шкаф. Арсений спит. Антон отмечает это с каким-то даже удивлением, будто сам не уложил накануне мальчишку в свою постель, не накрыл одеялом, единственным на всю комнату, не отзвонился его родителям, прикрывая от возможных бед. Тогда, конечно, объяснил это чисто педагогически: ну каким он был бы куратором, если бы выгнал подвыпившего первокурсника на мороз? Шаст не отвечает за студентов во внеучебное время — но существует ведь еще совесть? Беспокойство, не вызванное даже романтикой? Бесконечная признательность старшим Поповым и нежелание угробить их единственного ребенка? Этого оказывается достаточно, чтобы Антон послушно уполз спать на пол. Арс, нетерпеливый ребенок, настаивал, конечно, что можно и вместе, места достаточно, и обними меня, пожалуйста, обними снова, пускай лишь потому, что иначе не уместиться. Но — нет. Через щель под дверью тянется почему-то морозный воздух — как будто там и не коридор вовсе, а гребаная Нарния, где все засыпано снегом. Или все здание за ночь рухнуло, и осталась лишь крохотная Антонова комнатушка — и сразу Питер, заиндевевший, почти уже новогодний. Где вот-вот расставят елки и увешают витрины светящимися гирляндами. Арсений спит, и Шаст, честно, не находит в себе сил его разбудить. Он мысленно называет себя трусом, когда торопливо, точно прячась от кого-то, надевает футболку под пиджак, застегивает, одним махом допивает вчерашний растворимый кофе. На завтрак не остается ни сил, ни времени, ни желания — так говорит себе Антон, когда выскальзывает из комнаты, даже не почистив зубы, и оставив лишь небольшую записку с просьбой обязательно закрыть дверь на ключ. И какой он после этого педагог, если позволяет Арсу проспать свою же пару? И все-таки, говорить — нет сил. Антон просто не представляет, в каком ключе вести диалог, какие интонации брать, из каких букв складывать скудные объяснения. Ему хватило накануне — и Арсовых пьяных всхлипов, и собственных закусанных губ, и холодных мальчишеских пальцев. Тот вцепился в него, не желая отпускать, и это все облегчило. Теперь можно сказать, что Шаст бы обязательно вытолкал его за дверь, вот только не смог от себя оторвать. Это звучит одновременно смешно, нелепо и глупо. «Не захотел бы — не приехал». «Ты всегда делаешь то, что хочешь?» Антон тогда отвечал честно, а сейчас — уже и не знает, чего хочет на самом деле. Арс вызывает слишком много эмоций — и это становится проблемой, ровно когда это затмевает и логику, и разум, и внезапно оказывается, что можно чувствовать прямо противоположные вещи — сразу. И злость, текущая внутри едким мазутом, и детская обида на такой, по сути, пустячный инцидент, и гулкое нежелание отпускать. Логика подсказывает, что они, черт возьми, даже не в отношениях, ничего друг другу не обещали, не договаривались. Логика напоминает Антону его же молодость, когда он целовался буквально со всеми, и слова Арса, из которых следует, что он вовсе того и не хотел. Обида — стучит кулаками по полу, точно дошкольник, которому не дали выбрать машинку, и кричит, что его предали, плюнули в душу и оставили умирать. И этот ненужный, нелепый драматизм только мешает, но и выключить его не получается до сих пор. Антон чувствует себя придурком. Смешно же: столько лет жил, не открывая никому сердца, хотя имел и секс, и друзей-приятелей, с которыми хорошо посидеть за бокалом пива да посмотреть матч. Плохо ему было, что ли? Не хватало чего-то? Нет ведь, нет — да только жизнь не спрашивает, спихивает в другого человека, сплавляя в одно целое, и пройти мимо уже не получается. Антону, честно, почти жаль, что ему не похуй. Так бы ехал на работу, тихо мурлыча себе под нос бодрые песни, которые повторяются на радио по сорок второму разу, готовился бы к лекциям накануне, а не выл в плечо собственному студенту от переизбытка эмоций, о которых и сам не подозревал. Он, должно быть, самый отвратительный куратор в истории, если надеется, что Арсений проспит эту пару и им вовсе не придется пересекаться. «Особенно учитывая, что у него ключ от комнаты». Ребята встречают его весело, живо — один из тех моментов, когда понимаешь, что ты на своем месте. Антон, разбитый и склеенный заново с десяток раз за последние сутки, улыбается им искренне. Даже Наде с Мариной, которые, кажется, всерьез открыли на него охоту. — Доброе утро, — кидается на него