На птичьих правах

все меняется так быстро. прямо здесь, уже сейчас. между нами только искры. между нами только искры. искры из глаз.

К понедельнику Арс начинает подозревать, что попал в какую-то пространственно-временную дыру, где не работают ни законы физики, ни логическое мышление, ни здравый смысл. Иначе не объяснить тот факт, что последние три дня — семьдесят два часа, по сути, — кажутся ему вечностью. Каждая минута тянется не меньше года, час — не меньше века. Наверное, хорошо даже, что после Катиного дня рождения наступают выходные. Арс сидит дома, помогает маме с уборкой, переписывает всю домашнюю работу и начинает даже готовиться к зачетам в начале декабря — нонсенс для любого студента. И, самое главное, он находится критически далеко от Антона и не может ничего испортить. Они, конечно, переписываются, обмениваются селфи и глупыми мемами, но Шаст отгораживается стеной из «я ж работаю» и «отчеты сами себя не напишут». Арсений — самостоятельный мальчик. Сам паникует, придумывает, что Антон на самом деле его не любит, а работа — только прикрытие, чтобы избежать разговора. Сам себя успокаивает, доказывая, что у Шаста нет причины терпеть его просто так — напротив, в их отношениях есть с десяток разнообразных рисков и проблем, переступить через которые можно лишь по большой любви. Сам порывается написать с провокационным вопросом, не придумывает ничего лучше «Ну че, ебаться будем?» — и сам приходит к выводу, что это отвратительно. Дело не в стеснении даже, хотя Арс, проснувшись после той злополучной пьянки, проходит все стадии принятия, а лицо его при виде Антона окрашивается в ровный пурпурный цвет. Арс вспоминает, как оседлал его, выцеловывая узоры на шее, буквально раздвигая ноги — желание, хоть и искреннее, под действием алкоголя умножилось не на два даже, а на двести, и у него по-настоящему снесло крышу. И, конечно, утренняя благодарность вперемешку с обидой: взрослая разумная часть кивает, соглашается с Шастуном, который не захотел трахать бездыханное почти тело, а внутренний ребенок вскидывается с вечным «Мы здесь не нужны, уходим». Благо, взрослый все-таки побеждает. Но есть кое-что еще — осознание, что Антон не заслуживает, чтобы важные вещи решались на ходу. Арс думает об этом, крутит нужные слова в голове, выстраивая из них самые разные цепочки; раскладывает и перекладывает по полочкам: ищет, с чего начать и чем продолжить объективно сложную тему. И пока не находит — молчит, только бы не наломать дров, не испортить все своей гребаной бестактностью. Как ни крути, если хочешь переспать со своим куратором, нужно подойти к вопросу ответственно. Еще бы он об этом помнил, когда, пьяный, вешался Шастуну на шею и признавался, что дрочил на него. Арсений держится. Честно. Проводит все выходные, настраивая свой внутренний дзен, и вспоминает про Антона лишь раз в двенадцать минут, что можно считать подвигом. Ему бы доказать самому себе и взрослость, и ответственность — а не тупое желание накинуться на Антона и поскорее стянуть с него штаны. Секс — не главное в отношениях. Так он думает до тех пор, пока не встречает Шаста уже в понедельник на первой паре — и не проваливается в гребаное болото. — Ну, смотрите, — улыбается Антон, прислонившись бедрами к преподавательскому столу, — у нас есть две пары. Нам нужно написать тест, от которого частично зависит зачет, и украсить аудиторию. Правда, нас никто не просил, — Шаст хихикает, как ребенок, — но какой Новый год без гирлянд и снежинок? Вы же не против? А то можем провести повторение. Желающих, само собой, не находится. Шастун довольно кивает, просит Наденьку, так и сидящую на первой парте, раздать листы. При виде тяжелой стопки распечаток группа дружно вздыхает, кто-то присвистывает — догадываются, что просто не будет. Арсений чувствует себя озабоченным придурком — или, как это еще называют, обычным подростком. Он смотрит на Антона — обнаженные запястья, предплечья, обтянутые рукавами черной рубашки, узкие джинсы. Ну точно старшекурсник на практике — обаятельный, умный, красивый настолько, что напоминает демона-совратителя. Черт, да он ничего не делает даже, не провоцирует никак, а Арсово сердце все равно бьется чаще. То ли от тоски по нему, то ли от желания — не чего-то конкретного, а всего и сразу. Так или иначе, тест он пишет быстро, втайне радуясь, что задачи из второй части — ровно как те, что они с Антоном решали. А после, закончив едва ли половину, — все равно