На птичьих правах

мой дом построен под самым-самым синим небом, и в нем вечное лето, море и юные мы, никогда не случится ядерной войны, и зимы, и твоих разбитых надежд.

— А мне теперь на каждый поцелуй разрешения спрашивать? — спрашивает Арсений. Его нога под столом тянется все дальше, Арс сползает на стуле почти до самого пола, но все-таки касается пальцами чужой лодыжки, цепляет осторожно, ведет вдоль стопы ласково, точно поглаживая дикого зверя. Даже здесь — с нежностью, зачастую несвойственной шумным взбалмошным подросткам, но у Арсения ее — через край, только собирай в ладони да заливай все вокруг. Он весь — не человек уже, а плюшевый мишка, точно созданный исключительно для объятий: побочное действие Антоновой близости, и пока неясно, когда это пройдет. Арсу, со всем влюбленным оптимизмом, хотелось бы, конечно, чтобы не прошло никогда. — Арсений! — чуть повышает голос Шастун, но ногу от себя не отпихивает, а сам сползает пониже, позволяя чужой стопе скользнуть вверх по бедру. Такая странная ласка, а еще страннее — то, как Антон пытается хмурить брови, но утекает из сознания, превращаясь в умиленную лужу. Жмурится, точно сытый кот — Арс улыбается, Шастун улыбается шире, и круг замыкается. Обмен счастьем состоялся, каждому — поровну, и все это умножается примерно на сорок два. — А? Арс, лисенок, хлопает ресницами, перегибается через стол, елозит локтями по разложенным распечаткам, но может только невесомо коснуться пальцами чужой ладони. Впрочем, этого хватает, чтобы насладиться ощущением собственной важности, прочувствовать возможность сделать это. Сколько раз он смотрел на Антона вот так, издали, влюбленными до сердечек глазами, понимая, что, увы, это не его сказка и не его принц? Сколько раз просыпался даже не от эротических снов, а от тех, где подходит к Шастуну ближе и ласково треплет волосы? А теперь — вот он, сидит напротив, солнце путается в волнистой челке, на носу выделяется едва заметная родинка, в которую можно ткнуть пальцем, просто потому что — да. Осознание этого оказывается настолько упоительным, что напрочь выбивает из головы мысли обо всем, кроме, а тем более — об учебе. Нелепая подростковая влюбленность в чистом виде, разложенная на атомы, но не изученная еще до конца. — Спрашивать не надо, — говорит Шаст, по-детски хватаясь широкой ладонью за его палец и прижимая его к столу, — но мы тут вроде как учимся, а меня кое-кто вроде позвал, чтобы объяснить сечения. Ты что-нибудь понял? Антон кивает на кучу раскиданных тут и там листов и тетрадей — как будто где-то взорвалась целая бумажная фабрика, и им предстоит большая уборка. Арсений еле сдерживается, чтобы не ляпнуть что-то бесконечно сопливое, вроде «Я понял, что ты у меня — самый лучший на свете». — Это был предлог! — с деланным возмущением сообщает он, показывая язык. — Я ж не думал, что ты приедешь, когда родителей нет дома, и реально с учебником… — Арс картинно вздыхает. — Ах, извините, только я здесь молод и полон сил… — На провокации не поддаюсь! — Антон показывает язык в ответ, смешно фыркает и возвращается к листу, на котором нарисовано с десяток одинаковых ровных кубов. — Давай попробуем построить все сечения из задач, а потом перейдем на призмы. Справишься? — Валяй. — Итак, первое. — Шаст наклоняется к учебнику, долго водит пальцем по странице, выискивая нужное. — Постройте сечение, проходящее через точки K, L и M, где L — это середина ребра AB… Он монотонно зачитывает условие, а Арс сосредоточенно отмечает нужные точки, соединяет между собой нужное и на мгновение зависает, чтобы продолжить линии там, где это необходимо. Сечение строится легко: Антон — действительно хороший учитель, да и ученик у него не то чтобы идиот, вот только уверенности еще не хватает. Поэтому, закончив, он показывает свои художества робко, боясь, что все окажется ерундой. Антон расплывается в довольной кошачьей улыбке. Арс думает, что ради такого он не то что решит простенькую задачку, но и влезет в неразгаданные тайны вселенной, только бы он светился сильнее. — Класс, — хвалит его Шаст, точно котенка за ушком чешет. — Давай теперь посчитаем его площадь. Это — сложнее. Арсений физически ощущает, как скрипят в