На птичьих правах

я так хочу остаться навсегда в той секунде, на этом острове, чтобы снова пронзать небеса нашими взглядами острыми.

— Ну, точно не поедете? — в десятый, наверное, раз спрашивает мама, проверяя что-то, лежащее в большой клетчатой сумке. — А то ведь… — Точно, — в очередной раз повторяет Арсений. — Ничего не забыла? — А тебе лишь бы поскорее меня спровадить! Женщина смеется. Арс кивает, улыбается, а в животе взрываются крошечные фейерверки. Это, должно быть, особый подростковый рефлекс — перспектива остаться наедине с любимым человеком вызывает радостное волнение, а от мысли о том, что у них есть еще половина дня, несколько часов, не заполненных буквально ничем, сердце бьется чаще — даром, что ничего особенного они не планировали. Арс не ждет многого, но все же кидает на Антона полный нежности взгляд и улыбается еще шире, когда тот возвращает его обратно. — Ну что вы такое говорите, — тянет Шастун, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. — Мы хотим, чтобы вы хорошо отдохнули, и сами хорошо отдохнем. К Арсу друзья придут, опять же. От Арсения не скрывается, как нервно дергается Антонов глаз, какая сталь появляется в его голосе. Решение дается ему нелегко: они обсуждают это последнюю неделю, и Арс уверенно аргументирует визит Эда, говорит, что им нужно с кем-то общаться, а Эд все равно знает и никому не расскажет, а с Егором и вовсе получится двойное свидание… Антон соглашается вроде, но, видно, все еще нервничает — и это нормально тоже. Арсений неосознанно делает шаг вперед, почти прижимаясь к Антону боком, тянет ладонь, собираясь сплести пальцы, но вовремя одергивает себя. Благо, мама стоит к ним спиной, перекапывая содержимое очередного баула, и ничего не замечает. — Еще и с Эдиком опять не увижусь, — вздыхает женщина так, будто это главная трагедия в ее жизни. — Арсюш, ну ты хоть пообещай, что еще его приведешь. Приведешь же? И — оборачивается, смотрит с такой надеждой, что Арсу ничего не остается, кроме как кивнуть, улыбнуться, всем своим видом показывая, что он — хороший сын, и помочь застегнуть одну из десятка сумок. Антон уже подхватывает три пакета в одну руку — внутри звенят банки для солений, которые, по словам отца, нужно готовить сильно заранее, как сани летом, — и выходит в парадную. — Куда ты в футболке!.. — кричит вдогонку Арсений, но тот уже ничего не слышит. — Постарайтесь не разгромить квартиру, — напутствует мама, осторожно целуя Арса в лоб: для этого ей приходится вставать на цыпочки. Он отмахивается только. — Мам, тут Антон еще будет, думаешь, он позволит? Он педагог все-таки. Да что педагог — куратор! На последнем слове и сам смеется, понимая, какую чушь несет, и женщина кивает в такт его смешкам. — Вот и я о чем… Куратор, куратор, а иногда кажется, что у него шило в заднице побольше твоего будет. И если кто и разгромит квартиру, так именно Антон… — Она снова вздыхает, хлопает ладонями по бедрам, проверяя карманы. — Ну да ладно. Я вам верю. Арсений — зеркало для чужих эмоций — отражает ее улыбку, хотя чувствует себя несколько виноватым. Он еще помнит прошлую поездку — воспоминания самые лучшие, но, вот беда, в них все чаще мелькает Шастун, реже — родители. Будто в мире не остается радости, кроме разговоров с Антоном, прикосновений Антона, поцелуев Антона. И хотя список дальше не продолжается, Арсу хватает и этого, чтобы плавиться, как сырок, и зацикливаться на одном человеке, который заслоняет всех прочих. Это, возможно, неправильно, и опасно, и черт знает, как скоро мнимая идиллия рухнет, похоронив его под завалами. Сейчас же Арс наблюдает за тем, как Антон помогает таскать бесконечные сумки, а после, когда за мамой захлопывается дверь, мчится, точно щенок, не видевший хозяина целую вечность, жмется сильнее, до синяков. — Ты холодный, — выдыхает он в Антонову грудь, — но мне абсолютно плевать! Если бы у Арсения был хвост, он бы, наверное, махал им с такой силой, что бесконечные баночки с