зачет без оценки, — окончательно расслабляется и утыкается носом в телефон — только бы не натворить глупостей. Не хватало еще заиграться прямо здесь, в аудитории, полной студентов. Кому от этого будет лучше? И насколько жалко он будет выглядеть, если прямо сейчас отпросится подрочить в туалете? Естественные потребности растущего организма, о которых не принято говорить. Арсений закатывает глаза, пораженный собственной реакцией, и бездумно листает ВКонтакте, то и дело хихикая с особо забавных постов. Котики, еще котики, милые котики, новости от администрации города, мемы — и снова котики. Идеально. Успокаивает, отвлекает, не Антон Шастун — Арс готов поставить своей ленте десять из десяти. До тех пор, пока на весь экран не вылезает пост с призывным заголовком: «Как безопасно узнать о желаниях партнера и внести разнообразие в сексуальную жизнь?». Арс тормозит на секунду, судорожно вспоминая, когда вообще мог подписаться на подобное, и наконец воскрешает в памяти день, когда увидел заветное «15% скидка за подписку на рассылку» в известном секс-шопе. Пятнадцать процентов от Катиного подарка — сумма немалая, за такую не страшно спалиться перед родителями, которые и заходят-то на его страницу раз в год. А теперь оно выплывает знаком судьбы, и любопытство побеждает: Арс все-таки переходит по ссылке. Вовсе необязательно ведь что-то с этим делать, правда? Место Эда сегодня пустует — он, кажется, простудился, а по факту — поленился прийти на единственные две пары, и Арс сдвигается к стене, прижимает телефон ближе, убеждаясь, что никто не видит. Ребятам, конечно, плевать: большинство до сих пор решает задачи, кто-то закончил и сидит в собственных телефонах. Закономерно. Арсеньевский телефон светится призывным «Введите свою почту и почту партнера» — на этот раз он зависает надолго, но все-таки вбивает e-mail Шастуна. Если что, объяснит позже, а там, глядишь, и диалог сложится. Кто-то же должен сделать первый шаг. В конце концов, он не какой-то обезумевший сталкер. Они встречаются — официально, а значит, Арс имеет на это право. Он нажимает на переход дальше, уже включаясь в непонятную пока игру и едва не сгорая от нетерпения, но сайт внезапно становится бесконечным. Арс бегло пролистывает длинный список, состоящий примерно из сотни пунктов, возвращается наверх за пояснением. Создатели опроса предлагают отметить те сексуальные практики, которыми вам хочется заниматься, — партнер выберет тоже, и вы оба увидите только совпадения. Идея кажется Арсению гениальной. Место и время — полный провал. Он вздыхает чересчур громко, проверяет, сколько времени остается до конца пары — больше получаса, — и все-таки начинает читать. Поначалу вопросы кажутся легкими. Арс проходится по предварительным ласкам, отмечая буквально каждый пункт из возможных — там нет ничего сложного или неприятного. Спускается к оральному сексу, где, подумав, выбирает отдающую и принимающую сторону, бодро ставит галочку напротив взаимной мастурбации и, зависнув, все-таки выделяет анальный секс с обеих сторон. Он пытается, правда пытается подходить к вопросу аналитически, но все-таки представляет себе то одну, то другую практику — холод колец на члене или приятную тяжесть на языке, — отчего щеки сами собой покрываются румянцем, а взгляд бегает по аудитории, точно кто-то мог узнать, чем именно он занимается. Ничего. Время тянется медленнее обычного, ребята занимаются кто чем, а сам Антон, не скрываясь, сидит в телефоне — наверняка тоже устал за семестр и по-человечески хочет отдохнуть. Арс буравит мужчину взглядом, но тот так и не обращает на него внимания. «Возможно, и к лучшему». На последнем разделе, с БДСМ-практиками, Арсений зависает уже серьезнее. Здесь и размышлять приходится дольше, и даже гуглить незнакомые названия. Кое-что он помечает галочками смело, где-то сомневается, но все-таки выделяет, с мысленной пометкой «может быть, когда-нибудь», а в целом — думает, что с Антоном готов на многое. Потому что доверие. Потому что любовь. Даже вот так вот странно. Закончив, Арс еще раз пролистывает весь сайт, — список получается внушительным, — и прикусывает губу, чтобы не закричать на всю аудиторию. Определенно, некоторые вещи он попробовал бы здесь и сейчас, о чем-то — мечтал давно, втихаря удовлетворяя себя перед сном в горячем душе, а чем-то загорелся буквально в эту минуту. Арсений представляет то одну, то другую картинку, реакцию Антона на этот гребаный тест — от