голове шестеренки, прежде чем он соображает, с какого угла подступиться, чтобы посчитать сначала недостающие стороны получившейся фигуры, оттуда уже выйти на нужную формулу. — А кто мне заявил, что все это уже проходил в десятом? — смеется Антон, когда тот, окончательно выдохнувшись, во второй раз приходит к ответу, состоящему из числа с дробными десятитысячными и почему-то содержащему число «пи». — Арсений Попов, светило науки, нам же не нужно слушать лекцию, правда? Это ведь повторение! Он говорит вроде бы обидные вещи, и в другой ситуации Арс, наверное, насупился бы и принял их на свой счет, но сейчас расплавленная нежность в глазах напротив не дает даже разозлиться. Остается лишь смиренно склонить голову да внимательно слушать, как Антон терпеливо раскладывает по полочкам суть задачи, небрежно чертит заметки в углу листа и вмиг приходит к правильному ответу. — Понял? — спрашивает он после, разворачивая лист к Арсу. — Понял, — кивает тот. Так и тянет добавить: «…что у тебя красивые руки». Серьезно ведь — красивые, особенно с кольцами, и это одна из миллиона причин, почему Арсений любит их встречи наедине. Следующая — растянутые домашние футболки, которые медленно, но верно мигрируют из шкафа одного в шкаф другого и обратно. — Повтори, — кивает Антон, не подозревая — или подозревая, но не делая акцента, — о происходящем в голове Арса. — Давай вот эту. Смотри, построить сечение через точки A, P и F, если P располагается на одной трети ребра BC… Арсений вздыхает. — А через постель — точно никак? Шаст смотрит на него как-то непонятно, но быстро возвращается к учебнику, продолжая зачитывать условие, и Арсу ничего не остается, кроме как отмечать нужные точки и по отработанной схеме чертить искомую фигуру. Это, на самом деле, напрягает. Арс влюбленно считает каждый день их отношений — сейчас идет уже десятый. Число крохотное, несерьезное — оба еще привыкают друг другу, сживаются с мыслью, что теперь не одни, и их связь, такая хрупкая, становится только крепче. Совершенно нормально — что они не говорят о сексе или о чем-то, связанном с сексом. Куда им, если еще искрит от простого касания пальцев, а невесомого поцелуя хватает, чтобы на гормональном взрыве долететь до космоса и обратно? Арсений понимает это, принимает безоговорочно — он и сам не готов сейчас стягивать штаны и радостно раздвигать ноги, но то, как Антон съезжает даже с простого шуточного намека… Конечно, нет поводов беспокоиться. Так говорит себе Арсений, убеждая, что это — лишь дело времени, и вопрос не настолько серьезный, чтобы выносить его на обсуждение. Неделя, две, месяц — и все будет, обязательно будет. Но что-то внутри паршиво скребется, шепчет на ухо: «Он просто тебя не хочет…» — от этого хочется выть. А еще — все чаще начинать подобные разговоры, чтобы подтвердить — или опровергнуть — данное утверждение. Вместо этого он заталкивает мерзкие мысли поглубже в подсознание и послушно возвращается к геометрии. На второй раз сечение считается проще, на третий — Арсений проделывает все сам, не дожидаясь подсказок со стороны Антона, и чувствует себя победителем. Смотрит на куратора горделивым взглядом: смотри, мол, я все знаю, не нужно меня тащить и делать мне поблажки. — Молодец, — улыбается Шаст, в качестве благодарности поглаживая его ногой по щиколотке. — А теперь — призмы. — Еб твою мать, — шепчет Арс, глядя на то, как из-под одних бумаг появляются другие, и все начинается заново. — Знал бы, ни за что бы тебя не позвал. — Если бы ты знал это, мы бы занимались чем-то поинтереснее. Пацан вскидывает на него полный надежды взгляд — это, учитывая ситуацию, даже смешно, — но Антон возвращается к учебнику, старательно делая вид, что в его словах не было никакого двойного дна. А может, действительно не было, просто подростковый мозг воспринимает все в извращенном ключе, чует сексуальный подтекст даже там, где не предполагалось. И все-таки Арсению нравится. Такой Антон — домашний, мягкий, точно теплая булочка с кремом, не стесняющийся растрепанных волос и искренних улыбок. Антон, к которому не страшно прикоснуться, который отдает больше редких взглядов — будто бы между делом, как если бы Арсений был одним из