Сысоева, распахивает широко руки. Шастуну чудится, что она хочет его обнять — но это, конечно, полный бред. Нельзя быть настолько беспардонной. Но он все-таки делает шаг в сторону, не убирая с лица искренней улыбки, кивает, невесомо касается пальцами девичьего плеча в знак приветствия, прежде чем пройти к аудитории. Ключ в кармане находится не сразу. Наденька так и жмется к боку, норовя пройти первой. Внутренний голос, язвительный, едкий, заходится в приступе колючего смеха. Негоже, мол, педагогу обжиматься со студентами — не тому их учили в институте. Что же ты не вспомнил об этом, когда накануне просил Арса о поцелуе да едва не ревел от неожиданно накатившей ревности, как тот же школьник, у которого весь жизненный опыт — в сериалах с Нетфликса? Что же прижимал к себе так, будто от этого жизнь зависит? «О да, дорогой, ты просто гений педагогики». — Доброе, — улыбается он, хотя от самого себя уже тошнит. — Как успехи? Он и спрашивает-то скорее механически, и это раздражает. Нормальная, привычная, выверенная до каждого слова схема теперь летит к черту, в устоявшуюся жизнь вмешиваются эмоции, которых не очень-то и просил. От этого хочется бессильно стучать головой в стену и кричать, кричать, пока не закончатся силы. Но — увы. Уже прошло время, когда можно было влюбляться так сильно, до бессонных ночей и чертовых бабочек в животе. Сейчас у него — карьера, обязательства, жгучее желание выбраться из этой дыры, переехать из общежития, заработать денег. Практичность, ответственность, шаги к лучшему будущему. Когда Антон открывает аудиторию, рука, держащая ключ, подрагивает, так что тот не сразу попадает в замочную скважину. — Антон Андреевич, — вновь обращается к нему Надя, усаживаясь, конечно, на первую парту. — А это правда, что у нашей группы будет своя вечеринка на Новый год? — Нам птичка на хвосте принесла, — хихикает сидящая рядом Кравец. Шаст чувствует на себе любопытные взгляды студентов, хмурится, недоумевает. Что еще за вечеринка? — Вы о чем? — Ну, не прикидывайтесь, — кричит откуда-то сзади Комиссаренко. — Арсений нам рассказал… Ой, не нужно было, наверное, палить? — Да-да, Арсений нам рассказал, о чем вы вчера шептались, — улыбается Наденька. — Вы его только сильно не наказывайте. В ее словах столько неуместного, нелепого даже кокетства, что становится и смешно, и грустно. Антон не считает себя гением педагогики, но пытается выстроить отношения с группой, надеясь, что возраст все-таки что-то значит, и перед ним — почти взрослые уже люди. Большинство — да, и Шаст радуется, когда получается выстроить диалог, далекий от школьного давления, когда его уважают за дело и есть, за что уважать ребят. Он едва не плавится сырком «Дружба», когда Паша хвалит его за грамотный подход и даже неприступный Шеминов кивает в знак одобрения. Воронежский мальчишка без особого педагогического опыта, а смотрите-ка — прижился, победил. Осталось, чтобы его группа так же живо сдала экзамен, доказав, что можно дружить с педагогом и учиться одновременно — а спрашивать он планирует без всяких шуточек и поблажек. Антон — тот редкий тип людей, что любят свою профессию и становятся счастливее от своих достижений. Для кого работа — не только место, где можно отсидеться за деньги. Но — есть, например, Надя. Совсем еще девчонка, у которой в глазах зарождается недетское обожание, и у Шастуна, честно, не находится на него ответа. Он, конечно, игнорирует по возможности, старательно делая вид, что не замечает, как та облизывает напомаженные алые губы, как поправляет до смешного короткую юбчонку. Ему это странно: не настолько привык к женскому вниманию, и напор юной студентки сбивает с толку. «Спасибо, что она такая одна на всю адекватную женскую половину группы», — думает Шаст и тут же мысленно одергивает себя: он, получается, назвал свою же подопечную неадекватной. Вот это по-взрослому, вот это он молодец. — Арсений рассказал, значит? — щурится Антон, начиная кое-что понимать. В голове будто складывается мозаика, вот только картинка ему не нравится совершенно. — Вот гад, а ведь хотели же держать в секрете. Накатившее вдруг смущение — настоящее, так что даже играть не приходится. Шаст мысленно матерится, в очередной раз посылает Попова к черту. Наденька заливается мелодичным смехом, Бебуришвили кричит что-то про то, можно ли пронести