собственного нахальства кровь бежит быстрее, доходя до температуры кипения. Арс задерживает дыхание — и отправляет результаты, готовясь уже закрыть вкладку и проветрить, черт возьми, голову. Сайт отзывается лаконичным «Ваш партнер завершил прохождение теста, желаете посмотреть совпадения?». Арсений поднимает голову, смотрит на Шастуна через всю гребаную аудиторию. Тот смотрит на него в ответ. Склоняется к телефону. Арсов мобильник вибрирует слишком громко. «Серьезно, Арс, порка?». Если бы он ел — наверняка подавился бы, но и теперь тупо глотает губами воздух, будто того вдруг становится в несколько раз меньше. Ему ситуация не ясна совершенно. Арс косится на другой край парты, где лежит чертов тест, написанный наверняка ужасно — учитывая, что он закончил работу буквально за половину отведенного времени, но и это его не волнует совершенно. А вот пронзительный кураторский взгляд, которым Антон прожигает насквозь, забывая о пресловутой конспирации — очень даже. Он вздыхает и набирает чересчур серьезно: «Это план на всю жизнь!» — и счастье, что интонации в чате не передать, потому что Шаст отвечает несколькими смеющимися смайликами. Арсений чувствует, как стотонная плита, лежащая на груди, чуть сдвигается, позволяя глотнуть: очевидно, что Антон в эту игру играть не будет. Это он, Арс, озабоченный подросток, у которого яйца гудят от одного слова «секс», у Шастуна же — никаких оправданий, и вся эта дурость его не должна коснуться. И все-таки Антон улыбается широко — неестественно широко, учитывая ситуацию, вот только никто не смотрит, — и торопливо отправляет ответ. «Что планируешь попробовать первым?» Ирония заключается в том, что Арсений чертовски решительный — но только в своей голове. Так легко представить, как он сам толкнет Антона на кровать, диван или любую другую плоскую поверхность — хоть на кухонный стол, и чтобы все с него красиво слетело на пол; как он решительно расстегнет все до одной пуговицы на чертовой рубашке, проведет языком от подбородка до самого низа живота, расстегнет ремень — уже от этого Антон в его фантазиях стонет и извивается, скользя пальцами по столешнице. В реальности все наверняка было бы иначе. Арс запутался бы в пуговицах, наверняка порвал бы дорогую рубашку, а его потуги выглядеть сексуально походили бы больше на цирковое выступление. К тому же, все, упавшее со стола, пришлось бы поднимать, пол был бы липким от сахара, и к нему прилипали бы носки. Ничего эротичного — чистый смех. Сейчас же Арсений робеет до состояния нестояния. Удивительный, но такой типичный для подростка контраст: внешняя заторможенность против внутреннего огня. Миллион раз подрочить на воображаемый минет, давясь слюной от одной мысли об этом — и сдуться на необходимости сообщить об этом вслух. Он пишет короткое «А что ты выберешь?)» — и это даже выглядит игриво, но ощущается безоговорочной капитуляцией, и Арс чувствует себя до невозможности жалко. А после — Арсений скатывается туда, где рано или поздно оказывается все чертово поколение Z, взращенное в эпоху эмодзи. Он открывает поисковик и вбивает какой-то совершенно порнографический запрос, листает картинки, отсеивая совсем уж шлак. Большинство фото не возбуждают, а вызывают скорее омерзение — пятидесятилетние дядьки с пивным пузом и лысиной, закованные в наручники и смешные кожаные маски, каждый второй — в уродских кожаных брюках или, еще хуже, в чулках. Арс закатывает глаза — игривое настроение почти спадает, но появляется снова, когда следующая страница встречает его чудесной гифкой: мальчонка стоит на коленях, вбирая чужой член по самое основание, выпуклость на щеке повторяет очертания головки. Красиво, провокационно — но не настолько, чтобы быть совсем уж гадким. И явно лучше, чем деды в костюмах собак с прижатыми каблуком яйцами или гифки с танцующими членами, одетыми в маленькие новогодние шапочки. Подумать Арсений не успевает — иначе, конечно, закрыл бы поисковик к чертовой матери и вернулся к проверке своей работы. Вместо этого он сохраняет файл — телефон отзывается привычным «у вас недостаточно памяти, некоторые функции могут быть недоступны» — и, зажмурившись, скидывает его Антону, проверяя лишь, тот ли он выбрал диалог. Вот было бы неловко так поздороваться с Эдом, с мамой или с завучем, которая периодически пишет по поводу очередного дурацкого мероприятия: мол, хуй вам, Эльвира Павловна, а не стенгазета. Поверх сообщения появляются две галочки. Арс гипнотизирует