кремами для обуви слетели бы с коридорных полок. В эту секунду кажется, что еще счастливее быть невозможно. Ничего особенного не происходит, но в этом и суть: его затапливает теплом от повседневности момента. С начала их отношений проходит уже несколько недель, но эмоции не затухают, а лишь разрастаются все сильнее. — Тетя Таня сказала, что в холодильнике есть рассольник, и его нужно обязательно доесть, а то испортится, — говорит Антон, не пытаясь выпутаться из объятий. — А еще… И — молчит. Арсений пыхтит от возмущения, потому что, ну, нельзя же так интриговать! — А еще?.. — тянет он, робко поглядывая на Шастуна: он может сказать буквально что угодно. — А еще она предложила летом всем вместе слетать в Крым, — говорит Антон, и у Арса воздух в легких заканчивается: такого он точно не ожидал. — Не знаю, помнишь ли ты, но там классно. Правда, я сказал, что у нас работа, учеба, и может ничего не выгореть, но как концепт… Арсений уже не слушает. У него в голове — шум волн, оглушительные крики чаек. Раскаленные камни Херсонеса и шум Симферопольских самолетов. Расплавленный асфальт и каменные пляжи. И — море, бескрайнее море. — Но если получится — полетим? — спрашивает он, заранее зная, что это глупо. Они ведь ничего не знают наверняка. Антон сейчас не может сказать, как пройдет летняя сессия, не выгонит ли его Шеминов, не решит ли он уехать обратно в Воронеж. Неугомонный Арсеньевский мозг подкидывает все новые варианты, один хуже другого — только бы не загореться раньше времени, не поверить в чудо, чтобы потом рухнуть на землю раненым Икаром. В конце концов, они могут просто не дожить до лета, расстаться где-нибудь после Нового года, или еще до курантов, или прямо сейчас. У них ведь проблем — через край, и кто знает, смогут ли они все решить? Арсений Антона не отпускает — крепче цепляется за футболку и тычется носом в шею. — Я бы хотел. — У Шастуна голос легкий, беззаботный: сразу ясно, что в его голове не рождаются десятки катастрофических сценариев. — В Крыму классно, и отдохнуть можно, и нет мороза, что тоже плюс. Там даже сейчас, наверное, тепло… Арсу не нужно даже поднимать взгляда — он слышит Антонову улыбку, и это ободряет. Он молчит секунду, две, а после — улыбается тоже. — Если где-то есть параллельные вселенные, в одной из них мы могли бы познакомиться в Крыму. У нас было бы что-то типа курортного романа, знаешь, а потом мы бы разъехались, и, может, не встретились бы никогда. Или встретились бы уже в Питере и поняли, что не хотим друг друга отпускать. — Что в твоей голове? — Антон, кажется, смеется, чмокает его в макушку. — Хотя мы просто встретились в Питере и поняли, что не хотим друг друга отпускать, это разве плохо? — Хорошо, — подумав, говорит Арсений. — Но Крым все делает лучше. Он смущается даже: такой Шаст, теплый, домашний, фонтанирующий нежностью, для него в новинку. Вроде пора бы уже привыкнуть, — черт, да они переписываются ежедневно, встречаются через день! — но Арс ловит контраст между Антоном-куратором, с суровым взглядом и туго затянутым галстуком, и его Антоном, от которого так и веет любовью, и от этого сносит крышу. — Ну что, когда там придет Выграновский? — спрашивает Антон чуть погодя, когда у Арса уже затекают руки, и приходится сделать шаг назад, освобождая того из обнимательного плена. Арсений интонации улавливает безошибочно. — Ты напряжен? Еще можем отменить, и все окей будет, — хмурится он, хотя сам и не против встречи. Но не заставлять же Антона нервничать из-за какой-то тусовки. — Все окей будет, — эхом повторяет Антон. Проходит в комнату, не садится, а падает на кровать, как будто сил уже не остается. — Я не могу тебе отказать. Арс не сдерживается — фыркает. — Вообще-то можешь и успешно это делаешь. Он не уточняет, о чем именно говорит, но это и не требуется. Судя по Антоновому взгляду, тот все понимает прекрасно, но не считает нужным отвечать. Вместо этого — раскидывает руки, приглашая, и Арс по-котячьи