алкоголь, Щербаков поддакивает, скалит белоснежные зубы, смеется тоже. Атмосфера теплеет настолько, что Антон почти перестает злиться. Ну, устроит он эту уже-не-сюрприз вечеринку — разве плохо? Он бы, может, и сам догадался, это ведь главный праздник, объединяющий всю страну, а его ребята — классные, заслужили. — Ну, не смущайтесь, Антон Андреич, — ржет Щербаков, панибратски хлопая его по плечу так сильно, что Антон едва не выплевывает легкие. Откуда такая сила? — Классно же придумали. — Но Попов, конечно, тот еще пидор… — задумчиво говорит Андрей, но тут же, спохватившись, быстро добавляет: — Ой, извините! Забылся. Антон с ним, в общем и целом, согласен, но благоразумно не сообщает об этом вслух. Он начинает занятие, механически вычерчивает на доске чертовы кубы и призмы с шестиугольником в основании — линии получаются аккуратными, рваный пунктир — четким настолько, будто его перенесли прямиком из компьютерной графики. И все идет по плану (и границы ключ переломлен пополам), но что-то грызется внутри, мешая целиком отдаться любимому делу. Наверное, так бывает, когда рядом с любимым делом появляется любимый человек. Шаст, черт возьми, уже жалеет, что оставил Арсения одного, потому что начинает переживать. Смешно. Во-первых, Арс взрослый — не всегда, но достаточно, чтобы не убиться, оставшись одному в комнате. Во-вторых, у него есть все причины не приходить на Антонову лекцию. В-третьих, от собственного лицемерия хочется блевать. Давай, конечно, осуждай одну девчонку за наивную влюбленность, а пацану потакай в то же время, укладывай в свою же постель и проси — нет, умоляй даже — поцеловать, сдерживая слезы, как будто тебе не без малого тридцать, а, сука, шесть. Распинайся, как это плохо — поддерживать Надю, которая якобы сама не знает, что творит, привлекая его внимание, и сам таскай Арсеньевские футболки. Ведь носить чью-то одежду — почти то же самое, что и обниматься, правда? «Это даже не двойные стандарты, а, блять, стандарты в 3D». Видимо, вся его взрослость проявляется в умении одновременно работать и незаметно рассыпаться на крошечные кусочки, как котенок из мема. Арсений появляется примерно через час. Антон знает это, не глядя на часы, точно в него бомбу заложили, на которой крупными зелеными цифрами — отсчет до встречи. Когда раздается робкий стук в дверь, он шестым чувством сразу понимает, кто именно пришел, напрягается весь, надеясь, что незаметно. — Можете зайти, — комментирует сдавленно, отрываясь от текста задачи. Арс выныривает из-за двери, светит кругами под глазами, будто и не спал вовсе. — Почему опаздываем? Показательная строгость — дешевая, недейственная стратегия. Он сам себе кажется неуклюжим, и, видимо, пора признать, что он сам не знает, как лучше. Но на этот раз все получается. Арсений тоже не в настроении устраивать сцену — кивает, проходит на свое место, бросая лишь неоднозначное «Так получилось». Антон себя ругает, но не может не наблюдать, как пацан плюхается на пустое место рядом с Эдом, быстро здоровается с ним за руку, достает помятую тетрадь. И с каким-то садистским удовольствием замечает, что Арс держится от друга на расстоянии, уже не укладывает голову ему на плечо и не шепчется, стоит только педагогу притихнуть. Шаст радуется так глупо, хоть и понимает, что ревновать не было смысла, но куда сильнее на себя злится. Он ведь не хотел ничего запрещать. Остаток пары проходит спокойно. Антон не то чтобы удивлен — а чего он ждал? Что Арс выбьет дверь с ноги и расскажет всей группе об их проблемах? — но все-таки выдыхает, когда звенит звонок и ребята, довольно улыбаясь, наперегонки мчатся в столовую. Надя переговаривается с Бебуром, тащит его за рукав, говорит что-то про свежие булочки с сыром. Марина задерживается, чтобы спросить, что именно будет на зачете. Обычная студенческая жизнь. А после, уже стирая с доски последние схемы, он оборачивается — и видит Арсения, по-хозяйски сидящего на парте и болтающего ногами. Антонов мир, конечно, не рушится, но по одной из граней все-таки ползет едва заметная трещина, и самообладание дает сбой. — Что-то случилось? Вопрос нелепый максимально: очевидно ведь, что случилось примерно все. У него в голове — с десяток различных сценариев и слов, которые можно сказать, но не хочется почему-то. Не здесь, не сейчас, не время. — А ты не считаешь, что