многих. Он, по сути, и есть. И понятно, что в пределах колледжа они вновь превращаются в преподавателя и студента. У Шаста на этот счет — строгие планы и инструкции, границы, не нарисованные даже, а выстроенные из гранита, за которые — ни шагу. Арсений — шаловливый ребенок, ему так и хочется показать язык в ответ на запреты, сделать что-нибудь из ряда вон, заставив Антона бледнеть и краснеть попеременно, но что-то внутри все же напоминает о возможных проблемах, и это густое предчувствие беды не дает ему воли. Так сдерживаются лихие гонщики, так одинокие девчонки идут домой по освещенным улицам, а не грязными потрепанными дворами. Разумная осторожность человека, которому есть, что терять. И, как бы ни хотелось хоть кончиком пальца коснуться, а лучше — с головой нырнуть в этот экстрим, своя жизнь оказывается дороже. Потому что — до безумия страшно потерять. Нарушить хрупкое доверие, исчерпав его лимит за несколько секунд, и разочаровать человека, который все на тебя поставил. Это игры у Арса — детские, а ответственность, сука, нихера. Он дает себе слово — не провоцировать, даже не задерживать взгляда, чтобы вся любовь не выплеснулась наружу, затопив всю аудиторию. И это правильно, да, — вот только здесь, дома, можно наесться того тепла, что так не хватает в учебных стенах. Не суть важно, чем заниматься при этом — Арс готов хоть освоить мыловарение, хоть читать вслух всю Войну и мир, только бы — рядом. Очень удобно, что это идет на пользу его учебе. Куда хуже, что он на Антона откровенно залипает, пропуская его слова мимо ушей — и ловит на себе очередной возмущенный взгляд. — Заебался? — сочувственно спрашивает Шастун, отрываясь от схемы, которую сам же и чертит, что-то бормоча тихо себе под нос. Арс поднимает голову, смотрит на него пристально, а сердце вновь затапливает ожидаемой, но такой жгучей любовью. Как будто ладонь опустил в лаву — пробивает до костей, вот только не горит, а плавится тихо. Всю жизнь переплавляет. Так вот оно как — в отношениях. Когда понимаешь, что связан с кем-то, и даже если не рядом, невидимые нити тянутся, опутывая обоих. Когда есть, к кому прийти, кто обнимет и приготовит ароматный зеленый чай после тяжелого дня. Да черт бы с ним, с этим чаем. Антон его одной улыбкой спасти может. «Какие же сопли». «Замечательные сопли». — Есть немного. — Арс неловко почесывает затылок. — Позавтракать не успел нихрена, ну и… Ему, кажется, максимум лет десять. Как иначе объяснить, что идея ругнуться при педагоге вызывает хулиганский восторг, и так и хочется капризно раскидать бесконечные распечатки, демонстрируя, что пора бы сменить деятельность? Вместо этого Арсений причесывает пальцами отросшую уже челку, молчит. — Ты со вчера не ел? — переспрашивает Антон, быстро поднимаясь на ноги. — Да твою ж… Шастун шарится по шкафчикам, отыскивая что-то, хоть отдаленно похожее на еду, и наконец достает откуда-то два кекса — с творогом и с изюмом. Не спрашивая, достает первый, торопливо ставит чайник и засыпает в кружку ровно необходимое Арсу количество сахара. Помнит. Арсению неловко даже. Он и так чувствует себя рядом с Шастом несмышленым ребенком, а разница в статусе, да и в возрасте тоже, лишь подчеркивает этот контраст. Можно быть смышленым для своих лет, но чертовски сложно нагнать десятилетний опыт, если только поступил на первый курс колледжа. Книги, сериалы, чужие рассказы — да, но взрослым делает лишь разбитое да склеенное несколько раз сердце и понимание, что даже с трухой под ребрами выжить сможешь. И это отнюдь не только про романтику. А теперь Антон возится с ним, точно с дитем малым, расставляет блюдца, разве что слюнявчик ему на шею не надевает. Это бесит до невозможности, и вместе с тем — умиляет, и — вот парадокс! — если вскочишь и начнешь возмущаться, покажешь себя еще большим ребенком. Но и сидеть, сложа руки, Арсений не может тоже, а потому — вскакивает, судорожно собирает разбросанные листы в одну стопку да складывает поверх книг. Легкое подобие уборки. И, с разбегу врезавшись в танцующего у раковины Антона, обвивает ладонями со спины, утыкаясь носом меж позвонков. Шаст пахнет чем-то травянистым, мягким — уж не летом ли во плоти? — а еще — самим