На птичьих правах

наденешь красное платье, до утра танцевать отправишься на самое дикое party, где он совершенно случайно, как ни в чем не бывало будет стоять печальный прямо в центре зала.

— А заранее отмечать — не плохая ли примета? — с сомнением спрашивает мама, окидывая его цепким взглядом. Арсений морщится. В руках у него — две вешалки, с простой черной футболкой и свободной, но все-таки куда более официальной рубашкой. Он крутит их так и эдак, прикладывает к груди, показывает язык зеркалу. До выхода остается буквально пятнадцать минут — а нужно еще приклеить блестящий бант на подарок да хоть немного усмирить разгулявшийся на голове вихрь. Неожиданно для него самого, Арса прошибает волнением. День во всех отношениях важный — впервые за долгое время они с Катей и Эдом соберутся вместе, и кажется, будто от этого будет зависеть все. Нет, Арс, конечно, видится с ними в колледже, болтает ни о чем, но собрать вместе так и не может. Эд на это лишь обещает, что вот-вот все решит, а Варнава и вовсе игнорирует личные темы, сосредоточившись на учебе. А теперь — важный, чертовски важный день, когда что-то может измениться. «Главное — чтобы под градусом не произошло еще чего похуже», — мрачно комментирует внутренний голос, но Арсений отмахивается, в конце концов останавливаясь на рубашке: все-таки день рождения. — Плохая примета — это вообще не отмечать, — говорит он, отворачиваясь, чтобы переодеться. — Катя улетает на той неделе к семье, а это надолго, билеты-то дорогие, нет смысла на один день отпрашиваться. А мы все триста лет вместе не собирались. — Ну, как знаешь. — Женщина пожимает плечами, бесцеремонно поправляет чуть помятую рубашку. — Волнуешься сильно? — Есть немного. От мамы, конечно, не скроешь. Родители — они такие, не люди, а сплошной рентген для душевных переживаний. Можно не общаться с ними, не рассказывать ничего личного — но эмоции они угадают. Да и Арс — открытая книга, руки у него дрожат настолько, что с трудом удается застегнуть пуговицы. Он смотрится в зеркало, замечая, что застегнул неправильно, чертыхается и снимает с себя рубашку, чтобы попробовать снова. Мелкие пуговички поддаются едва-едва. — Это из-за Кати, да? Мама делает неожиданный вывод. Хотя насколько неожиданно подозревать семнадцатилетнего сына в симпатии к одногруппнице? Но Арс едва сдерживает смешок. — Что? — Все ты слышал, не отмахивайся, — фыркает она, видимо, приняв Арсову задержку с ответом за чистосердечное признание. — Понравилась она тебе, да? Ты друзей-то своих из колледжа не знакомишь с нами, я бы переживать начала, да Антон говорит, что они хорошие ребята. А сейчас, смотри-ка, перышки чистишь, как настоящий павлин, и глаз дергается от нервов. — Женщина берет паузу, помогая затянуть черный шелковый галстук. — Нравится она тебе, да? — Глаз у меня дергается, потому что ожидание такси по четыре рубля за минуту, а я еще не готов толком, — говорит Арсений, пытаясь перевести все в шутку. — Видишь там, на кровати, пакет лежит? Подай, пожалуйста, будем бант клеить. — Бант? Чудесно! — показательно восхищается женщина, наблюдая за тем, как Арс достает из рюкзака огромную зеленую ленту и как-то особенно хитро складывает ее по инструкции: получается что-то наподобие цветка. — А букета не будет? Дама же. — Ма-а-а-ам! — Арс всплескивает руками, как любой подросток, в чью личную жизнь родители слишком глубоко суют любопытный нос. — Если бы ты видела Катю… — Она обязательно бы мне понравилась! — с жаром перебивает его мама, не дослушав фразу до конца. — …ты бы поняла, что она этот букет засунет мне прямо в… — Мальчишка осекается, запоздало вспомнив, с кем ведет диалог. — В общем, она не любитель цветов, поверь мне на слово. — Надеюсь, там, в подарке, хотя бы хорошие духи и конфеты? Арс вздрагивает, смотрит на блестящий пакет, точно на ядовитую змею, и вырывает его из чужих рук прежде, чем ей взбредет в голову заглянуть внутрь. Этот дом не готов к такому скандалу: внутри, упакованный дополнительно в непрозрачную бежевую бумагу, лежит новенький вибратор хорошего немецкого бренда. Катя как-то оговаривалась на эту тему, признавалась, что давно о таком мечтает — и Арс, поломавшись для виду, все-таки заказывает девайс на анонимном сайте, где никто не проверит возраст. В общем и целом, еще остается шанс, что подарок окажется у него в заднице, но Арсений надеется на лучшее. — Поверь, этому подарку будет рада любая девушка, — политкорректно отвечает он, не выходя уже, а выбегая в коридор: до приезда такси остается две