нужно поговорить? — щурится Арс. Вот оно. Как бы ни пытался пацан играть во взрослую жизнь, из него так и лезет детское нетерпение. Он ведь буквально капризный малыш, дергающий родителя за штанину, чтобы привлечь внимание — и неважно, что происходит вокруг. Главное — получить желаемое как можно быстрее. — Здесь и сейчас? — криво усмехается Антон. Саму необходимость диалога, впрочем, не отрицает. — Слегка неуместно, нет? — Я имел в виду вечеринку в честь Нового года. А вы? Арсений, хитрый лис, улыбается так, будто вовсе ничего не боится, хотя во взгляде все-таки проскальзывает что-то неясное, крошечные блики, выдающие не страх даже, а панику. А внешне — да, хорошо держится. С таким талантом ему бы идти в дипломаты или даже в генералы — проводить переговоры о судьбе страны, не дрогнув. — Во-первых, сейчас ноябрь, — язвительно отвечает Шаст. — Во-вторых, вы, Арсений, точно хотите обсудить, как втянули меня в подготовку мероприятия, не спросив предварительно разрешения? Его, честно, тошнит от этого фарса. Вот они смотрят друг на друга, а сами — ходят по кругу, точно псы, готовые ввязаться в драку. И — ни слова правды. Антон бесится, но и прогнать мальчишку не может: ему тоже необходим этот цирк, чтобы хоть так, но оказаться рядом, даже если придется не обнимать, а выплевывать презрительное «Вы», которое даже звучит — с большой буквы. Обида сильна, но Антон ох как не уверен, что она сильнее желания быть ближе. — Я думал, вы меня поддержите. — Попов невинно хлопает ресницами, ковыряет пальцем потертость на джинсах. — Разве не чудесно, когда студенты проявляют инициативу? Спрашивает он, конечно, совсем не про гребаный Новый год… — По-моему, куда лучше уточнить, прежде чем втянуть человека в такое сложное дело. …и отвечает Антон тоже не про него. Тишину в аудитории можно разрезать на части, разложить по тарелочкам и выдать всем и каждому по куску, как если бы она была праздничным тортом. — Что тебе нужно? — тихо спрашивает Шастун. Спесь с него все-таки слетает: куда сильнее оказывается усталость. Кто бы знал, как откровенно он заебался играть этот спектакль, не понимая толком, куда идти. Вертеться, подстраиваясь под выверты подросткового сознания, сплошь напичканного гормонами и дурью. Или это ему хочется верить, что Арс в своих словах несерьезен и от него можно отмахнуться, как от надоевшего поклонника? — Поговорить, — повторяет Арсений, но в этот раз в его интонации читается ясное «…о нас с тобой». Антону бы у него поучиться. И смелому, открытому взгляду, и в принципе тому, чтобы приходить и разговаривать словами через рот, а не прятаться от собственных чувств. Сам Шастун все больше хочет залезть в нору и не вылезать примерно до следующего столетия. — Я не знаю, Арс. — Он трет пальцами глаза. — Я не уверен, что не злюсь слишком сильно. — Ты в моей футболке. Шаст вскидывает бровь, смотрит на него удивленно. — Это обычная черная футболка. Не много на себя берешь? «Тупой блеф». Арсений, конечно, понимает это тоже, потому что улыбается с видом победителя: — Видишь вон там, внизу, слева, две белые точки? — Антон невольно расстегивает до конца пиджак, разглядывает ткань: действительно, на угольно-черном выделяются едва заметные пятна. — Это мы в деревне забор красили у палисадника. Ты, может, не заметил, там уже травой поросло, но… — И что, по-твоему, это значит? Актер из Шастуна откровенно хреновый. Он только и может, что смотреть в пол, точно преступник, пойманный с поличным. Он и сам ведь не понимает, какого черта повел себя, как влюбленный школьник, и надел футболку, которую забрал тогда из деревни. Не специально — просто забыл переодеться. Он не какой-нибудь маньяк и не спит в обнимку с чужой одеждой, но сегодня она действительно успокаивает, даря незримое ощущение присутствия. Как будто иначе их совместные выходные, когда все действительно было хорошо, превращаются в сон, мечту — что угодно, кроме реальной жизни. Одного этого хватает, чтобы поставить самому себе диагноз. — Что ты на меня не забил. «Не поспоришь». Арсений смотрит — в самую душу, и спорить с этим чертовски сложно. Как оттолкнуть человека, который сам себя на открытой ладони протягивает, на, мол, возьми, если только тебе это действительно нужно? Выбирай, давай же, выбирай сам. У Антона внутри — весы, и они все-таки склоняются в одну из сторон, потому что он, тяжело вздохнув, говорит тихо: — Я сегодня обещался твоей маме зайти на ужин, там встретимся, хорошо? — Как будто нет больше дней, будто его силой тащат в квартиру Поповых, а не просто предложили зайти. — До вечера точно никуда не пропаду. — А потом? — только и спрашивает Арсений. Шаст вздыхает снова. «И потом не пропаду». Их ведь и так будто канатами привязали друг к другу, так просто и не распутаешь. — Иди уже.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