Арсом. Футболка, которую они так и таскают по очереди, негласный символ их отношений с двумя белыми пятнышками спереди снизу. Арсений ведет ладонями по чужому животу. Испачканная ткань кажется грубее и жестче. — Ты чего? — спрашивает Антон, но вырываться не спешит. Только тянется выключить оглушительно громкий чайник. — Прилив благодарности за уроки на дом? Закольцованные руки ложатся поверх Арсовых, переплетаются меж собой пальцы. Чайник пыхтит, плюется паром — разливайте, мол, поскорее. — Нет, — фырчит Арс. — Просто… — Мысль формулируется со скрипом. — Просто потому, что могу. — Достойная причина. Арсению не видно, но Шаст, кажется, улыбается тоже. Секунда, две — время замирает, — и точно, когда тот оборачивается, губы его растягиваются широко и искренне. Арс поднимается на носочки, невесомо целует обросшую щетиной щеку, трется носом, совершенно поглощенный вновь обретенными чувствами. У него внутри точно зажигалкой кто-то щелкает — раз, два, три, и искр с каждым разом летит все больше. — И я не хочу возвращаться к этим гребаным сечениям, — добавляет он, будто смутившись, хотя Антон его не отталкивает: напротив, подставляется, точно довольный человеческий котеныш. — Всю душу вынули. — Тогда тебе должно быть в кайф, что мне скоро пора бежать. Арс на мгновение замирает. Ощущение такое, будто ему подарили долгожданную игрушку, выдали на полчаса, а теперь убирают обратно в шкаф. Это нелепое разочарование длится всего секунду — а потом он вспоминает, что, вроде как, взрослым людям не положено так к кому-то привязываться. Не настолько ведь, чтобы начинать скучать еще до расставания. А может, это естественная реакция в самом начале отношений. Может, это даже объясняется какой-нибудь биохимией, гормонами или тому подобной ерундой. Откуда об этом знать человеку, у которого отношений-то в жизни не было? — Не передергивай, — наконец отвечает он, отстраняясь. — Одно дело геометрия, а другое… ты. — Мы с ней уже десять лет — рука об руку! Антон, кажется, веселится. Мягко отодвигает Арса в сторону, только чтобы нарезать подсохший кекс да разлить чай по кружкам. — А со мной сколько? Пятнадцать? — спрашивает Арсений, действительно что-то считая, и тут же ловит на себе удивленный взгляд. — А, блин… — Шастун трет переносицу пальцами. — Всегда забываю. Ты, знаешь ли, сильно изменился. — Полагаю, ты не настолько, учитывая, что я знаю тебя… с двух лет? На мгновение Арсу кажется, что это — подходящий момент для того, чтоб задать вопросы, которых у него скопилось с десяток. Узнать больше про жизнь Антона до их встречи, про детство и о том, как он вообще оказался негласной частью семьи Поповых. Этот странный тандем не дает покоя, и, хотя Шаст отмахнулся от него однажды, сказав, что не готов это обсуждать, теперь они вроде как встречаются, а значит, он имеет право спросить, даже если не получит ответа. Но вот проходит секунда, две, Антон зовет его завтракать, грызет на ходу несчастный этот кекс, и Арсений понимает: не сейчас, когда тот косится на экран телефона, явно высчитывая минуты. — Так что, ты с Пашей поедешь… куда? — спрашивает Арс. Горло обжигает горячим чаем. Мужчина смотрит на него, хитро улыбаясь. — А что, ревнуешь? Перетряхивает. И от тона этого, и от слова, которое прочно отпечаталось в голове, вызывая стойкие негативные ассоциации. Слишком тяжело, слишком тошно. Вспоминается болезненный Антонов взгляд, пьяная донельзя Катя, с которой так и не поговорили толком, и вся эта чехарда, что чуть их не уничтожила. Или, напротив, подтолкнула друг другу, наглядно продемонстрировав их значимость. А может, и все сразу. — Вот еще! — максимально небрежно фыркает Арс. — А ты с Выграновским, значит?.. — спрашивает Антон. — Помирились? А то мне показалось, что… Не знаю. Или я не прав? Арсений закатывает глаза. Это сущая правда: Шаст тонко улавливает напряжение в их компании, вот только выводы может сделать совершенно не те. — Если ты против того, чтобы мы общались, скажи об этом сейчас. — Пауза. — Правда, это не значит, что я прогоню Эда, и вообще… — И никто не может никому ничего запрещать, — заканчивает за него куратор. — Ты серьезно думаешь, что я на тебя замок повешу? Детский сад, штаны на