минуты. — Слушай… — Мама тормозит его уже на пороге. — А может, тебе и не Катя нравится, а… Эд? Мы же не говорили о… — Мама! Лицо Арса, кажется, покрывается алыми пятнами — сомнительное украшение. От удивления он едва не роняет пакет с подарком, но все-таки отвечает. — Ну какой Эд? Мы же друзья! А следующий в твоих теориях кто будет? Антон? Она смотрит на него, как на умалишенного, и едва не крутит пальцем у виска. — Я просто спросила! Ни к чему доводить все до абсурда, мог бы просто сказать, что ты не из этих. Я же с любовью… Я же… Арсений, как ни парадоксально, чувствует себя виноватым. Да, к нему полезли с бестактными вопросами, но в словах матери не было осуждения, более того — ему почудилось, будто его могли бы в этом вопросе… поддержать. Арс, прошедший кризис ориентации максимально безболезненно, на мнение родителей не равнялся и не спешил сообщать, что пошел по парням, но все-таки на душе у него становится чуть теплее. Он возвращается в коридор, звонко чмокает материнскую щеку и еще раз нервно проверяет пакет. Бант на нем держится безукоризненно, блестит, переливается в желтоватом свете ламп. Телефон вибрирует входящим звонком от службы такси. — Я понял, мам. Спасибо, — говорит серьезно, но все-таки с улыбкой, чтобы она не заподозрила лишнего. — Такси подъехало, бежать пора. Арс прощается торопливо, а сам думает: абсурд. Как чертовски мало родители знают о своих детях. Обидно, должно быть, хоть и закономерно — родить нового человека, чтобы он так быстро отделился, не спеша впускать тебя в свою жизнь. Наивные матери будут думать, что до конца понимают свое чадо, безразличные — закроют глаза на происходящее, окончательно отпустив раньше срока, и редко кто действительно останется в узком круге доверенных лиц. Такие вещи не даются легко — попробуй остаться для ребенка хорошим, если его еще и воспитать нужно, а это не обходится без запретов и наказаний. Попробуй быть на одной волне, если время бежит так быстро, и вот уже оказывается, что ты как личность устарел безнадежно. У детей же — своя среда, общие шутки да одна новостная повестка на всех. Город за окном такси мелькает, темнеет рано — скоро зима. Арсений утопает в лужах подтаявшего снега, проклинает себя за решение надеть кеды. Какая, в самом деле, разница? Ему ведь добежать от дома до такси и от такси до общаги — ан нет, на этом коротеньком маршруте пальцы на ногах уже немеют, так и хочется надеть бабушкины шерстяные носки и прижать пятки к печке. А приходится — бежать внутрь, на ходу доставая паспорт, и тихо материться себе под нос. Не опоздать бы. Он успевает. Этаж общежития, как водится, полнится целым океаном людей, половина из которых наверняка знают Катю поверхностно, еще четверть — в принципе не знают, по какому поводу собрались. Такова участь любой студенческой вечеринки, особенно если проводить ее там, где собираются сотни людей, уставших от сидения над учебниками. Любой инфоповод раздувается до вселенских масштабов, смакуется жадно, а для кого-то неизбежно становится поводом, не столь даже важно, для чего. Кто-то напьется, кто-то — поговорит наконец с важным для себя человеком, кто-то — отвлечется и выкинет из головы то, что сверлом ввинтилось в уставший мозг. Для себя Арсений не хотел бы такого. Он не какой-то забитый социофоб, вовсе нет, и на вечеринки ходит с удовольствием — иначе и не появлялся бы вовсе. Но так хочется оставить что-то личное, приватное, и делить эмоции лишь с ограниченным кругом лиц. Но Катя — другая, она наверняка жаждет эту минуту славы. Не из самолюбия, а скорее стремясь набраться ярких эмоций. Эмоции — равно люди, равно атмосфера. Просто и понятно. Он проходит мимо раскиданных тут и там подушек, на которых уже сидят, болтая ни о чем, люди, мимо чужих дверей, за которыми хлопают пробки от пива: распивать в коридорах народ пока не рискует, хотя Арс уверен, что на этот счет есть уговор, а охрана их не побеспокоит. Мимо, мимо, мимо — к Катиной двери, за которой — тишина. Рука сама тянется за мобильником, чтобы позвонить Эду, но Арсений сознательно оттягивает этот момент. Страшно услышать, что он не придет вовсе. — Привет, кот, — говорит он, когда Катя кричит с той стороны двери, что можно зайти. — Ты как? Так это все натянуто и искусственно, так душно, что к горлу тошнота подступает. В какой-то момент они были хорошими друзьями, а теперь, после чертового поцелуя, после кривого любовного треугольника, который неизбежно расколол их компанию на части, после того, как сам Арс безоговорочно предпочел всему миру — Антона, кажется, будто какие-то сакральные узы испарились и общение скатилось до простой вежливости. — Чудесно, — коротко отвечает Катя. Она улыбается — и это уже хорошо. Значит, никакой беды не случилось, нет повода для нового витка истерики. В глубине души Арсений боялся именно этого, и это, в общем-то, глупо. Как будто и не знает Катю вовсе. Варнава сидит, уложив под себя ноги, методично красит губы в кроваво-алый. Цвет — точно сошедший с рекламы косметики, где роковая красотка посылает воздушный поцелуй в камеру и уходит в закат, взмахнув напоследок шикарными волнистыми локонами. Только теперь не актриса, а сама Катя выглядит сногсшибательно: Арс скользит взглядом по искрящемуся красному платью, ушитому блестками, и едва не присвистывает, когда замечает стоящие у кровати туфли. — Дорогая, а ты не переломаешь ноги на этих ходулях? — спрашивает он, по-хозяйски усаживаясь рядом. — Выглядит, как будто ты сбежала из японской мафии и прихватила с собой оружие. Арс поднимает одну туфлю, вертит в руках. Каблук кажется неприлично огромным — на таких обычно танцуют стриптиз в подвальных клубах. И он не сомневается, что Катя будет выглядеть хорошо — черт, да ей пойдет даже мешок из-под картошки, — но роскошный наряд выглядит слегка неуместным в обшарпанных общажных стенах. Сообщать он об этом, конечно, не собирается — не дурак же, так сходу испортить праздник. — Уметь надо, — фыркает Катя, не обидевшись ни капли. Встает, поправляя блестящее платье, разглаживает складки на ткани. — Сам попробуй. На, на, попробуй! Она смеется, тычет Арсу под нос этими каблуками, но тот отмахивается только. Не от стыда или нежелания ввязываться в авантюру — нет, он бы надел чертовы туфли, если бы это не было связано с риском для жизни. — Мне кажется, я серьезно наебнусь, — говорит он, и Варнава все-таки отстает. — Но ты шикарная. Прям… да. Комплименты почему-то теряются, оседают на языке, так и не дойдя до получателя. И, что радует его куда сильнее яркого макияжа, — Катя улыбается. По-детски хихикает, подводя глаза, встряхивает локоны. Когда она уже собирается выходить, Арс вспоминает про оставленный на вешалке подарок, неуклюже достает пакет с чуть помятым бантом. — Стой, стой! — тормозит ее уже в проходе. — Это, ну… С днем рождения. Открывать только после девятого, так и знай! Плохая примета! Арс, не сдержавшись, все-таки хмыкает: единственная примета, в которую он верит — что она не сможет настучать ему по макушке на расстоянии, а значит, пусть открывает подарок на другом конце страны. Катя окидывает его любопытным взглядом, но пакет все-таки принимает, торопливо прячет под кровать, прежде чем выпорхнуть из комнаты. А там — совершенно другой становится. Улыбается, цокает на каблуках так живо, что Арсений еле успевает следом. В отдельных комнатах уже слышится негромкая музыка, а сама Катя, даром, что выделяется на фоне других, куда проще одетых гостей, но выглядит не чучелом, а королевой. На нее оглядываются, кто-то свистит вслед. Арс и сам, шагая рядом, поправляет галстук и выпрямляет спину. — С тобой здороваются даже те, кто тебя не знает, — восхищенно сообщает Арс, придерживая девичью талию. Катя на каблуках становится выше него самого, но это не смущает ни капли. Тем более, что она, обойдя круг почета по коридору и щедро раздав всем воздушные поцелуи, опускается на одну из оставленных у стены подушек. Те разложены кривым подобием круга: в центре уже выставляют пластиковые стаканчики, кто-то разливает напитки из бутылок без этикетки — содержимое пахнет медом вперемешку с травами. Арсений чувствует себя в детском лагере: по всем законам кто-то должен притащить гитару и начать петь, но пока что народ просто болтает, то и дело взрываясь вспышками хохота. — О, вот вы где! Голос Выграновского раздается ровно в ту секунду, когда Арс уже собирается спросить у Кати, где его, собственно, носит — не самое мудрое решение, учитывая, каким мог бы быть ответ. Но все, кажется, хорошо: Эд бежит, спотыкаясь о чужие ноги, а в руках у него — коробка, размером с небольшой телевизор. Коробка, видимо, все же легкая, потому что идет он играючи, придерживая подарок лишь одной рукой. Арсу становится интересно. — Я тут это… с презентом, — запыхавшись, говорит он. — Можно в комнату тебе отнесу? Смотрит на Катю — и Арс почему-то думает, что она сейчас съежится, но девчонка лишь расправляет плечи, демонстрируя изящные ключицы, и кивает с поистине царским видом, после чего возвращается к разговору с соседом. Арс машет другу ладонью — мол, я