К знакомой обшарпанной двери подходит, запыхавшись, через двенадцать минут после получения смс о том, что запеченная курица вот-вот будет готова. Из еле заметных щелей уже тянется горький травяной аромат вперемешку с горячим медовым привкусом. Антон принюхивается, точно собака, ищущая запрещенку, но так и не улавливает, что именно происходит. Зато слышит глухие шаги и осторожно перехватывает зажатый под мышкой букет. — Добрый вечер, — говорит чопорно, высовываясь из-за охапки разноцветных хризантем. — Ой, а что, повод какой есть? Антон наблюдает, как Арсова мама принимает цветы, передает самому Арсению, который маячит неподалеку. — Да нет, просто… порадовать. Шаст смущенно почесывает затылок, скидывает ботинки, тут же аккуратно выставляя их у стены, проходит в кухню. На столе — изобилие, достойное по меньшей мере самого Нового года. Он поддерживает непринужденную беседу, а сам себя спрашивает: зачем приехал? Поговорить с Арсом? Абсурд, при родителях это сделать в принципе невозможно. А может, напротив, не говорить с ним? Не выпускать пацана из виду, поддерживать видимость хороших отношений, но без необходимости раскрывать душу? — Повезет твоей будущей девушке, такие дары в дом тащишь, — комментирует Сергей Александрович, доставая откуда-то из глубин шкафа огромную вазу. Сидящий рядом Арс тихо хихикает, пинает его под столом. Если бы все было хорошо, Антон посмеялся бы тоже, может, даже позволил бы себе хитрый взгляд на мальчишку, а так — только отодвигается чуть в сторону. От прикосновения что-то внутри ухает, дергается, замирает — как будто от этого все зависит. Будто, стоит его тронуть лишь пальцем, и внешнее благополучие рассыплется в труху. — Ну так и ужин не то чтобы скромный, — парирует Шаст. — Даже есть жалко. — Ой, не дури, Тох, — фыркает мужчина и первым отламывает щедрый кусок от румяной курицы. — Зачем готовили тогда? Антон кивает, соглашаясь, и принимается за еду. Происходящее, в целом, напоминает абсурдизм Хармса. Какой-то гребаный сюр. Они улыбаются, обсуждают что-то, Шаст рассказывает о работе в колледже, о своей группе, о ребятах, многие из которых уже стали любимыми. На слове с корнем «люб-» спотыкается, замолкает, но тут же начинает говорить снова. Никто вроде бы не замечает. Такой он смешной, дурацкий, сбившийся с пути ребенок, даром, что почти тридцать лет. — Ну, а учатся-то как? — спрашивает отец Арса, когда Шастун заканчивает рассказывать о том, какие все-таки есть плюсы в общажной жизни и как здорово иногда сидеть вместе с теми же Бебуром и Щербаковым, шутить о чем-то насущном, как со взрослыми. А может, он просто недоразвитый придурок, если других друзей, кроме своих же студентов, найти особо не может. — Дружить, конечно, хорошо, но вы же не для этого собрались, — продолжает мужчина как-то особенно строго, так, что Антону на мгновение кажется, будто это тонкий намек на его отношения с Арсом, явно вышедшие из берегов. — Им экзамен сдавать. — Да что ты такое говоришь, — отмахивается Арсова мама. — Конечно, Тоша прекрасный учитель. Нелепое прозвище, похожее больше на собачью кличку, режет уши, но в остальном Антон благодарен за поддержку. Взгляд у женщины теплый, по-настоящему родительский, — под таким чувствуешь себя укутанным в мягкое плюшевое одеяльце. — Не хочу говорить о результатах раньше времени, — начинает Шаст, надеясь, что это характеризует его как ответственного человека. — Сами знаете, нет ничего хуже, чем наобещать с три короба и провалиться. Но учеба идет планово, не все, конечно, гении, ну так где каждый студент в отличники метит… Не лучше, не хуже. — Арсюх, а у тебя как? — Сергей Александрович переключается уже на сына. — Нормально с математикой? Антон не смотрит на Арса, — дается это почему-то тяжело, — но кожей чувствует исходящее от него волнение. Ему самому становится интересно, что