лямках. Ты бы стал встречаться с настолько неуверенным в себе параноиком? — Я просто спросил. Арс теряется будто: в очередной раз лезет это несоответствие, столкновение его детского мира — со взрослым миром Антона. Среди ровесников Попова запрещать кому-то с кем-то видеться — явление частое, а кто-то даже принимает это за романтику. Мол, мой малыш настолько переживает, что не хочет меня ни с кем делить — главное, рассказывая об этом, почаще хлопать ресницами, точно девица из восемнадцатого века. Арсений возмущается этому домострою — серьезно, от этого бреда один шаг до совместной страницы ВКонтакте, типа, Арсений-и-Антон Шастуны-Поповы. А как же своя жизнь? А отдельные личности? Антон же смотрит на него, как на умалишенного, и явно не понимает, как вообще можно было такую ересь придумать. — Хорошо, что спросил, — наконец говорит он. — Это классное качество, и если в будущем что-то ебнет, приходи тоже. Просто… ну, обидно как-то, что ты посчитал меня настолько истеричкой. — Напомнить, что ты говорил раньше? Ах, ты лежишь у Эда на плече… — передразнивает Арс, не сдерживая смешка, хотя кажется, будто он, напоминая о прошлом, играет с огнем. — Так это раньше. Я не был в тебе уверен, а сейчас мы в отношениях, и меня больше не парят все остальные люди. Мы уже друг друга выбрали. Понимаешь? — спрашивает серьезно. — Надеюсь, у тебя то же мнение. У Арсения теплеет в груди, но ответить он не успевает. Звонок в дверь раздается, по всем канонам нелепых романтических комедий, именно в этот миг. Мальчишка вскакивает, как заведенный, оглядывается воровато, будто желая спрятать всю эту ситуацию в мешок и отнести подальше. Но — увы. На часах — почти три часа дня, и вот Антон, который должен был уйти в половину, и Эд, обещающий появиться ровно в три, встречаются в одной квартире. В грудине вспыхивает неприятное предчувствие беды, и Арс убеждает себя, что бояться-то нечего. — Это он? — спрашивает Шаст, напрягшись. — Это Эд? — Арсений кивает. — Он знает? — Он знает, что ты друг семьи, вы же виделись. Совсем забыл, что ли? — Арс, не тупи. — Антон лишь незначительно повышает голос. — Он знает, что мы встречаемся? Это «Мы встречаемся», произнесенное на этот раз уверенно, громко, ни капли не вопросительно, даже сейчас мягкими кошачьими лапками согревает сердце. — Не знает, — честно отвечает Арсений и, решив, что железное обещание быть честным все еще действует, добавляет: —…но только потому, что я не успел ему рассказать. Судя по перекошенному лицу Шастуна, возможно, честность — не всегда во благо. — У меня есть некоторые сомнения насчет этой идеи, — только и говорит он, хотя в тоне явно читается «Ты че, придурок, что ли?». Арс восхищается им лишь сильнее, когда Антон, помолчав секунду, продолжает: — …но я тебе доверяю и почти уверен, что ты знаешь, что делаешь. — Спасибо, — улыбается парень. — …но если в конце мы все утонем, ты услышишь от меня противное «Я же говорил». Арсений, не сдержавшись, громко смеется, и все-таки идет открывать дверь. Замирает на пороге, не зная, что именно сказать, как преподнести волнительную новость. Внутренняя сплетница включается мгновенно, и хочется обрушить заветные слова прямо с порога, только бы не держать в себе. Он дрожащими пальцами поворачивает замок, впускает посыпанного снегом мальчишку… — Здравствуйте, Антон Андреевич! — кричит Эд буквально через секунду, не успевает Арсений даже раскрыть рта. — И тебе привет, — и треплет Арса по макушке холодной ладонью, до мозгов прошибает. — Откуда ты… — Ну, либо ты украл у Шастуна обувь, либо он у тебя в гостях, — Выграновский кивает на пол. — А учитывая, что у тебя дома нет родителей, можно догадаться, что занимаетесь вы отнюдь не геометрией. У Арсения вырывается нервный смешок. — Ты не поверишь… — И правда, не верю, — щурится Эд. — То есть вы… Договорить он не успевает. Шаст выходит из кухни в обнимку с огромной фарфоровой кружкой, по-хозяйски прислоняется плечом к стене и улыбается гостю так, будто ничего необычного вовсе не происходит. Просто встреча куратора со студентом в чужом доме. Он просто смотрит в глаза тому, к кому еще недавно ревновал до дрожи в окольцованных пальцах. Тому, кто и подтолкнул их с Арсением