тебя увидел, но поздороваться не пойду. Ни к чему это. Ему и так тошно от ситуации: Катя с Эдом не ссорятся напрямую, но ясно, что той атмосферы и особой связи уже не будет. Во всяком случае, не сейчас. А так ли была сильна связь, если оборвалась на первом же повороте? У Арсения остается мерзкое чувство, будто он выбирает чью-то сторону. Будто он, оставшись с Катей, по меньшей мере предает Эда — что, конечно же, сущая глупость, но отделаться от этой мысли не получается. Но он только охотнее подставляет смятый стаканчик, пьет ароматную медовуху, привезенную, кажется, Славой или Русланом Белым — густой напиток смывает остатки тоски, и даже сердце стучит чуть чаще. Арс расслабляется, откидывается лопатками на стену, включается в очередной ничего не значащий диалог. Счет времени теряется совершенно. Арсений не знает, сколько проходит минут — или часов? — до момента, когда Катя тащит его в конец коридора, к приоткрытой форточке. Кажется, кто-то свистит им вслед, кто-то уже изрядно пьяный желает хорошо потрахаться — смешно. Катя садится на узенький обшарпанный подоконник, достает из крошечного клатча пачку сигарет. — Чего еще я о тебе не знаю? Арс улыбается, хотя становится почему-то паршиво. Он за последние недели будто половину жизни из виду упускает. Мало того, что его друзья смотрят друг на друга волком, так еще и Варнава курит — и ведь не впервые, затягивается жадно, встает на носочки, чтобы выдохнуть в форточку. — Я, дура, повелась, — просто говорит Катя. — Ну, есть же прикол, что курение успокаивает нервы. Захотелось драмы, чтоб пострадать красиво, как в инстаграме, а там пачка, другая… Привыкла. Все собираюсь слезть, пока еще не привыкла совсем, но… вот мы здесь. Наедине с нее будто лоск слетает — нет, остается природная красота, умело подчеркнутая макияжем, но взгляд тухнет, а сама Катя будто тускнеет в полтора раза. — Мы же так и не говорили толком, — робко улыбается Арс. — Да, я… — Катя ведет плечом, будто успела замерзнуть. — Я все хотела тебя поймать, но ты как будто меня избегаешь. Не могу тебя винить. Горечь оседает на языке. — Неправда! — вскидывается Арсений, хочет уже рассказать о происходящем, но вовремя осекается. — У меня просто… дела были. — Я так и поняла. По Катиному голосу понятно: не верит ни капли, но все-таки кивает, как бы соглашаясь. Арс вздыхает. И что полагается делать в таких случаях? Рассказать про Антона? Нельзя — он помнит еще реакцию Шаста на Эда и настороженное «Он знает, что мы встречаемся?». Чем больше народу знает, тем скорее их секрет вырвется на свободу, а там — никто не в силах предугадать, чем кончится эта история. К тому же, делиться своим счастьем с человеком, чья личная жизнь умерла в муках, — разновидность садизма. — Серьезно, Кать. Я не настолько тебя боюсь, чтобы бегать… В конце концов, я сильнее. Арсова кривая ухмылка успокаивает ее, кажется, не особо. — Я просто хотела извиниться, — говорит Варнава и действительно выглядит виноватой. — Накинулась на тебя, как оголодавшая псина, очень тупой поступок с моей стороны… да еще и бессмысленный. Сам понимаешь. Мое отчаяние — мои проблемы, прости, что тебя втянула. — Да ладно тебе. Это просто поцелуй. Ты ж меня не ногами избила. Арс отмахивается легкомысленно, а сам добавляет: «поцелуй, из-за которого у меня чуть отношения не погибли». Хотя если бы все и стало плохо, виновата была бы не только Катя, но и его патологическая честность, так честно ли ее винить? Да и обошлось ведь. Так или иначе, начать объяснять — значит, неизбежно выйти на историю с Шастуном, а этого Арсу как раз не нужно. — Значит, мир? Катя вскидывает на него щенячий, полный надежды взгляд, по-детски протягивает мизинец с длинным наращенным ногтем. Арс легко протягивает свой, трясет рукой, как положено по всем канонам. «Вот бы все проблемы решались так просто». Он ситуацию отпускает — но, когда Варнава тянется, обнимая, Арс все-таки напрягается неосознанно и спешит поскорее отстраниться, гадая, не увидел ли кто. И малодушно надеется, что Катя не успела заметить его реакции. «Вот тебе, блять, и дружба». Сложившаяся ситуация давит все сильнее, и Арсений изворачивается, точно пытаясь сбежать от самого себя. Он держится неподалеку от подруги — Эд мелькает то тут, то там, но ближе не подходит. Арс бесится, — как будто детей без присмотра оставил, а они натворили таких бед, что не разгрести за один день, — но все-таки отпускает эту историю. А то, что пьет все больше да первым летит в центр импровизированного танцпола, — это ничего, мелочи. Никакой