тянется, прежде чем рухнуть в родные уже объятия. Антон пахнет травой и печеньем с маслом, которое готовила мама. Арс ложится ему на грудь, чувствуя себя дома — так, как бывало до этого только в детстве, и, может, это связано, потому что в его детстве тоже везде был Антон. С момента их последнего разговора о сексе проходит буквально несколько дней, но Арсению они уже не кажутся вечностью. Он потихоньку привыкает, свыкается с мыслью, что просто и быстро — не будет, и перестает канючить, точно капризный ребенок, которому отказались покупать машинку. Парадоксально — как только он ослабляет напор, Антон будто раскрывается навстречу, без всякого давления выдавая то, что ему нужно. Да, медленно и по капле, но можно ведь пережить долгий путь, если знаешь, что в конце — счастье? Впрочем, и сама дорога обещает быть приятной. Вот и теперь Шаст, кажется, расслабляется. Ведет морозными еще ладонями по Арсовой спине, забирается под футболку — Арсению холодно, он выгибает поясницу, избегая прикосновений. Холодные руки скользят ниже, ныряют в карманы джинсовых шорт, поглаживая сквозь ткань. Арс вздрагивает снова, на этот раз — от неожиданности, и гнется сильнее, подставляясь под нехитрую ласку. Ему бы мурчать, как довольный, объевшийся сметаны кот, но получается только взвизгнуть, когда ладонь Антона сжимает правую ягодицу — так сильно, что, должно быть, останутся синяки. Взвизгнуть — и приподняться, упираясь в кровать локтями, широко лизнуть чужую шею, надеясь, что не переходит незримую черту. Что Антон не замкнется сейчас в себе, испугавшись его напора. Сердце в груди колотится в разы чаще положенного — кажется, что пульсирует даже воздух. — Ты решил отвлечь меня от гостей? — шутливо спрашивает он, прикусывая кожу в районе ключицы. — Если да, то у тебя получается. Когда Антон смеется, его грудь слегка подрагивает, и Арс, не удержавшись, вновь падает на него, слегка ударяется носом о чужое плечо, шипит — и Шаст мгновенно замолкает. — Ты жив? — Порядок, — глухо отзывается Арс. Сердце в очередной раз плавится, стекает по ребрам, переплавляется во что-то новое, неизведанное еще даже самим Арсом. Он каждый раз удивляется, насколько большую Антон имеет власть — одним словом спасти может, но, значит, и убить тоже. И так не должно быть, наверняка не должно — имеющий власть над кем-то неужели не воспользуется ей? — но Арсений пока не знает, как это выключить. Он думает о том, какой Шаст, черт возьми, внимательный и предупредительный, и мысли сами собой перескакивают на их теоретический секс. С какой заботой Антон, должно быть, смотрел бы на него, как нежно бы целовал. Арс невольно представляет эту картину — и хочет скулить. И если ему так плохо от одних лишь фантазий, то что будет на практике? Арсений думает, что решение двигаться постепенно — чертовски правильное. Иначе он бы умер на месте, и ни одна реанимация не спасла бы. — И все-таки, когда у нас гости? Антон вытаскивает ладонь из кармана, ведет ниже, дотягиваясь пальцами почти до обратной стороны колена. От этого становится щекотно, и Арс вздрагивает, ерзает, устраиваясь поудобнее. От такой близости что-то внутри замирает, вспыхивает крошечными салютами на изнанке ребер. Арсению уютно, тепло, но в то же время — чертовски возбуждающе, особенно когда он, ойкнув, проходится ногой по очевидной выпуклости в чужом паху. Смешно. Он думает что-то вроде «Слава Богу» — как и всегда, когда замечает признаки Антонового неравнодушия. Мысль о том, что тот вовсе его не хочет, так и зудит, и иногда Арс почти готов ей сдаться. А потом, как сейчас, видит, как Антон прикусывает губу, как отводит взгляд — сдерживает себя. Знать бы еще, зачем. — А сколько сейчас? — Арсению приходится встать, чтобы достать из кармана мобильник. — Часа два еще есть, если ничего не изменилось. А если бы изменилось, Эд бы написал. Антон вздыхает, смотрит страдальчески, видимо, пытаясь настроить себя на нужный лад, и Арс наклоняется, чтобы привычно