диалог взглядом, будто надеясь, что это на что-то повлияет. Он бы отправлял в космос мысленные послания, рассчитывая, что это приблизит нужный исход, развязку этой комедии — вот только для этого нужно знать, чего именно хочешь, а Арсений понятия не имеет. Только задерживает дыхание, когда вверху экрана мелькает «typing…» — и шумно кашляет, увидев, что Шаст присылает ответную гифку, где мужчина придерживает мальчонку за волосы, пока тот лижет ему яйца. «Ну, вот и распределили роли», — пишет Арс и, мысленно послав весь мир к черту, все-таки отправляет. Плевать. Если и были у него границы, они все разлетелись в пыль еще минут двадцать назад. Зудящее ощущение слежки так и не пропадает — кажется, будто окружающие видят его насквозь, вычитывают до последней буквы все те пошлые мысли, что надоедливым роем вьются в голове. Мысленно Арс уже представляет все, что увидел на чертовых гифках — сердце бешено колотится где-то в пятках, уши горят — из них вот-вот пойдет пар. Он думает, что мог бы прямо сейчас встать, подойти к учительскому столу, усесться сверху и поцеловать его у всех на виду. Это, конечно, несерьезно — с таким же надрывом он иногда, стоя в метро в ожидании поезда, думает, что мог бы шагнуть на рельсы. Арсений читал где-то, что здорового человека от психа отличает тот факт, что здоровый человек подумает о чем-то опасном, но не будет претворять это в жизнь — вроде как так работает механизм защиты, благодаря которому мозг прорабатывает все возможные катастрофы. И Антон для него сейчас — катастрофа: от того, как тот елозит на стуле, путаясь пальцами в отросшей челке, не становится ни на грамм легче. «Ты дурак, что ли?» — пишет Антон, и это, в целом, логично. Арс давно ждал, когда Шаст отзовется именно так, и странно, что он поддерживал этот цирк так долго. Но следующее сообщение вновь выворачивает его мир наизнанку, заставляя вспыхнуть: «Кто тебе сказал, что в данном процессе есть какие-то однозначные роли?))» Его добивает даже не чопорное «в данном процессе», а две гребаные скобки, поставленные в конце. Антон что, из прошлого века? Арс думает об этом иронически, но быстро понимает, что так и есть: он из поколения, когда все общались в аське и передавали файлы по ик-порту, можно простить эти допотопные методы ведения диалога. С другой стороны, Арсению сейчас ох как не хватает смайлика, который бьется головой о кирпичную стену. Он долго перекапывает все возможные наборы стикеров и наконец отправляет мем с большой и маленькой собакой, а после, скрипнув зубами так сильно, что наверняка было слышно на улице, пишет: «Ну рил, кто-то должен уже начать». И — отдельным сообщением — тоже две скобки. Типа, весь такой дохуя ироничный. Антон отзывается через минуту. «Прямо здесь?» Арсению кажется, будто он — надувной мяч, из которого выкачали воздух, оставив валяться смятым резиновым комом. Точно под гипнозом, он наблюдает, как Шаст поправляет ворот рубашки, окидывает взглядом кабинет — неужели тоже думает о том, кто может их заметить? Арс торопливо утыкается носом в телефон, боясь, что вся его смелость испарится от одного его взгляда, и отвечает: «Я неплохо помещусь под стол». А после, не сдержавшись, добавляет, точно ревнивая истеричка: «Может, Наденька просечет, что ей тут не светит». Он так и смотрит на чат, но кожей чувствует на себе смешливый Антонов взгляд и, прикусив губу, все-таки опускает ладонь под парту, поправляя напряженный член. В узких джинсах его состояние становится донельзя очевидно, но это почему-то не кажется достаточным поводом прекратить. Арсению кажется, что Антон берет его за ладонь и тащит прямиком в ад. Он машинально облизывает пересохшие губы, ожидая ответа, но — здесь он готов сматериться вслух — громкий звонок рушит все планы. Шаст торопливо откладывает телефон на угол стола, оглядывает кабинет. — Все дописали? Давайте, сдаем, и мне нужны смельчаки, кто вытащит коробки с игрушками со шкафа. Их, наверное, лет сто не доставали. И, возможно, Арсу только слышится напряженная хрипотца в его голосе. А дальше — поднимается шум. Уставшие студенты вскакивают со своих мест, что-то громко обсуждают, перекрикивая друг друга, передают бесконечные листочки с работами. Бумаги высятся на столе Вавилонской башней, и, когда Антон встает, чтобы убрать их в ящик, Арсению кажется, будто они в ублюдском клише, и Шаст сейчас уронит всю эту кипу, а он подбежит, чтобы ее поднять, и они столкнутся взглядами. Типичные