связи. Впрочем, танцы удаются плохо. Арса почти сразу начинает тошнить, медовуха подступает к горлу, и он усаживается рядом с Катей, тычется ей в плечо, вновь забыв о дистанции. Супер — чтобы расслабиться рядом с подругой, нужно было всего-то выпить. Ехидный внутренний голос шутит, что они вновь в одном шаге от поцелуя, но Арс отмахивается только. Второй раз он такую глупость не совершит. Ведь «…если мы начнем встречаться, то такого больше не должно повторяться. Ты это понимаешь?». «Один раз — и на выход». Арсений держит ладонь на бедре. Там, в кармане, телефон периодически вибрирует от входящих сообщений, и Арс, точно послушный ребенок, отчитывается Антону, что происходит. Шаст язвит насчет тошноты и некачественного алкоголя, а когда Арс пишет про танцы — отзывается коротким «Я б посмотрел». Попову этого почти хватает, чтобы сорваться туда, к нему, но он заставляет себя приклеиться к подушке и вновь включиться в диалог. Он — хороший друг, и не сбежит с Катиного праздника просто так. Кажется, все студенческие вечеринки проходят по одному сценарию. Народ разбивается на группы, болтает о своем, пьет и танцует — чтобы позже вновь собраться в единый круг. Вот и теперь кто-то кладет в центр холла пустую стеклянную бутылку, закручивает — та звенит, бьется боками о пол и в конце концов замирает, повернувшись горлышком к выходу. — Рус, правда или действие? — спрашивает кто-то ехидно, и игра начинается. Арсений обходится малой кровью. Народу сегодня действительно много, да и сидят все друг на друге, так что до него очередь доходит нескоро. Он успевает увидеть, как люди вокруг танцуют, целуются, встают на мостик и бегают к окну кричать что-то неприличное. Кого-то запирают на десять минут в отдельной комнате — парочка оттуда, к слову, так и не возвращается, — кто-то залпом выпивает бутылку пива и смачно рыгает Арсу в лицо. В целом, все проходит мирно. Ни жутких, невыполнимых заданий, ни вопросов, вгоняющих в краску. Подростки ожидаемо говорят про секс, отношения, дружбу, всевозможные первые разы — Арс, подогретый алкоголем, готов ответить на все. Когда подрочил впервые? Лет в двенадцать, на старый порножурнал. А в последний раз? На собственного куратора. А с кем целовался? Да с ним же. Никаких секретов. Поэтому, когда Кравец кричит с другого конца холла, что бутылочка точно указывает на него, Арсений храбрится и выпаливает: — Действие! «Ну, давай, что ты придумаешь? Я ко всему готов!». — Поменяйся одеждой с соседом слева. До конца вечера. Он поворачивает голову, будто забыв, кто именно там сидит, или надеется на чудо. Но — увы. — Меняй, — кричит он через весь круг. — Это издевательство! Марина хихикает, мотает головой — мол, не дождешься. Арс оборачивается к Варнаве, ожидая поддержки, но та, кажется, выпила еще больше, потому что смеется — громко, демонически, — и, взяв его под руку, выводит из толпы. Оглядывается, громогласно сообщая: «Все будет». У Арсения горят щеки — он разглядывает девчонку, мысленно примеряя на себя детали ее наряда. Катя волочет его в комнату, вцепившись когтями в локоть, точно хищная птица. Каблуки громко стучат по щербатому полу. — Хоть обувь не будем? — спрашивает он, умоляюще глядя на подругу. — Я в них даже не влезу! И ноги переломаю! Катя втаскивает его в комнату, захлопывает дверь, оглядывает скептически и наконец выносит вердикт: — Хрен с ней, с обувью, — и, не стесняясь, расстегивает молнию на боку платья. — Раздевайся давай. Хоть отдохну от этого скафандра. «Воодушевляет». Арсений вырабатывает для себя единственное правило, на котором держится сейчас вся его нервная система: не думать. Не думать, расстегивая рубашку, снимая галстук, который с таким трудом затягивал на шее перед выходом из дома. Не думать, оставшись в одних трусах посреди комнаты. Не думать, когда Катины руки скользят по телу, помогая натянуть чертово платье. Ткань растягивается, и Арс чувствует себя красной рыбой на прилавке «Перекрестка». — Кать, давай обратно, а? — стонет он, крутясь перед высоким зеркалом. — Это пиздец какой-то!.. — А мне удобно! Варнава подходит сзади, крутится, демонстрируя себя со всех сторон. Джинсы болтаются на талии, зато обтягивают бедра, рубашка садится почти идеально — благо, размеры у них похожи, разве что ткань опасно натягивается на груди, выделяя кружевной контур белья. Арс ненароком думает: нужно было садиться с Эдом. Влезть в его безразмерную толстовку было бы всяко проще, чем… это. — Может, тебе еще глаза подвести? — улыбается девчонка, уже тянется за