чмокнуть его в нос. — Все будет хорошо, — повторяет он, словно мантру. — А я — в душ. «…потому что мне тоже нужно успокоиться». Арсений храбрится, как может, но и сам сомневается в исходе сегодняшней встречи. Идея познакомить Антона с Эдом возникает давно, сидит в мозгу надоедливой занозой, и он не врет, когда говорит, что рад предстоящему двойному свиданию — но пессимизм пробивается в это счастье, как одуванчик сквозь асфальт, заставляя ждать беды. Что, если Эд не полюбит неформального Антона? Если Егор не полюбит никого из них, и Эд встанет на его сторону? Если все разругаются по какому-то нелепому поводу? Если все напьются и начнут приставать друг к другу? Ладно, в последнее Арсений все-таки сам не верит. Но прелесть жизни — в том, что предугадать ничего невозможно. Остается лишь неспешно тонуть в аромате шоколадного геля для душа, напевая себе под нос старые опенинги из аниме, которые смотрел еще в шестом классе, и искренне пытаться не вспоминать Антоновы руки на своей заднице. Вот уж что точно не поможет поймать дзен. План рушится с треском, когда Шастун робко стучит в дверь. — Ты там как? — спрашивает он тихо. — Можно зайти? Арсений изо всех сил сопротивляется грубой лексике, и даже Эд, у которого из приличных слов — только предлоги, не может склонить его на темную сторону. Но сейчас так и хочется смачно ругнуться. У него в голове — ненужные совершенно воспоминания о том, как Антон ломился к нему в душ, пока Арс дрочил на его светлый образ, и сейчас, пока разум гадает, что, собственно происходит, тело уже реагирует однозначно: член заинтересованно дергается, наливаясь кровью. Ох, как мало ему надо. — Ты что-то здесь забыл? Арсений приглушает поток воды, но зачем-то все равно повышает голос. А сердце уже рвется из грудной клетки, напрочь отключив всякий рационализм. Он знает, что Антон наверняка зайдет, чтобы забрать носки из сушилки — или что угодно настолько же скучное, — но все-таки чувствует себя на первых минутах порнофильма. — Нет, — просто говорит Антон. Арс шумно выдыхает. — Ну… заходи. — Можно с тобой? В дверном проеме мелькает пшеничная макушка, и Арсений отдал бы левую руку, чтобы узнать, что происходит в голове у Антона. Потому что тот, улыбнувшись по-лисьи, заходит в ванную, лениво стягивает футболку, отбрасывает ее в сторону. Арс машинально прикрывается тонкой шторкой, напрягается, просчитывая следующий шаг. Точно шахматист на турнире за звание чемпиона мира — шестеренки в голове скрипят, работают алгоритмы, но ни один из них не оказывается верным. Антон смотрит на него пристально, во взгляде застывает совершенно не свойственная неловкость. — Можно? — и он, словно растеряв вдруг слова, кивает на ванную, указывает на свой голый торс. — Если не хочешь, я уйду, конечно. До Арсения запоздало доходит, что именно он имеет в виду. Кончики ушей вспыхивают, включается неуместное вроде бы смущение. Он протягивает Антону ватную ладонь, точно в трансе наблюдает, как тот стягивает с себя одежду, оставаясь совершенно обнаженным — так, будто в этом нет ничего необычного. Арс пытается, но не может оторвать от него взгляда. — Это пранк? Нас снимает скрытая камера? — спрашивает он, пытаясь перевести все в шутку, но пульс срывается с цепи, и приходится вжаться лопатками в кафель, только бы устоять на ногах. Шаст на него не смотрит. Только тянется к гелю для душа, касаясь Арса предплечьем, а после — и вовсе встает рядом, жмется намокшим уже боком, намыливает плечи, мурлыча что-то себе под нос. Арсений замирает — чертова античная статуя во плоти. В голове — ни единой мысли, кроме, пожалуй, одной, бьющейся во всем теле. «Какой ты, черт возьми, красивый». — Прости, — говорит Антон, по ощущениям, через несколько вечностей. — Я тебя напугал? Ну, ты же громче всех кричал про движение вперед, и когда я понял, что готов, то… — Дурак, — просто говорит Арсений. Чувствует себя расколдованной принцессой — вновь возвращается возможность дышать, и Арс, осмелев, сам