друг к другу, намекнув на этот гребаный скетчбук. Арсений переводит взгляд с одного любимого человека на другого, не понимая, чего в нем больше — счастья или напряжения. — Ну, мне действительно уже пора, — прерывает молчание Шаст. — Арсений, поможешь собрать учебники? Вот оно. Гребаная конспирация. Даже зная, что Эду все станет известно буквально через минуту после его ухода, даже не стесняясь его ни капли — Шаст не подходит к Арсу ближе и вновь удлиняет его имя до всех положенных по паспорту букв. Резкая трансформация вызывает странное чувство, будто кто-то переключил Антона-андроида в другой режим, и так и хочется вернуть все обратно. Арс встряхивает головой по-собачьи, точно выкидывая одним махом все накопившиеся сомнения, и плетется на кухню. Там еще не остыл чай, так же льется в окна холодное солнце, отчего помещение кажется ожившей старой фотографией. Такой, из детства, где намазывали бутерброды с маслом и сахаром, а по воскресеньям торжественно покупали печенья в виде орешков со сгущенкой. Тепло, по-домашнему — а может, для него, влюбленного, теперь весь мир выглядит именно так. — Я не вовремя? Эд выплывает откуда-то сбоку, по-хозяйски усаживается на стул. Он здесь — такой же родной и привычный, как и Антон, хоть и приходит только когда Арсовых родителей нет дома. У Арсения голова идет кругом: два важных человека собираются под одной крышей, но смотрят — волком, будто обоим есть, что скрывать. Что же он упускает? — Да нет, Антон Андреевич же сказал, что собирается уходить, — отвечает Арс и сам добавляет к имени — отчество. Забавно: не у одного Шастуна включается режим сокрытия близости. Эд пожимает плечами. — Все равно, как будто случилось что-то. Ходите с кислыми лицами. Арсений не согласиться не может. Вот только ему бы самому узнать, почему Антон, прощаясь, становится мрачнее тучи, а на попытку обнять — отшатывается, как от удара. Арс надеется, что это лишь от смущения да боязни проявлять чувства при посторонних — и плевать, что Эд тактично выходит в комнату, чтобы им не мешать. Шаст же точно в броню заковывается, закрывается на все замки, теплый взгляд подергивается дымкой. Арсений думает: должно быть, это от ревности. Такая простая и потому нелепая мысль — о, вряд ли все настолько просто. К тому же, Антон не похож на скандальную истеричку, которой одно лишь нахождение его благоверного рядом с кем-то еще — повод замкнуться в себе. Нет, здесь что-то другое. Что именно — угадать пока не получается. Когда за Шастом захлопывается дверь, Арсению хочется скатиться на пол — драматично, как обычно бывает в сериалах, и завыть в голос от возникшего вдруг напряжения и непонимания происходящего. Или он, дурак, видит то, чего нет, накручивает себя слишком, а Антон просто отвлекся и улетел мыслями куда-то далеко? И как узнать наверняка? «Как же все это чертовски сложно». — Проблемы в сказочном королевстве? Эд по обыкновению выплывает из-за угла, чем пугает Арса до чертиков. — Не знаю, — честно отвечает Арсений. — Я даже не знаю, что именно могу рассказать. Они проходят в комнату. Арс замечает мельком, что Эд выглядит здесь куда правильнее — разваливается на кровати, косится на балкон, значит, покурить хочет. Даром, что этой дружбе — всего несколько месяцев, а Арсений его наизусть знает. Ну, или ему так казалось. — Сам знаешь, я инфу не вытряхиваю, — лениво говорит парень. — У каждого свои секреты, захочешь поделиться, я тут, типа, в жилетку пореветь можно. От счастья, конечно, вы ж голубки… — А как у вас с Егором? Арсений неумело переводит тему, сам не замечая, что чувствует совершенно чужое разочарование. Гребаная эмпатия: это Катины мысли отзываются эхом в сердце, ее печаль проникает все глубже, мешая порадоваться за друга. Ему, вот лично Арсу, Егор не мешает ни капли, даже оставляет самые приятные впечатления — еще бы, впрячься за незнакомого человека и таскать его, бесчувственного, по всей общаге. Большое сердце! Ан нет — когда Эд мечтательно улыбается, у Арса сами собой сжимаются кулаки, а ногти впиваются в кожу до уродливых лунок. — Хорошо, — на удивление сдержанно отвечает тот. — Это прям странно, типа, мою дурную башку еще никто не терпел так долго, а пацан