косметичкой. — К такому платью да без косметики… Арсений не задерживается с ответом ни на секунду. — Иди на хрен! — вздыхает он, поспешно отворачиваясь от зеркала. — Еще минута, и я передумаю, так что если ты хочешь… Катя молча вытаскивает его за дверь. Ребята, видимо, теряют способность удивляться — либо все пьяные настолько, что Арс в обтягивающем блестящем платье кажется им коллективной галлюцинацией. Так или иначе, фурора не происходит — лишь несколько человек одобрительно хлопают и свистят при виде странной пары, но игра идет своим чередом. Арс, заскучав, опускает ладонь на бедро и, не найдя того, что искал, оборачивается к Кате. — У тебя там мобильник, — говорит он и, не дожидаясь ответа, сам тянется к боковому карману. — Спасибо. — И пять минут без телефона не можешь? — спрашивает Варнава, уложив голову ему на плечо и бесстыдно заглядывая в экран. — Что-то важное? Арс вздрагивает. Телефон ожидаемо взрывается вибрацией — это Антон присылает три сообщения сразу, интересуясь, в порядке ли он. Арсений тянется к Катиному стаканчику, залпом выпивает остатки дешевого вина — голова наутро будет адски болеть, но сейчас это не имеет значения. Главное — затуманить мозг настолько, чтобы не думать, где он и в каком положении. «Всп спер», — набирает он через несколько попыток: пальцы кажутся вдруг ужасно неповоротливыми. Антон отзывается мгновенно: «Ты уже успел напиться?». Арс, собрав волю в кулак, пишет: «вобще не пил», но телефон заменяет «вобще» на «вобле», отчего сообщение становится бессмысленным. Он вновь печатает это слово, но автозамена отправляет «вопли». Арсений тяжко вздыхает. Входящий вызов раздается секунд через десять. Он едва успевает отвернуть экран, чтобы цепкий взгляд подруги не заприметил звонок от куратора — и запоздало думает, что нужно бы переименовать Антона. Вот только во что? «Мое солнышко»? «Мой пупсик»? Как вообще положено называть возлюбленных в книге контактов? — Да? В эту секунду Арс благодарен Кате, что та позволила ему оставить хотя бы обувь: ноги заплетаются, а на каблуках он и вовсе закончил бы вечер в больнице. Он отходит подальше от толпы и почти сразу слышит вопль Марины: — Арсений! Не переодеваться! Играем честно! «Вот же садистка». — Что происходит? — медленно, вкрадчиво спрашивает Шастун. — Мне начинать волноваться? — Я же не… — Арсений спотыкается на каждом слове. — Я не ребенок, чтобы… — Секундная пауза. Арс громко икает, спотыкается о выступающий порожек и матерится себе под нос. — Все окей. — Да, я так и понял, — усмехается куратор. — Знаешь, не то чтобы я злобный тюремщик, просто хотелось бы убедиться… — Все окей! — повторяет Арс. — Все… Договорить он не успевает: споткнувшись снова, падает носом вниз, едва успевая выставить вперед руки, и упирается в ближайшую стену, едва не расшибив лоб. Телефон отлетает в сторону, бьется блестящим боком. Голос в динамиках становится громче, но до Арса Антоновы крики долетают едва-едва. — Арсений, мать твою, Попов! — слышит он, когда все-таки добирается до мобильника. Садится на пол: платье едва не расползается по швам, и, стоит лишь слегка раздвинуть ноги, становится видно все до самого живота. Неудобно чертовски, а еще — холодно. Редкие волосы на бедрах встают дыбом, в голове — туман стелется, от которого не спастись, и Арс уже готов со всем согласиться: и что дурак, и что влип, и что выпил слишком много. — Забери меня, — жалобно скулит он, прижимая колени к груди: живот от этого движения начинает болеть. — Или нет, я сам… Еще не хватало… Он не договаривает «…чтобы нас видели вместе», но Антон, видимо, и так понимает, потому что не спешит спорить. Только спрашивает обеспокоенно: — Помнишь номер комнаты? Дойти сможешь? Арсений закатывает глаза. — Я не совсем… не совсем идиот, — выдавливает еле-еле, поднимаясь на ноги. Его качает из стороны в сторону, точно в гребаном Девятом вале Айвазовского. Телефон положить некуда — в платье нет ни одного кармана, и Арс так и сжимает его в ладони, боясь уронить снова. По коридору не идет — ползет, прижавшись к стене, опасаясь одновременно и всевидящего ока Кравец, и Кати, и Эда, и сторонних наблюдателей — за такой вид есть шанс выхватить пару ударов. До Антона он, впрочем, добирается без происшествий, а вот перед дверью тормозит ненадолго, уже занеся кулак. И, тяжко вздохнув, стучит все-таки. Шаст отзывается почти сразу. — Заходи, пьянь… — усмехается тот, пропуская его внутрь и, видимо, только теперь окидывает гостя внимательным взглядом. — Что, блять?.. Арсению страшно представить, как