шагает ближе, почти поскальзываясь в акриловой ванной, неуклюже тянется, целуя чужие губы. Вода льется ему на макушку, затекает в глаза, и он тычется слепым котенком, переминаясь на месте, пока Антон не тормозит его, придержав за плечи. Арсению кажется, что он умер и попал в рай — явно незаслуженно, ведь грешные мысли преследуют неотступно. Он позволяет Антону себя обнять, прижаться ближе, хотя кажется, что ближе — уже некуда, сам ведет пальцами по чужому телу. Шея, ямочки у ключиц, куда попадают редкие капли, широкие плечи, мыльные уже бока. Арс лениво гладит чужую кожу, но ладони замирают на тазовых косточках, не решаясь двинуться ниже. Хватает того, что Антонов член дергается, задевая его собственный, и от этого невесомого шлепка хочется выть. Кажется, еще шаг — и он взорвется. Единственное, что заставляет его тормозить — страх спугнуть Антона, вновь надавив сильнее, чем того требует ситуация. «Как будто, блять, тут все не понятно и так». Арсению — непонятно. Он искренне держит себя в руках, ситуацию — в рейтинге «шестнадцать плюс», хотя в паху все гудит от напряжения, реагируя на недвусмысленную близость любимого человека. И от этого чертового слова — «любимый» — он вспыхивает еще сильнее, распаляется, углубляя поцелуй, прикусывая Антоновы губы. Пальцы сжимают чужие бока, и Арс в отчаянии отрывает руки, заводит их за спину, только бы не сорваться. Ну, мало ли, Антон просто решил сэкономить воду или побыстрее помыться, а он, этакий извращенец, возьмет и все испортит. «Еб-твою-сука-мать». Шаст, очевидно, думает не об этом. Арсений чувствует его руки на своих бедрах, на груди, плечах, шее — и снова на груди. Антон гладит его везде, медленно, тягуче, будто мира за дверьми ванной вовсе не существует. Они оба пахнут шоколадом и сексом — от этого хочется скулить, а лучше — кричать в голос, но редкие звуки встают поперек горла, срываясь с губ тихим «ав-в-в-в», только когда Антон начинает так же лениво гладить его член. Арсению хочется, чтобы его ущипнули. Он не может не вспоминать, сколько раз дрочил вот так, не обращая внимания на то, что вода вымывает смазку, и становится почти больно. Дрочил, думая об Антоне, представляя, что тот — рядом. А теперь Шастун сжимает основание его члена, ведет ладонью по всему стволу — так, будто делал это миллион раз. Арс стоит, не шевелясь — то ли боится спугнуть момент, то ли просто отдается во власть чужих рук. Антон сам разворачивает его чуть вбок, вжимает в стену, коленом раздвигает его ноги, позволяя на себя опереться. И гладит, гладит как-то исступленно, будто давно этого хотел. Арсений не спрашивает, не говорит ничего — только хнычет, прикусывая чужие плечи. Антонова кожа — с медным привкусом водопроводной воды, и Арс слизывает горячие капли, выгибается так сильно, что ноет поясница. Плевать. Ему бы только подставиться посильнее, толкнуться в чужой кулак, ускоряясь. Антон на это усмехается, на мгновение убирает руку, но почти сразу возвращает, сжимает мокрую — и от душа, и от смазки — головку и как-то по-отечески целует Арсения в лоб. Этот поцелуй, такой невинный, неподходящий, кажется смешным — но смех замирает в горле. Арс выдавливает из себя только короткие восклицания: лицо горит от смущения, и сам он чувствует себя гребаным извращенцем. Будто в том, что они делают, есть что-то странное, неправильное — и эта запретность лишь распаляет сильнее. Арсений толкается раз, другой, стонет протяжно — и кладет руку на Антонову грудь, только чтобы убедиться, что его сердце колотится так же часто. А после — открывает глаза, встречаясь с преисполненным нежности взглядом, и, всхлипнув, кончает в чужую руку, дергается, шлепнувшись бедрами о кафель, и стыдливо прячет лицо в изгибе чужого плеча. Антон молчит — то ли дает время отдышаться, то ли считает, что слова не нужны вовсе: одно из двух. — Почему… — говорит Арс, отдышавшись, но так и не смотрит ему в глаза. — Почему… — повторяет, будто остальные слова