герои романтической комедии. Но — увы. Арсению кажется, что он сходит с ума, потому что он стремительно оказывается одним из многих. В самой глубине души проклевывается нелепая, глупая, бесполезная ревность. Когда Антон идет к завхозу, чтобы вытребовать складную лестницу, и придерживает ее, помогая Славе увешать потолок блестящими фонариками, Арс сидит на парте, болтая ногами, и все думает об этой чертовой переписке, прервавшейся так внезапно. У него, кажется, лицо так и горит, а в горле — ком из невысказанных фраз, на которые не хватило времени и (или) смелости. По Антону же вообще не заметно, что его волнует — и это почему-то обидно. Внутренний голос язвительно напоминает: неважно, как мило Шастун улыбается Кравец, неважно, сколько шутит про предстоящую сессию, подавая Наденьке упаковку гирлянд. Зато на Антоне его, Арса, футболка, и домой они поедут вместе, и, и, и… Антона хочется положить в кармашек и забрать с собой, и от этого Арсений чувствует себя отвратительным студентом, парнем, да и человеком — тоже. Нет бы порадоваться, что тот на своем месте счастлив.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Так чего хотел от тебя Шеминов? — спрашивает Арсений, пристегивая ремень безопасности. Он не выдерживает: стягивает кеды, насквозь промокшие за те триста метров, что он бежал половину квартала до места встречи. Скрытность, такая необходимая в их ситуации, все равно бесит, и Арс готов объявить войну даже снегу — плевать, что на дворе декабрь, а он мог бы уже надеть что-то потеплее, а так — дурак и сам виноват. Антон устало трет переносицу пальцами, вздыхает трагично, как будто пересмотрел Короля Льва и готовится разреветься на той самой культовой сцене. У него, кажется, даже лицо сереет — как ни крути, а даже работа по призванию может надоесть (читать: заебать) до чертиков. — Ничего особенного. Говорит, негоже в учебное время украшать аудиторию, тем более, что она не закреплена официально за нами. Мы же не в школе, а там сессия, и хуе-мое… — Короче, доебался, — резюмирует Арсений, успокаивающе укладывая ладонь на чужое колено. Шаст косится на него странно, но не сбрасывает руку — напротив, накрывает своей, сплетая пальцы. Арс мог бы уже привыкнуть, но даже такие простые жесты вызывают взрыв где-то внизу живота — не возбуждение даже, а льющееся по телу тепло. — В целом да, но жизнь испортить может. Такой он… буквоед, типа, сказано учиться столько, значит, нужно столько. И плевать, что все устали, программа пройдена, и ребята просто порадовались гребаным гирляндам. Нет, запретить, преступление. — Да пошел он в жопу, — с совершенно детской непосредственностью говорит Арс. — Ты объясняешь в триста раз понятнее всех, у кого я учился, а если его не устраивает, пусть сам попробует. Его же весь колледж ненавидит! А тебя на руках носить готовы! Антон робко улыбается, будто смущенный такой оценкой своей деятельности. — Я не знаю, — вздыхает он. — Может, я реально хреновый куратор и нужно быть строже. Да, меня любят, но любят обычно как раз тех, кто дает халявить. Я же дружу с ними, никакой дистанции, в общаге при мне даже матом ругаются. — Мне не нравится то, к чему ты ведешь, — усмехается Арс и, чтобы было понятнее, сильнее сжимает Антонову руку. — Сейчас еще договоримся до того, что мы тут занимаемся грехопадением, и если Шеминов узнает… — Если Шеминов узнает, нам пизда, это факт. И, может, мы реально оба поехали крышечкой. Сегодня на паре… Арсений смущается: одно дело — клеить кого-то по переписке, другое — поговорить об этом лично. Смешно даже. Он хочет переспать с Антоном, искренне хочет, — но это скорее гормональный взрыв диктует свои условия, и хочется, чтобы все было ясно без слов. Умом понимая, что неизбежно придется обсудить это словами через рот, он надеется, что они как-то поймут, что вот он, тот самый момент, и не будет ни неловкости, ни стеснения, ничего неудобного, рушащего идиллию. И плевать, что так бывает только в порно. — Извини, — быстро говорит он. — Я… больше не буду. Весьма самонадеянное обещание. Он будто сам себе на хвост наступает, потому что останавливаться не планировал, более того — уже продумал, как и чем будет смущать Антона в следующий раз. — Беда в том, что мне… понравилось, — наконец признается Шаст, и остатки здравого смысла окончательно погибают в муках. — В этом проблема, понимаешь? Из нас двоих кто-то должен быть умнее. Арсений пожимает плечами. — Меня бы как раз устроило, если бы ты