он выглядит со стороны. Платье, и без того короткое, натягивается почти на поясе, на голове — вихрь непослушных волос, в глазах — вся тоска этого мира. Он смущенно одергивает подол и, помявшись, все-таки поясняет: — Это Варнавы! — Судя по тому, как темнеет Антонов взгляд, сказать нужно было совсем не это. — Ты все не так понял! Мы играли там на желание, и нам загадали, и… вот, — неуклюже договаривает он. Шаст смотрит на него пристально, но эмоций по лицу не прочесть. Арсению вдруг становится жарко — слишком по-блядски он себя чувствует, поглаживая ладонями блестящие бока, вглядываясь в лицо напротив в поисках подсказки. Все мимо. Антон будто раздевает его мысленно — и, спустя целую вечность, тянется вперед, касаясь ворота платья лишь одним пальцем, гладит ямку у ключиц, но быстро, точно одумавшись, одергивает руку. Арс парадоксальным образом чувствует себя отверженным — как шлюха, которую посмотрели и бросили, не удовлетворившись видом. — Совсем плохо? — спрашивает он тихо. Лицо уже пылает, Арс покрывается от смущения алыми пятнами, но алкоголь так и жжет изнутри, заставляя подойти ближе. Еще ближе, еще, почти касаясь грудью — чужой груди. Он утыкается лбом в плечо Шастуна, дышит все чаще, а сам — едва не падает. В голове — гул, точно кто-то бьет молоточком по сводам черепа, колени подкашиваются, вынуждая опираться на ошалевшего уже Антона. — Платье хорошо, — выносит вердикт куратор. — Состояние твое плохо. Иди сюда. Арсений ждет, что сильные руки притянут его к себе, но Антон только берет его за локоть и медленно ведет в сторону кровати. Помогает сесть, сам садится рядом — для Арса ситуация выглядит весьма однозначно. Чертыхнувшись, он сдвигается ближе, закидывает одну ногу на его бедра. Узкое платье задирается так сильно, что становятся видны совершенно не эротичные серые боксеры. — Тебе помочь раздеться? — спрашивает Шастун. Косится обеспокоенно. — Ты же… хочешь это снять, да? У Арсения в голове будто пробки перегорают. Последняя искра вспыхивает, а дальше — мир погружается в темноту. Он точно с цепи срывается: садится к Антону на колени, подставляет бок, позволяя расстегнуть капризную молнию, и облегченно вздыхает, когда Шаст тянет язычок вниз. Воспаленное сознание командует им, ведет к четкой и понятной цели. Арсений шире раздвигает ноги, не обращая внимания на оглушительный треск ткани, на то, как елозят по простыни грязные кеды. Плевать. Главное — прижаться сильнее к чужому телу, скользнуть пальцами под растянутую Антонову футболку, поцеловать — сначала в шею, а после, шумно выдохнув, лизнуть обнаженное плечо, прикусить кожу у ключицы… Он ведь, черт возьми, не железный. Арс вертится так и эдак, пытаясь не прижаться — врасти в желанное тело, член призывно дергается, наливаясь кровью, а внизу живота точно течет жидкая лава. Кажется — можно умереть вот так, если только целовать его перестанет. — Арс! — тихо говорит Шастун, придерживая его за бедра, и Арсений слышит: продолжай. Проходится поцелуями по колючей щеке, дышит жадно, точно пытаясь напиться свежим Антоновым запахом, жмурится, спасаясь от яркого света. Антон держит его крепко, дышит — чаще, и это, кажется, хорошо. Арсений тянет за край футболки, пытаясь избавиться от очевидно лишней одежды, и наконец находит чужие губы, целует жадно. Антон не отвечает. У Арсения — чертовы вьетнамские флэшбеки в тот день, когда он впервые решился поцеловать его, а Шаст стоял, красивый, точно античная статуя, и настолько же недвижимый. — Арс… — повторяет куратор, вынуждая все-таки обратить на себя внимание. — Остановись, пожалуйста. — Я тебе не нравлюсь? — как-то обиженно тянет Попов, по инерции поглаживая пальцами чужое тело. Пальцы сами скользят ниже, замирают на границе джинсов, проворно расстегивают пуговицу. Он запускает внутрь ладонь — получается хреново. Неудобный угол не позволяет продвинуться дальше, да и Шаст будто отпихивает его от себя, твердо удерживая за плечи. — Да у тебя уже стоит! — совершенно по-детски канючит Арсений, вертит бедрами, бесстыдно проходясь задницей по чужому паху. Антон откидывает голову, жадно глотая воздух, но так и не ослабляет хватки. — Я и не отрицаю. Голос у него — спокойный настолько, что это кажется обидным. Арс отрывается от своего занятия, трется носом о чужой нос, смотрит пристально — но картинка расплывается, и что-то важное будто утекает сквозь пальцы. Растерянный, он гладит Антонову грудь пальцами, целует в щеку, но Шаст качает головой. — В чем проблема? — спрашивает Попов. Мозг отключается