скажет парень, как извернется, чтобы не соврать напрямую, ведь знаний по Антоновым предметам у него действительно немного. — Ну… — Попов-младший задумчиво чешет затылок, надевает на вилку очередной кусок курицы, только бы отсрочить ответ, подобрать формулировки получше. — Я, как сказал Антон, из категории «не все гении», — усмехается он осторожно. — Но если я косячу, то это не из-за педагога, просто темы там идиотские, ну и… Я вообще гуманитарий! Арс вскидывается шутливо, на что мама тихо смеется, поддакивая, — сама, мол, такая была, — а Шастун позволяет себе обернуться и показать язык. — Отличные там темы! За геометрию драться буду! — говорит, а сам в глазах напротив тонет, точно влюбленный подросток. — А если непонятно что, так подходи, я объясню. Иначе чего прихожу-то… Арсений вздрагивает как будто, но все-таки кивает, улыбнувшись, и быстро отворачивается, переводя тему. И можно сказать, что все идет своим чередом. Когда курица подходит к концу, а на широком блюде остаются лишь жалкие, разбросанные по цветастому фарфору кости, силы оказываются на исходе. Беседа течет плавно: Сергей Александрович плавно переходит к рассказам о собственной бурной молодости, матушка — Шаст не может назвать ее иначе — разливает чай. От чашек поднимается густой пар, пахнет травой и манго. Ощущение, до боли похожее на дом — если только дом вообще может быть ощущением. Здесь не всегда хорошо — бывает и горько, и больно, не обходится без конфликтов, но все-таки квартира Поповых — константа Антоновой сумасшедшей жизни. Сюда всегда можно вернуться, а вот уйти, кажется, не получится никогда. Даже если уедешь на соседний континент — неприметная хрущевка уже въелась под кожу, всем, от бронированной железной двери до обоев в цветочек, от коврика на входе до самого последнего уголка. Антон думает об этом, снова и снова вглядывается в лица чужих людей, что стали уже родными. Поглаживает пальцами стол — будто благодарит за что-то. Поднимается, доставая из кармана смятую сигаретную пачку. — На балкон можно, — любезно подсказывает женщина, вновь вскакивая, чтобы протереть стол. — Спасибо. Шаст улыбается искренне. Архетипичный образ хранительницы очага греет сердце — так, должно быть, проявляется недостаток любви материнской, а может, она просто не может не очаровывать сама по себе. Так или иначе, Антон подставляется, когда ему ласково треплют загривок, и жмурится довольно, по-кошачьи. Арсений, конечно, навязывается следом. Ступает бесшумно, так, что и не заподозришь сразу, а на пороге собственной комнаты замирает в замешательстве. Антон оборачивается: не говорит ни слова, только смотрит пристально, мол, чего тебе нужно? Жаль, не уверен, что хочет узнать ответ — вряд ли все будет так просто. Темное помещение, куда проникает лишь робкий луч света из коридора, пугает воспоминаниями. Картинки рушатся на него, точно ледяная вода на морозе, — вот он находит чертов скетчбук, со страниц которого смотрит на него зеркальная копия самого Антона, вот недоуменно приподнимает бровь. Секунда — и Арс жмется к нему горячими губами, бродит ладонями по телу осторожно, но так бесстыдно, будто жить дальше и не планирует. И уже после — отворачивается, смаргивает подступившие детские слезы, глотает, как и невысказанную тогда обиду. Антон думает: нужно об этом поговорить. Тот инцидент, несмотря на всю откровенность, остается неразобранным, и чувствуется, что тяготит. Во всяком случае, Арсений сам сжимается будто, но шагает вперед, приближаясь к Шастуну так стремительно, что тот не уходит, а дезертирует на балкон. Морозный воздух бьет в лицо, ветер треплет отросшую уже челку. Он сам-то, дурак, выскочил в одном пиджаке, а Арс — и вовсе в футболке, и его хочется упаковать в пуховик и поскорее отнести под одеяло. А тот, упрямый, стучит зубами, а уходить не торопится. — Холодно здесь, — невзначай говорит Антон, зажимая в зубах сигарету. — Я знаю. Во взгляде — неприкрытый вызов и что-то еще, чему пока невозможно дать название. Надежда? Отчаяние? Щенячья преданность? От последнего варианта Шастун морщится: он никогда ничего подобного не просил. «То-то ему эта верность помешала на стороне целоваться». — Но не уйдешь? — Нет. Арсений поджимает губы, явно идя на принцип, и Шаст на мгновение думает уйти. К черту это курение, подожженную уже сигарету. Выбросит — здоровее