прям держится. Мое уважение. Любой разумный человек уже сбежал бы к хренам собачьим, тем более, что у него в жопе не просто ложка золотая, а целое, блять, месторождение, и проблем по жизни ноль. Ну, кроме предков немного… Он как-то скатывается в насмешки, всячески делая вид, что все это несерьезно, но видно, что переживает. Хмурится, смотрит косо, чего Арс, кажется, никогда не замечал прежде, и поднимается резко, выходя на балкон. Закуривает. Пальцы дрожат — только ли от холода? — Да с чего бы ему бежать? Ты монстр, что ли, какой-то? Арсений заранее знает: бесполезно. Эд говорит о себе чужими словами — цитирует особо одаренных учителей, родителей, друзей семьи, или кто там еще критикует его лишь за факт существования. Какая нелепость: он ведь не какой-то моральный урод, а просто неидеальный подросток. Средняя учеба — да, конфликты с семьей в комплекте, ну, а кто не бунтовал в семнадцать? Кто не выпивал изредка в компании друзей? История стара, как мир, — но в Эда летят все шишки, будто рисунки на лице делают его куда большим монстром, хотя Арс скорее бы назвал подонками тех, кто внушает ему эту чушь. — Хер знает. — Выграновский присаживается на ступеньку у балкона, повышает голос, перекрикивая ветер. — Отец говорит, я проклятый, к кому ни прикоснусь, всем беду приношу. Типа кошки с пустым ведром, или черной бабы, переходящей дорогу, или какие там еще приметы бывают, — усмехается он, пожимая плечами. — Может, он прав, у родителей вся жизнь по пизде пошла с моим рождением. — Потому что головой надо думать, когда рожать собираешься, — резко парирует Арсений. — Вот скажи, ты Егора любишь? Спрашивает — и сам понимает, что лезет, куда не просили. Он сам на такой вопрос про Антона отшутился бы, перевел тему, а то и послал бы бестактного собеседника ко всем чертям. И Эд, колючий, скрытный Эд, может поступить так же. Вместо этого — молчит, затягивается и наконец улыбается широко. — Хер знает, — повторяет он снова, будто одна эта фраза — естественный ответ на все вопросы. — Если как в старых книжках, типа, шоб потрахаться и утопиться, то нет, не моя тема. А так… Люблю, наверное. — Признание слетает с губ легко, будто все давно уже решено. — Но ты же сам знаешь, это нихера не так радостно, как говорят. Ну, не всегда, может. Арс фыркает. Почему-то Эд, рассуждающий на такие философские темы, выглядит забавно. — Мне до какого-то момента казалось, что у тебя не сердце, а камень. Ну, типа… — Всем так кажется. — Эд скалится в подобии улыбки. — А может, так и было, пока Егор не всплыл, как говно по весне. Не ждал никто, а вот приперся, и где мы теперь? Выграновский не обижается ни капли. Отстраненно смотрит вдаль, думает о своем, выглядит при этом совершенным ребенком. А Арсений так и возвращается мыслями к Кате. Они так редко общались все это время: он так спешит обвинить Эда в зацикленности на своих отношениях, а сам-то едва к Шастуну не переезжает, виснет на нем, точно панда, проводя время либо с ним, либо в мыслях о нем. Друзья отходят на второй план — и это, наверное, логично, и он счастлив впервые с самого детства, но что-то внутри неприятно скребется, напоминая, что инцидент не исчерпан. Арс замирает, гадая, стоит ли рассказать Эду об их поцелуе, и приходит к выводу, что незачем. Беднягу лишь сильнее загрызет совесть, а изменить прошлое — нет ни у кого из них такой власти. К сожалению или к счастью. — А с Катей что? — не сдержавшись, спрашивает все-таки, хотя глухое предчувствие беды не отпускает. — Поговорили? Взрыва, конечно, не происходит — да и с чего бы? Арсу давно бы привыкнуть делить все опасения на два, а то и на четыре. Как всегда оказывается, что большинство проблем решаются проще, особенно если их обсуждать. — Ну так. — «Максимально определенно, спасибо». — Говорю же, я к чему ни прикоснусь, все в говно превращается, чисто царь Мидас на минималках. Не золотая антилопа, а золотой долбоеб какой-то. — Ты ж не виноват. Арсений говорит это — и сам себе не верит, даже понимая, что прав. Конечно, Эду не вменишь в вину ничего. А как бы это звучало? «Эй, ты слишком классный, хватит, а то в тебя подруга влюбляется»? «Слышь, как ты посмел ответить взаимностью на чужие чувства, тут