растерялись, забылись за ненадобностью. Благо, уточнений сейчас не требуется. — Захотелось. — Антон пожимает плечами так, словно это самая естественная вещь на свете. А может, так оно и есть: что может быть более очевидным, чем желание порадовать того, кого любишь? — Я надеюсь… Я не надавил на тебя? Ты не был против? Арсений ехидно думает: «Нашел время спросить, молодец», но не говорит этого вслух — не хочет допустить даже малейшей двусмысленности. Еще не хватало, чтобы Шаст считал себя насильником. — Не был, — улыбается он робко, хотя щеки до сих пор горят от смущения. — Просто удивился. И… Он хочет сказать что-то вроде «…и хотел бы, чтобы это было взаимно», но сквозь шум воды слышит трель дверного звонка, вздыхает и косится на Антона, будто умоляя, чтобы тот забрал его прямиком в волшебную страну, где нет никого, кроме них. — Что-то рано. — Вот сейчас я реально начинаю жалеть, что мы позвали гостей, — неуклюже смеется Арсений, но все-таки вышагивает из ванной, наспех смыв остатки шоколадной пены. — Я открою. И сам не понимает, хотел ли он сбежать из неловкой ситуации — или остаться в ней как можно дольше, прочувствовать каждое касание, каждый жест. Сколько их еще будет, таких первых разов, от которых захватывает дыхание, и хочется одновременно сбежать и остаться в нем навсегда? А может, волнительный трепет и сумасшедшее, сводящее с ума желание будут всегда, хоть в первый, хоть в тысячный раз. Арсению уже не терпится это выяснить.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Нихрена не успели приготовить, — признается Арс, когда они наконец рассаживаются за кухонным столом: Егор с Эдом садятся рядом, держатся друг за друга мизинцами, и это выглядит так мило, что хочется тупо шутить и срочно повторить этот жест с Антоном. — Хотя мама вроде говорила, что есть рассольник… Он искренне пытается держаться непринужденно, но кажется, будто у него на лбу — неоновая надпись «Мне дрочил мой куратор». Но, если и так, ребята ничем не выражают недоумения. Егор смеется, пожимает плечами и говорит просто: — Закажем что-нибудь, не беда. —Да реально, это же типа повод есть, — добавляет Эд, уже доставая мобильник. — Сам себе хрен купишь эти суши, транжирство же, а тут — за встречу. Егор смотрит на него с нежностью, которую тяжело не заметить даже со стороны. — Если хочешь, я буду заказывать тебе суши каждый день без всякого повода. Тот не отвечает — но жмурится так довольно, будто его, как котенка, почесали за ушком. Арсений думает, как же чертовски сильно меняет людей любовь. Если Антон превращается из строгого педагога в лужу соплей и умиления, то в случае с Эдом контраст еще очевиднее, и это, черт возьми, невероятно. Пацан, от которого шарахаются прохожие, а девушки переходят на другую сторону улицы, едва попав в его поле зрения, сидит сейчас, перешептываясь со смазливым мальчонкой, и выглядит абсолютно счастливым. Арсений его таким и не видел никогда. — Супер, — кивает Антон. Он тянется через весь стол, только бы заглянуть в телефон Эда, и кажется в этот момент совершенно нетерпеливым ребенком. — Что там есть? — Бухла тут нет, — комментирует Эд. — Этого добра как раз навалом, — тут же говорит Арсений, но осекается под тяжелым кураторским взглядом. — Если никто не против. — Не могу тебе отказывать, — вздыхает Шаст, будто забыв, что они не одни. — Доставай. Егор смеется и тоже лезет в чужой мобильник, отмечает что-то галочками и протягивает для оплаты свою карту. — Я угощаю, никто не против? Знакомство, в целом, проходит неплохо, а когда Арс все-таки достает пузатую бутылку ягодной наливки — даже хорошо. Антон, поначалу напряженный, быстро расслабляется, улыбается глупым Эдовым шуткам и почти не бесится, когда тот окончательно переходит на «ты», потому что «ну шо ты, мы почти родня уже». — Тут как с собаками, дай им самим разобраться, кто лидер, — шепчет ему Егор, оказавшийся на проверку совершенно своим. — В смысле, кто кого в жопу ебать будет? — нервно