будет. А главное, дурацкий этот мальчишка вновь попадет в тепло. — Тебе так понравилось болеть? — спрашивает наконец Антон, прислоняясь спиной к высоким перилам: на пиджаке наверняка останется ржавое пятно. Арс — и это заметно — храбрится. Делает шаг вперед, едва не вжимаясь в чужую шею носом, а смотрит — неуверенно, отводит глаза. Есть чему позавидовать: и подростковому безрассудству, и смелости, знакомой лишь тем, кто еще ничего не терял по своей вине. Раз ошибившись, начинаешь взвешивать каждое слово, а Арсений, вот он, без раздумий предлагает всего себя — бери, мол, не жалко. А может, он просто уверен, что не встретит отказа. — В прошлый раз понравилось, — улыбается парень. — У меня как раз осталось одно незаконченное дело, — и, чтобы не было сомнений, показательно облизывает губы. У Антона нежность, кажется, уже плещется через ребра. Он тихо матерится себе под нос, наблюдая, как губы — те самые, что действительно хочется целовать, — меняют оттенок с алого на морозно-голубой, и стягивает пиджак, накидывая его на чужие плечи. Это больше романтический жест, чем реальная помощь, — много ли сделает тонкий трикотаж против ноябрьских холодов? — но лучше, чем ничего. — Ты когда успел так осмелеть? — спрашивает наконец, затягиваясь дольше положенного. Это действительно загадка. Он помнит, как там, в лесу, Арс смотрел на него снизу вверх, подходил осторожно, на цыпочках, точно к дикому зверю, и боялся куда сильнее. Теперь же — позволяет себе и открытую улыбку, и огонек в глубине глазниц. Антон спрашивает — и почти сразу понимает, что вырастил этого монстра сам. Приручил, позволил себя изучить, подарил надежду на взаимность. С чего бы теперь Арсению его бояться? Ему ведь и самому кажется, будто у него на лбу написано большими неоновыми буквами: «Я не хочу тебя отпускать». — Раньше я думал, что тебе не похер. Шаст на мгновение замирает в замешательстве. — А теперь? — А теперь — знаю наверняка. Вот так просто. Антон не знает даже, что отвечать: Арс ведь чертовски прав. Если тогда он был не уверен, что именно чувствует, как с этим поступить и позволить ли легкой симпатии перерасти в настоящее чувство, то сейчас сомнений не остается. Он понимает это, когда, разозлившись до красных пятен перед глазами, все еще мальчишку отпускать не хочет — и капитулирует. К черту. Хотел бы — давно бы уже выгнал, и Арсений это понимает тоже. — И что, по-твоему, это значит? Они, кажется, меняются ролями. Во всяком случае, Шастун чувствует себя заблудшим ребенком, которого нужно бы за руку провести через все беды, а Арс смотрит на него, как на дурака, и терпеливо поясняет: — Ну, смотри. Мы спали в одной кровати, так? — Антон кивает. — Ты носишь мою одежду. Дружишь с моими родителями. Ты меня обнимаешь, бесишься, когда я слишком много общаюсь с кем-то, а тем более, когда я с кем-то целуюсь. Ты привозишь мне продукты, когда я болею, и рассказываешь на ночь сказки. Ты смотришь на меня так, будто я гребаный космос. — С последним бы поспорил, — бурчит Шаст, смущенный донельзя. — Да ладно? Вопрос — едкий, смешливый, — проникает в самое сердце. Арс все еще стоит слишком близко, хоть и оглядывается назад, на открытую дверь комнаты. Оба надеются, что из коридора не разглядеть, что именно происходит на узком балконе, и что никто не пойдет их искать — и в то же время боязнь быть застуканными сильнее разгоняет кровь. Антон не выдерживает — поворачивает голову, тушит сигарету — плевать, что осталась еще добрая половина. Арс смотрит — глаза в глаза, точно насквозь прожигает. Такому не только пиджак или килограмм апельсинов, а всего себя отдашь с потрохами. — Ну, допустим, — наконец соглашается он. Не хватает только белого флага. — Прости, конечно, но это выглядит так… — Арсений держит драматическую паузу, — будто мы встречаемся. Шаст сдавленно смеется, наклоняется еще ближе — едва не дышит в чужое ухо, тычется носом, точно дезориентированный котенок. Слова так и рвутся из глотки острыми бритвами — неприятные, болезненные, но если не выплюнешь — погибнешь. — Арс… — Он совсем уже переходит на шепот. Кладет руку на Арсово предплечье, и тот льнет ближе, дрожа от холода. — То, что вчера было… Что здесь скажешь? Было глупо? Факт. Бессмысленно? Однозначно. Но признаться в собственной дурости — лишь половина проблемы, главное — не повторять своих же