вообще-то очередь за тобой была»? Бред же, но Кате от этого не легче. — Ну смотри. Из-за меня человек на стены лезет, я слышал даже, что она пары пропускать начала, такого ж никогда не было. Можешь себе представить, чтоб Катя прогуливала? И мозги я ей не могу вправить, от каждого разговора только хуже становится. Она типа вспоминает, что потеряла, и бла-бла-бла. Просит держать дистанцию, как будто я заразный какой-то. — А может, я тоже виноват, — после недолгой паузы говорит Арсений. — Я как раз мог бы быть рядом, а сам с Антоном… Эд смотрит на него удивленно. Смешно: сам себя обвинять во всех смертных грехах может, а как другой то же самое делает — у пацана аж глаза на лоб лезут, того и гляди, заявит о вселенской несправедливости. И действительно, он, затушив окурок, решительно говорит: — Хуйня. Ты от Шастуна в лужу расплываешься, и если это недостойно потраченного времени, то что тогда? Слова теряются как-то. Арсению кажется, что нечто важное — не происходит еще, но замирает на горизонте. Мысль, которая изменит его жизнь, самое незначительное на первый взгляд событие, которое выступит взмахом крыла бабочки, чтобы где-то поднялось цунами. Звенящее предчувствие перемен застывает на языке — страшно и волнительно. С другой стороны, сколько их было, перемен этих, за последние месяцы? Внезапное желание уйти в колледж после десятого, даром, что зря отмучился целый год. Случайная встреча с Эдом — чтобы спустя сотню таких вот душевных разговоров оказаться здесь и сейчас. Приезд Антона, причем именно в этот гребаный колледж. Кажется, сама судьба, если она существует, за ручку провела его в этот момент, а значит, все не должно — и не может! — быть плохо. Во всяком случае, после всей этой херни им просто обязаны выдать счастливый финал. А может, нужно построить его самим. — Все равно мне не нравится, что мы общаемся меньше. Вроде дружим два дня с копейками, а все равно херово. Возвращаться нужно, — говорит Арс. — Что думаешь? Он и сам толком не знает, во что выльется их общение, станет ли когда-нибудь таким же легким и беззаботным. Когда еще не было этой ненужной Катиной влюбленности, не было пьяного поцелуя, не было Егора с Антоном. Черт, да они сошлись на этом — три одиноко одиноких одиночки, а теперь все по швам расползается. Казалось бы — ну и ладно, бывает, люди друг друга перерастают, да только Арс понял уже: если тебе что-то важно, за это необходимо бороться. — Нужно. — Эд тормозит. — У Кати день рождения скоро, нужно сделать что-то прям грандиозное, всю общагу шариками завесить. И я поговорю с ней, точно. Чекай, будем тусить все вместе, Шастун твой, Егора я притащу, у Кати тоже появится кто-то. Она классная девчонка, сам знаешь, ей любой будет рад. У Арсения в голове эхом — затертый до дыр разговор с Антоном, что регулярно всплывает в памяти. «Да перед тобой кто угодно ляжет!» «Видимо, кто угодно, кроме того, кто мне нужен». Внутренний голос как будто нашептывает: смотри, мол, еще недавно так было, тошно до слез, и совсем, совсем не хорошо. Так цени, дурак, что у тебя сейчас есть. Взаимность эту чертову, которой могло не случиться вовсе, и тогда ревел бы, как Катя, руки царапал, да ничего бы не изменилось. Сердцу ведь не прикажешь. — Да, наверное, — просто говорит он, решив, что слишком устал для подобных разговоров. Да и никто здесь не виноват. — С днем рождения точно нужно поздравить, а там посмотрим. Идиллическую картину, как Антон тусит с ними на очередной вписке, а Варнава мирно обсуждает что-то с Егором, он в голове уложить пока не может. С другой стороны, никогда не знаешь, куда приведет дорога, а значит, и думать об этом — бессмысленно. Ему бы подарок найти да надуть эту чертову сотню шариков, чтобы порадовать подругу. В комнате становится холодно. Арс стаскивает с кровати плед, кутается по самые уши, вспоминает зачем-то простудный жар и, робко улыбнувшись, косится на притихшего Эда: — Ты докурил? Может, закроем все? Выграновский лениво поднимается, копается в телефоне: может, отвечает своему ненаглядному, или уже ищет, что принести на будущую тусовку. С шумом захлопывает балконную дверь. Улыбается криво: — Так норм? Че покис-то? И жизнь идет своим чередом.