усмехается Арсений, но к совету все-таки прислушивается. Через час Антон с Эдом уходят курить вместе, долго спорят о чем-то на балконе — крик долетает даже через две двери, — и возвращаются, обнимая друг друга за плечи. Через два — пьют на брудершафт, и Арс даже напрягается, прежде чем вспоминает, что один из них — его парень, а второй — лучший друг, по уши влюбленный в другого человека. Через три — переругиваются, решая, какой мультик включить, и останавливаются на Короле Льве. — Если честно, я думал, что нажрусь первым, — комментирует Егор, но все-таки листает длинный каталог «ivi». — А мы и не пьяные! — тут же взвивается Эд. — Просто мужчинам редко удается отбросить укоренившиеся социальные нормы и проявить свою сентиментальную сторону. Арсений фыркает, но мысленно соглашается. А в их случае проблема не только в гендерных стереотипах, но и в возрасте, и в социальном статусе, и в образе, который не хочется растерять. Сколько масок люди носят ежедневно, чтобы однажды послать все к черту и выбрать себя? И какая смелость нужна, чтобы жить, как тебе самому хочется? Даже если речь идет всего лишь о выборе мультика. — Я не пьяный, — поддакивает Антон, медузой расплываясь по дивану. — Просто, ну… Фразу он так и не завершает. Только пожимает плечами, мол, все очевидно, и по-хозяйски притягивает к себе Арса. Арсений кладет щеку на его плечо, вновь проникаясь какой-то совершенно космической нежностью — и к Шасту, и к моменту, когда им не нужно прятаться и бежать. Они так и сидят, прижавшись друг к другу на тесном диване, смотрят чертов мультик — а в финале ревут в унисон, и если что-то способно объединить настолько разных людей между собой, то это оно. Квартира пахнет суши и соленым соевым соусом, а еще — ягодами, теплом и летом. Арс думает об этом, вздыхая особенно поэтично, и, вставая, смачно впечатывается носком в оставленную на полу коробку с едой. Егор говорит что-то о бездарно потраченной тысяче рублей, тут же добавляя, что это неважно, Эд отвечает, что у него в жопе золотая ложка, Егор ржет уже в голос и предлагает проверить, желательно — членом. Арсений надеется, что когда-нибудь они с Антоном дойдут до такого уровня близости. Когда он возвращается из ванной, где долго застирывает носки тем же шоколадным гелем для душа, ребята уже сползают на пол, спорят о чем-то ожесточенно. Он успевает испугаться, что что-то пошло не так — но, кажется, у Антона с Эдом не бывает иначе. Разморенный, Арс не сразу понимает, о чем идет речь, а когда понимает, нервно смеется в Антоново плечо. — Бля буду, я сдам на «отлично», — говорит Выграновский, повышая голос. — Че там не сдать? Спорим? Шастун смеется тоже. — На что? — На желание. — Ты мне косарь должен. Эд непонимающе хлопает ресницами. — С какого? — А ты забыл, кто вам оценки ставит? — отвечает Антон, совершенно по-детски показывая ему язык. — А это нечестно! — А еще, — вклинивается Арсений, — у нас в этом семестре зачет без оценки, и я вообще не знаю, как ты его собрался сдавать на «отлично». Шаст поворачивается, смачно чмокает его в щеку, победно вскидывает указательный палец. — Тем более! — …утром рано повстречались два барана, — комментирует Егор, откидываясь на стену. Арс хихикает пьяно и сдвигает остатки суши в дальний угол — от греха. Эд громко доказывает Антону, что это все нечестно, на что тот отвечает, что нехрен садиться играть в карты с дьяволом — у него все карты крапленые. — А-а-а-арс, — зовет Выграновский, — слышал? Ты ебешься с порождением тьмы. На этот раз смеются уже все хором. Арсений влюбляется в этот вечер безоговорочно. Они выдыхаются, когда стрелка часов уже перетекает за полночь, и мир окончательно превращается в сюрреалистичное нечто. Егор листает приложение такси, рассуждая вслух, куда лучше поехать: выясняется, что домой ему нельзя, к Эду нельзя тоже — и Антон щедро предлагает оставить гостей до утра. Кажется, даже расстилает свежее, хрустящее постельное белье на родительской