ошибок, не танцевать радостно на граблях. Иначе зачем каяться, зная, что при первой же возможности упадешь в это болото снова? — Не должно повториться, — быстро прерывает его Арсений. — Я не об этом. — Каждое новое слово сдавливает грудь, и Антон сам не верит, что говорит это. — Я не имел права вообще обижаться, это было тупо и по-детски. Мы не встречались, и ты свободный человек, ничего мне не должен. Прости. Наверное, это и есть пресловутое «наступить на горло обиде». Можно было бы, конечно, надуть губы, отвернуться и задвинуть мальчишку подальше от собственной жизни, лишь бы не споткнуться о собственные чувства. Но — проверено — без него еще хуже становится, и жалобный песий вой на душе не прекращается вовсе. «Каким-то образом ты стал не единственным условием, но причиной моего счастья». — Мне все равно жаль, — выдыхает Арсений. — Я знаю, что формально мы ничем не связаны, но… И — стоят оба, не зная, что еще сказать. Антону кажется, будто он уже занес ногу над пропастью, и по взволнованному взгляду напротив ясно, что тот понимает все тоже. Осталось — собрать из кубиков нужное слово да обменять на собственное счастье. Или на грандиозный провал. Одно из двух. — …но я хотел бы, чтобы мы были связаны, — четко выговаривает Арс, не скованный еще таким количеством условностей. Хотя кажется, если положить ладонь ему на грудь, почувствуешь не стук сердца — гулкие удары десятка колоколов. — Если, — Антон подчеркивает первое слово, — если мы начнем встречаться, то такого больше не должно повторяться. Ты это понимаешь? Один раз — и на выход. Он лукавит — не уверен, что сможет жестко выдворить пацана, даже если тот станцует на его могиле, но надеется, что не будет случая это проверить. Во всяком случае, Арсений смотрит на него с такой щенячьей верностью, что можно предположить — он не хочет целовать никого, кроме. — Если, — повторяет Арсений, сдвигаясь еще на миллиметр ближе. Шаст машинально кидает взгляд на дверь — полоска света из коридора так и растекается по полу, а на балконе — непроглядная тьма, только фонари с улицы едва дотягиваются белоснежными лапами. Атмосфера становится гипнотической настолько, что тяжело дышать — или это влияние момента, или близость Арса, или все сразу. — Если. Тишина. Антон чувствует, как его носа касается чужой — Арс дышит уже губы в губы, как если бы собирался делать искусственное дыхание. Впрочем, с такими нагрузками на сердце немудрено, если оно вскоре понадобится. — Кто-то должен это сказать. Арсений улыбается так хитро — ну точно лис, которого Шаст наверняка выделяет из ста тысяч других лисиц. Это одновременно завораживающе — и страшно, потому что, стоит привязаться к кому-то, и вот ты уже не полностью в своей власти, а настроение зависит от чьего-то взмаха ресниц. Сущая глупость. «А ты, значит, полный дурак». — Мы… встречаемся? — наконец выдавливает из себя Антон и сам не верит, что говорит это. Арс улыбается еще шире — Шаст замечает это лишь краешком глаза. Сам-то давно уже потонул в его взволнованном взгляде. И, пожалуй, в нем самом. Хочется пошутить как-то глупо, сказать, мол, а теперь жених может поцеловать невесту — тем более, что заблудшие голуби на соседнем балконе дополняют атмосферу сельской свадьбы. Вместо этого он скользит руками под собственный пиджак, обводит дрожащие Арсовы бока пальцами — оба уже насквозь замерзли, — и сокращает последние миллиметры расстояния, невесомо касаясь своими губами — чужих. На мгновение мелькает мысль, что вот сейчас-то родители забеспокоятся, наконец спросят себя, какую по счету сигарету можно курить так долго — но все это идет к черту, потому что Арсений, рвано дыша, отвечает на поцелуй, льнет доверчиво, точно ребенок — хуевое сравнение, если учесть ситуацию, но иначе не получается. Антон притягивает его ближе, вжимая в себя до последних молекул, вплавляясь — и переплавляясь — заново. И, когда заканчивается воздух, чуть отдаляется, только чтобы шепнуть ему на ухо: — Кажется, мы влипли, — голосом шаловливым, будто они оба — дворовые дети, привязавшие консервную банку к кошачьему хвосту. — Ну, классно же? — так же шепотом отвечает Арсений, а в глазах у него от счастья разве что не зажигаются звезды. Антон думает, что они определенно катятся не туда, а вся эта затея — идиотская максимально. А еще — что его это все чертовски устраивает.