об этом забыл. Хоть… ненадолго? Фраза получается наполовину вопросительной, но Антон не отвечает. Только смотрит странно, потерянно, будто уходит вглубь себя, рассуждая о чем-то неоднозначном — не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться о причине его сомнений. Арс хочет уже сделать очередную глупость — для этого нужно всего-то поднять ладонь выше, провокационно задевая пах, — но интуитивно решает не лезть. Антон аккуратно выезжает с парковки, включает радио, громко подпевает очередной попсовой песенке, которую крутят по триста раз на дню. Это молчание не помогает ни капли. Арс, признавая за Антоном стопроцентное право вариться в собственных мыслях, не выдерживает содержимого своей головы. Если бы мог, он бы бился головой о бардачок и кричал ультразвуком, но получается только смотреть в окно, как-то обреченно вздыхая, когда они неизбежно приближаются к дому, и представлять с десяток вариантов их совместного будущего. Самое паршивое — что наиболее вероятным кажется его отсутствие. Будто в один день Шаст поймет, куда вляпался, испугается увольнения, Арсовых родителей, того же Шеминова, который сует свой горбатый нос не в свои дела. Или просто найдет кого-то получше — старше, умнее, с кем он будет наравне. От этих мыслей на языке оседает горечь, а сердце раздосадованно пропускает удар. Но, когда Антон смотрит на него так нежно и мягко, пессимизм отступает и внезапно хочется верить в лучшее. — Останешься? — спрашивает Арсений, не особенно надеясь на успех. — Там мама скоро придет… — Это плюс или минус? — хмыкает Шаст, но машину все-таки глушит полностью: хороший знак. — Типа, ты хочешь застать меня врасплох наедине, или приманить божественным рассольником тети Тани? Арс не находится с ответом. В принципе все Антоновы намеки на это «наедине» вызывают неожиданную печаль — он же знает, что тот только шутить может да намекать гребаными гифками, а сам держится поодаль, тормозит на полпути к делу. И это ожидаемо, логично, даже похоже на заботу, но Арс заговорить об этом боится. Страшно услышать что-то вроде «подождем до совершеннолетия» — о, это было бы приговором для измученного подросткового организма, — и страшно навязываться, предлагая себя слишком открыто. Не хватало еще выпросить себе секс. И все-таки он не сдерживается от шалостей на грани. Сначала, когда Антон соглашается зайти, Арс наклоняется к нему, накидываясь с совершенно не целомудренными поцелуями. Одного этого хватает, чтобы внизу живота затянулся тугой узел — Арс кладет ладонь на чужой живот, сминает ткань рубашки пальцами, притягивая его ближе. В машине неудобно, он бьется локтем о рычаг переключения передач, и Шаст возмущается, мол, если бы машина не была заглушена, они бы укатились в бордюр. Дома Арсений без всякой видимой необходимости уходит в душ, оставляя Антона валяться на кровати, залипая в бессмысленные мемы. Арс долго стоит под обжигающими струями воды, то успокаиваясь, то распаляясь еще сильнее, и даже пытается подрочить, но — вот анекдот! — не может. Организм будто протестует, намекая, что втихую дрочить, не вовлекая в процесс Шастуна, — бессмысленная трата ресурсов, и Арс почти готов пригласить того в душ, сдвинув глыбу неловкости с мертвой точки, но ему не хватает смелости. Как же это смешно. Типичная драма семнадцатилетнего пацана: ни подрочить, ни потрахаться. Вот только слова Антона эхом звучат в памяти, толкая на все большие безрассудства. «Беда в том, что мне… понравилось. В этом проблема, понимаешь?» Арсений, со свойственным ему безрассудством, видит проблему лишь в том, что они до сих пор не стянули друг с друга одежду под подборку из ВКонтакте «Музыка для секса». Он на мгновение тормозит, замирает перед зеркалом, будто пытаясь прочитать собственные эмоции по лицу, но — увы. У него внутри — сплошной хаос, в котором не различить ни хорошего, ни плохого, а организм диктует свои порядки, толкая вперед. Даже если там — чертова пропасть. Он жмурится, спорит сам с собой, но все-таки вздыхает — и выходит из ванной, обернувшись лишь коротеньким полотенцем. — Ты тут как? — спрашивает, останавливаясь на пороге комнаты. — Все хорошо? Антон отрывается от телефона, скользит по нему взглядом — точно рентген, выплавляющий все внутри до состояния раскаленного железа. Арс думает, как он вообще выглядит со стороны — несуразное юношеское тело, торчащие ребра, плоский, но не накаченный живот, тонкие руки. Он не ребенок, но и не мужчина — скорее, щенок, у которого лапы выросли вперед тела, и весь он напоминает слона с картины Сальвадора Дали. Арсений вполне понимает, как можно его не хотеть, но Антонов взгляд будто говорит об обратном — тем не менее, тот не двигается с места, и это вызывает непонятную досаду. По Арсову плану Шастун должен был накинуться на него с порога, закинуть на плечо и унести в светлое, полное оргазмов будущее. Что, зря он отмечал галочками все эти порки с минетами, если не желает сделать к нему и шага? Или намек получился недостаточно прозрачным? Так или иначе, чувствует он себя полным идиотом. — Ты… забыл взять одежду? — наконец спрашивает Антон. Арсений закатывает глаза. — Из нас двоих кто-то должен быть умнее, — передразнивает он, проходя к шкафу. До него запоздало доходит, что он своими руками сделал ситуацию в сто раз более неловкой. Он ощущает себя девушкой, которая надела лучшее белье, зажгла в спальне свечи и раскидала повсюду лепестки роз, чтобы ее суженый пришел и сказал, что у него болит голова. Антон не говорит вообще ничего, и от этого только хуже, потому что подтекст чувствуется безошибочно. И Шаст тоже не мог не понять, в чем дело — но. Это «но» бьет по нервам раскаленным железом. Арсений играет до конца — как хороший актер, не выходит из образа, даже понимая, что спектакль провальный. Открывает дверцу шкафа, долго копается, выуживает с полки домашние шорты. Скидывает полотенце, полностью обнажаясь — и переодевается, делая вид, что ничего особенного не происходит, хотя одна мысль о том, что Шаст пялится на его голую задницу, заставляет сердце биться быстрее. — Арс… — наконец вздыхает Антон, когда тот наконец садится на кровать, оставаясь, впрочем, на достаточном расстоянии. — Мы же собирались поговорить об этом, а не… кидаться друг на друга. Разве не так? — Я бы с удовольствием на тебя кинулся, — обиженно бурчит Арсений, осознавая, что звучит это по-идиотски. Теперь он точно выставляет себя несмышленым ребенком и делает только хуже. — В конце концов, ты поддержал… мои сообщения. И этот тест… Возможно, ему только кажется, но в Антоновом взгляде читается разочарование. — А кто говорил, что это план на всю жизнь? Мы куда-то торопимся? — Я себя чувствую сраным насильником, — говорит Арс, так и не сбавляя градус драматизма. — Ощущение, будто я на тебя с ножом кидаюсь и кричу, типа, го ебаться, я создал, а ты стоишь такой, выпускник института благородных девиц, и глазами хлопаешь. Как будто я один тут озабоченный. Слова льются уже потоком, и все это не имеет отношения к логике и адекватности. Только обида, заполняющая до краев. Люди — смешные существа, у них могут быть идеальные во всех смыслах отношения, но отсутствие секса способно все разрушить. Будто смысл жизни — в том, чтобы тебя хотели, и ничто, кроме гребаного вовремя вставшего члена, вовсе не важно. Ну разве не глупость? — Арс… — Антон тормозит, прикусывает язык. Арсений чувствует себя монстром: довел человека, что он и слово вставить боится. — Иди сюда. Арс смотрит на него недоверчиво. — Если ты собираешься подрочить мне из жалости… — Придурок, — просто отвечает Шастун. Арсений все-таки слушается: забирается ему на колени, прижимаясь щекой к груди. Официальная черная рубашка против голого торса — странный контраст. Он, не сдержавшись, расстегивает верхнюю пуговицу, но лишь для того, чтобы удобнее было ткнуться носом в шею, обжигая кожу дыханием. Не больше — нет, хватит с него глупостей, приводящих лишь к неловкости и разочарованию. — Ты совсем не пытаешься меня понять? — спрашивает Антон как-то обреченно, а между строк читается: «ребенок». — Я тебя помню буквально в памперсах, нужно привыкнуть к мысли, что мы можем, ну… переспать. — Он ненадолго замолкает, будто ожидая комментариев, но Арс молчит. — Не думай, что я не хочу, и ты потрясающий, правда, даже не думай сомневаться. Но… Арсению хочется возразить. Серьезно, кто считает себя красивым в семнадцать? Кто уверен в своей привлекательности настолько, чтобы раз за разом выслушивать отказы и не думать, что его просто пытаются отшить? А кто после этого будет готов повторить снова? — Ты, может, забыл, что это такое, когда ты подросток, — говорит он чересчур честно, уже не боясь, кажется, ничего, хотя смущение накатывает, вынуждая спотыкаться на каждом слове. — Я… завожусь от любого чиха, серьезно, и ты… Ладно, тогда я был пьяным, справедливо, вопросов ноль, но вот он я, трезвый как стеклышко, и что дальше? Что