кровати. Арс уже не застает этого. Он сворачивается калачиком на узкой кровати, в глубине души думая, что Шаст пойдет спать на диван, на пол, куда угодно — и вздрагивает, когда тот вползает под одеяло, прижимаясь всем телом, и доверчиво трется носом о его щеку. В этом жесте — ни капли эротики, только всепоглощающая любовь, чистая настолько, что в нее страшно верить. Ну сколько людей вот так влюбляются в семнадцать, думают, что это — настоящее и обязательно навсегда, а уже через год ходят с дырой в груди да познают всю суть словосочетания «разбитое сердце»? Арсений думает, что если Антон уйдет — он уже никогда не сможет оправиться, и это тоже часть юношеского максимализма, который, наверное, пройдет, но в эту секунду все кажется донельзя острым, настоящим до звенящих в подреберье крошечных колокольчиков. Он себя не сдерживает вовсе. Облизывает чужие губы, целует в самый их уголок, в щеку, в шею — всюду, куда может дотянуться, уже находясь на грани сна и реальности. Скользит ладонями по Антонову животу, по бедрам, уже не стесняясь задевать пах. И опять ему кажется, что они переходят какую-то границу, очередную ступеньку в длинной лестнице, ведущей к чему-то хорошему. Дело даже не в гребаной дрочке, от воспоминаний о которой пылают щеки, а в чем-то… Арсений не может сказать конкретно, в чем именно — но надеется, что эта лестница в небо не окажется расшатанной стремянкой, годной лишь на то, чтобы достать с антресоли банку. — Арс! — шепотом говорит Антон, когда его руки в очередной раз проходятся по члену. Алкоголь бежит по венам, придавая смелости, граничащей с безрассудством. — Арсений Сергеевич Попов! Язык у Шастуна заплетается, имя-отчество получается смазанным, и это почему-то кажется смешным настолько, что Арсений отвлекается от своего занятия, хихикает себе под нос. — Мне нравится, когда ты меня так называешь, — улыбается он. — О-фи-ци-аль-но. Последнее слово он едва выговаривает и, гордый собой, целует Антона в самый кончик носа. Рук так и не убирает — уже скользит пальцами под резинку трусов, когда тот тянет его на себя, вынуждая повернуться боком. Арс фыркает недовольно: какого черта? Сам влез к нему в душ и довел до гребаного оргазма, а теперь ломается, когда ему хотят вернуть долг? Следом за пьяной решимостью приходит и сомнение: Арсений же обещал себе не давить. Что, если он вновь пугает Антона, вынуждая замкнуться в себе? — Прости, — тихо бормочет он, хоть и чувствует себя уязвленным: как ни крути, получать отказы всегда болезненно. Особенно если речь идет о чем-то настолько желанном. — Я немного поплыл. И это правда. Арс ощущает себя героем сказки Гофмана — вот-вот где-то должен ожить игрушечный замок, а из-под паркета — выползти крысиный король, с которым нужно сражаться за счастье принцессы. Или, в его случае, принца. Его принца. «Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил». — Вот именно, — говорит Антон, возвращая невесомый поцелуй в нос. — Ты поплыл, а я уже говорил, что не буду тебя насиловать, когда ты пьяный. Извини уж. Арсений понимает. Умом — понимает, но что-то внутри вскидывается, оскорбившись, будто его по меньшей мере послали нахрен. Это «что-то» — инфантилизм, глупость, худшую сторону его внутреннего ребенка — хочется победить, заставить заткнуться. Потому что Антон показал уже, что действительно его хочет, сделал шаг навстречу — было бы глупостью после этого жаловаться и ныть. Поэтому Арс тихо вздыхает, сворачивается калачиком, врастая в Антона всем телом, расслабляется в его руках. Не капитулирует — уступает, и это правильно, да. — Ты прав, — шепчет он куда-то в чужую шею, — хоть меня это и бесит. — Он замолкает ненадолго, а после, будто только сейчас вспомнив о чем-то важном, спрашивает: — А как тебе вечер в целом? Ребята классные, да? Я же говорил, что… Фраза, впрочем, обрывается на полуслове, и, если Антон и отвечает, Арсений этого уже не слышит. Засыпая, он видит почему-то бескрайнее пшеничное поле.