окончательно: он вспоминает неотвеченный поцелуй, все те разы, когда он играл с Шастуном, провоцируя на определенную реакцию, а тот его будто не слышал. — Ты видишь во мне только ребенка, да? Каждый раз, когда речь заходит о… сексе, ты как будто… Ты не хочешь… Мысли путаются. Арс безвольно опускает руки, позволяет Антону стянуть чертово платье через голову, дрожит, прижимается сильнее, на этот раз — от холода. Кажется, будто вот-вот брызнут из глаз злые слезы, и остается только глотать губами воздух, пытаясь сохранить последний оплот приличия. Что, в общем-то, сложновато, если уже сидишь перед собственным педагогом в одних трусах. — Ага, я вижу в тебе ребенка, поэтому и хер встает, — просто говорит Антон, аккуратно расшнуровывая его кеды. — Я ж известный педофил. — А что тогда? Арсению и самому от себя стыдно, но в груди точно демон сидит, выпихивает слова наружу — все застоявшееся, наболевшее, о чем и не заговорил бы вовсе, да теперь льется рекой, не загнать обратно. Он с благодарностью принимает из рук Шастуна толстовку, надевает торопливо, ложится, сворачиваясь калачиком — не хватает еще, чтобы его стошнило. — Ты себя вообще видел? — вздыхает Антон, вновь окидывая его цепким взглядом. — Некрасивый? Эту мысль Арс принимает на удивление просто. Он Шасту не нравится — логично, ожидаемо, закономерно. Как человек — возможно, но в физическом плане — увы и ах. Иначе с чего бы Антону так небрежно его отталкивать, с чего отказывать, когда Арсений всего себя на открытой ладони протягивает? — Арс, — снова вздыхает Шастун, и короткое имя звучит в его устах как молитва. — Ты на ногах не стоишь, наверняка пару раз навернулся, пока сюда шел. Черт, да ты выпил достаточно, чтобы влезть в платье! В платье, Арс! — Я сделал это в здравом уме… и твердой памяти, — парирует мальчишка. Буквы путаются местами, и выговорить сложную фразу удается не сразу. — Да, я заметил. — Антон усмехается грустно, садится на пол рядом с кроватью, вновь вызывая болезненные воспоминания о последней совместной ночевке. — Я не долбоеб, чтобы приставать к пьяному подростку. Может, ты и думаешь, что готов, но за тебя говорит… что ты там пил? — Вино, медовуха, коньяк… — Потрясающе! — Но дрочил я на тебя трезвым! — выпаливает Арсений совсем уж честно. — И… давно уже! На лице у Антона — ни одной эмоции, но он все-таки отводит взгляд и, кажется, слегка краснеет. А может, это в комнате слишком жарко, или у него аллергия, или… Возможные причины у Арса заканчиваются быстро, да и думать об этом не хочется. Зачем гадать по румянцу, если его уже отшили? — Обязательно поговорим об этом, когда ты будешь в адекватном состоянии. — Шаст треплет его по макушке, и Арс, обиженный, все-таки подается вперед, подставляясь под нехитрую ласку. — Хорошо? И смотрит — в самую душу. Боится обидеть? Или ждет очередного якобы неадекватного выпада? Арсений чувствует себя живее всех живых. Да он готов поклясться, что его желание — искреннее и очень давнее! Даже сейчас от близости Антона в животе затягивается тугой узел, а член наливается кровью при мысли о том, что могло бы быть дальше. Если бы Шастун захотел только. — Обещаешь? — спрашивает он, подворачивая под себя чужое одеяло. — Или думаешь, что я не вспомню? — Это, кстати, весьма вероятно: слишком сильно все в голове затягивается густым туманом. — Не думай, что я сейчас захотел, я просто, ну… Блять. — Формулировать мысли становится все тяжелее. — Я решился, вот! Антон, кажется, его не слушает вовсе. Сидит, сложив по-турецки ноги, перебирает Арсову челку пальцами, а тот и рад — плавится, как гребаный сырок, и даже злиться толком не может. Энтузиазм, с которым он ворвался в комнату, угасает, уступая место усталости, веки становятся тяжелее. Сквозь дымку пробивается обидная мысль: а вот если бы они продолжили, сон бы наверняка отступил, а теперь-то… — Не сомневаюсь, — кивает Шастун отстраненно, хотя щеки так и алеют, а ключицы блестят от чужой слюны. — Ты замечательный, Арс, очень красивый, но… «…но недостаточно», — додумывает Арсений, благоразумно не озвучивая предательскую мысль. — Моралист! — на последнем дыхании выплевывает мальчишка и, подумав, добавляет уже шепотом: — Надо Кате платье вернуть… ладно? Она, может, искать будет… Красивое… — Вернешь, не сейчас только. — Антон приподнимается, чтобы поправить на нем одеяло, и это почему-то кажется важным. А после, помедлив, добавляет еще одну фразу, но Арс, сонный, уже не уверен, не послышалось ли ему это: — А если тебе так понравилось, обязательно купим такое же.