должно произойти, чтобы ты передумал? У Антона во взгляде — все страдания мира. Арсений в очередной раз чувствует себя скотиной: ну почему все попытки поговорить скатываются в давление и нытье? Он ведь правда хочет быть взрослым и рассудительным, но где-то внутри будто есть переключатель тупости, и вот, пожалуйста, сейчас он в состоянии «вкл.» — Мне не нужно передумывать, я уже этого хочу, — снова повторяет Антон, видимо, чтобы сомнений уже не осталось. — Просто… Господи, я не знаю. Почему все думают, что с возрастом ты находишь ответы на все вопросы? Нихрена, так же стоишь и смотришь, как баран на новые ворота, и в голове тупо ветер гуляет. Арсений прикусывает губу: в горле встает ком, грозящий перерасти в слезы. Он чувствует себя виноватым, что загоняет Антона в тупик, что ставит перед выбором и давит, давит все сильнее, по капле выжимая нужное ему решение. И за своим «хочу» совершенно не берет в расчет его мнение и его сомнения, на которые тот, безусловно, имеет право. — Я готов ждать, — искренне говорит он, прижимаясь губами к чужой щеке, и в этот момент они будто меняются ролями: Арсений становится взрослее, а Шаст скатывается в позицию ребенка, которому нужно утешение. — Только знать бы, что все не зря, что люблю тебя не напрасно… Цитата вырывается как-то сама собой. Антон усмехается. — Серьезно, Бродский? — Это Асадов! — взвивается Арс. — Тьфу, технари… Но я не об этом! — он вздыхает с каким-то особенным отчаянием: нужные слова не находятся, а чувства будто остаются запертыми внутри. — Я готов ждать, просто не хочу думать, что дело во мне. Типа, я не… возбуждающий, что ли? Или ты реально видишь во мне ребенка, и тогда мы в дерьме, потому что отношения так не построишь. Если ты думаешь, что мне до сих пор нужно менять памперс, о каком уважении и равноправии можно говорить? От этого разговора больно почти физически — в груди вьется что-то темное, обещая, что дальше — хуже, и так обидно, что нельзя взять всю свою любовь, разложить по коробочкам и выдавать Антону по расписанию, например, раз в день. Остается лишь сидеть, жаться ближе, сплетать пальцы и утыкаться носом в щеку, но это — не то. Совершенно не то. Арсений примерно понимает, что чувствуют собаки, любящие хозяина больше жизни, но не имеющие возможности выразить это словами. — Когда ты это говоришь, звучит как-то хуже, чем есть на самом деле, — говорит Антон. — Вот если судить по твоим рассказам, то мы реально в дерьме каком-то, но для меня все не так безнадежно выглядит. И я не хочу, чтобы для тебя это выглядело безнадежно, но и шагнуть с места в карьер не могу, хоть и хочу не меньше, и… Может, я реально держу тебя насильно, и ты бы лучше нашел кого-то, кто не ломается так тупо? Антон смотрит на него из-под опущенных ресниц, и Арс едва сдерживается, чтобы не стукнуть его по затылку. Серьезно? Пока он гадал, не нужен ли Шасту кто-то еще, тот рассуждал ровно о том же? И каким придурком нужно быть, чтобы думать, что он захочет кого-то, кроме? Арсений задумывается, медлит с ответом, перекладывает в голове разные варианты, чтобы не говорить зря. Зато, когда наконец отвечает, он уверен в серьезности на все сто. — Мне никто, кроме тебя, не нужен. Шастун улыбается, и в этой улыбке — весь мир. «Ты тоже боишься меня потерять?» Это открытие бьет по голове обухом, оказываясь важнее, чем любая взаимная дрочка, или что там еще они наотмечали в этой чертовой анкете. Арсений не сдерживается все-таки — по щеке пробегает единственная слеза, и он почти готов сожрать себя за это, ведь мальчики не плачут. Возможно, это прощается в особых случаях, но сейчас — нет, ничего страшного не случилось даже. Что, если его посчитают нытиком и истеричкой? Антон молчит. Целует его в щеку, слизывая соленую влагу. Арсов мир, почти разрушенный до этого, отстраивается вновь, играет новыми красками. — Давай попробуем двигаться постепенно? — наконец нарушает тишину Шаст. Арсений думает, что готов согласиться на что угодно. — Ключевое слово здесь — «двигаться», я и сам не против пойти дальше, но не все сразу, ладно? И, христа ради, все-таки не под партой во время теста. — Когда начнем? — спрашивает Арс наполовину шутливо, но все-таки елозит бедрами по чужому паху. — Нам нужно назначить время? — Если хочешь, назначим. Антон улыбается, ловит губами его губы, но целует неглубоко — они так и замирают, дыша друг в друга — и друг другом. Арс тихо смеется. Тиски, сдавившие грудь, слегка ослабляют хватку.