На птичьих правах

с огнем играли, перешли черту узоры наших тел и сердца стук. за острые края упали ты и я. быть осторожным больше не хочу.

— А долго еще? — спрашивает Арсений и, поймав на себе убийственный взгляд, добавляет, как бы извиняясь: — Я просто спрашиваю! Антон вздыхает так громко, что звук эхом отражается от стен пустой аудитории, причесывает пальцами челку и прикусывает губу. Арс изучил его достаточно, чтобы понять: Антон раздражен. Не настолько, чтобы кидаться посудой и просить оставить его в покое, но устает он явно — впрочем, не нужно быть Шерлоком, чтобы понимать, сколько работы валится на куратора ближе к концу семестра. Арсению так и хочется укутать его в полотенце, как свежевымытого котенка, положить в чемоданчик и поскорее перевезти в Крым. — Арс, ты же видишь, тут еще дохуя, — говорит Антон тихо, а сам — уже хватается за голову. — Вот эти отчеты нужно было сдать еще вчера, а это — отчеты об этих отчетах, а это — итоговый отчет о том, что я везде отчитался. Он тычет пальцами то в одну, то в другую стопку бумаг, переводит на Арса страдальческий взгляд. На дне его глаз плещется столько боли, что так и тянет предложить увольнение и последующий нелегальный переезд на ПМЖ в Мексику, но получается только отзеркалить тяжелый вздох и смешно почесать нос. — Ну это же херня какая-то, это даже никто не читает! — возмущается Арсений с чисто подростковым максимализмом. — Как будто завучи вникают, что там, в этих бумажках. У тебя дети живы? Живы, и даже учатся нормально. А там хоть Пастернака пиши! — Почему Пастернака? — спрашивает Антон. От этого почему-то становится смешно. — Ты только это запомнил? — Арс улыбается широко, и это уже не удивляет: никогда не знаешь, какое именно слово или действие Шастуна превратит тебя в лужу умиления. — Потому что достать чернил и плакать, очевидно же. — А ты не плачь, не морщь опухших губ, — с усмешкой тянет Шастун. Арсений едва не присвистывает. Глупо, наверное, но он не ожидает от Антона ничего такого — кажется, в их паре только один книжный червь с библиотекой в голове — но нет. — Ух ты, и в преисполненном формулами педагогическом сердце находится место для прекрасного… — вздыхает он, картинно закатывая глаза. — Но это не то стихотворение, где «…друг к другу вновь, того гляди, нас бросит ненароком»? — Я помнил только первые две строчки. — Антон, кажется, смущается. — А в моем сердце нет места для поэзии, даже для педагогики, как видишь, не остается… — Он держит театральную паузу, и Арс думает, что этот человек не перестает его удивлять. — …оно все занято тобой! — Какой ты ублюдочно-милый! Арсений отшучивается как-то, городит полную чушь, а сам — едва не стекает со стула комком слюны и соплей. Невероятно, но факт: Шастун, поначалу похожий на черствого клоуна, по-настоящему привязанного только к чипсам и пиву, на поверку оказывается романтиком. Он не носит розу в петлице, да и комплименты у него странные: Арс до сих пор помнит, как они шли по магазину, а Антон ткнул пальцем в орущего в соседней тележке ребенка и пафосно выдал, что, если они расстанутся, он будет плакать еще громче. Но главное ведь — не победа, а участие, да? Впрочем, здесь Антон побеждает безоговорочно, а призом ему — пылкое юношеское сердце. Даже если он не просил. Шастун не отвечает, и Арсения так и тянет докопаться сильнее, продолжить любимую игру по перекидыванию друг другу одновременно милых и мерзких колкостей, а лучше — переползти к Антону на колени, повиснуть пандой и не отпускать до следующей жизни — но он и так преступно близко подошел к моменту, когда реально может заебать. Поэтому сидит тихо, наблюдая, как тот пишет гору отчетов — от руки! — и лениво листает ленту ВКонтакте. — А мог бы сделать геометрию, я же в курсе, что у тебя долг, — говорит Антон минут через десять, когда новости уже заканчиваются, и Арс в глубине души готов на что угодно. Арсений вздыхает. Слова слетают с губ быстрее, чем мозг успевает их обработать — а может, только поэтому и слетают, потому что в здравом уме и твердой памяти он бы никогда не сказал подобного. — А ты мог бы отвезти меня домой и трахнуть. Он показывает Антону язык, пытаясь сгладить ситуацию и настроить на игривый лад — но уже поздно. У того глаза становятся размером не с блюдца даже, а с тарелки со шведского стола в Турции, куда выгружают еды для четырех футбольных команд сразу, и он пару секунд глотает воздух, видимо, не зная, что ответить. — Чтобы потом Шеминов трахнул меня? — спрашивает Антон наконец, снова вздыхая. — Ты же знаешь, я бы с радостью. Арсений страдальчески падает лбом на парту. Возразить категорически нечего, да и колледж — не место для подобных бесед, но его до сих пор радует, что так — можно. У него в голове — внутренний счетчик дней с того или иного момента. Тридцать пять — с начала отношений, пять — с того эпизода в душе, которому до сих пор не получается найти объяснения, но Арс так и вздыхает неверяще, когда ловит Антонов взгляд, и приходится ловить сердце, упавшее куда-то в левую пятку. Это — его. Не принадлежащее полностью — только потому, что люди никому принадлежать не могут, — но то, что находится рядом. Потрясающий человек, с которым можно — и почти не страшно — познавать самые разные грани жизни. Даже если речь идет всего лишь о поспешной дрочке в душе. Впрочем, как раз в этой сфере они ползут на ощупь со скоростью и изяществом сонных хромых черепах. Отчасти из-за вечных Антоновых предосторожностей, отчасти потому, что остаться наедине вдруг становится невозможно. Типичная подростковая беда: дома Арса всегда ждут любящие родители, как назло подсевшие на семейные ужины, где Антону, конечно, всегда рады, но вряд ли в таком амплуа, а заниматься сексом в общаге становится куда более рискованно, если один из участников — педагог. Разглядывая, как Шаст поправляет волнистую челку, как почесывает скулу длинными пальцами, Арсений думает, что рано или поздно они разложат друг друга прямо здесь, на столе. «Ага, блять, на репите в голове, не иначе». А пока — остается только ждать, выгадывая время где-то между зачетами и экзаменами, и подвывать от щемящей тоски всякий раз, когда кто-то упоминает Крым. Арсению почему-то кажется, что там, в царстве жары, облезшей от загара кожи и улиц, пахнущих раздавленными переспелыми абрикосами, все обязательно сложится. Не только с сексом — о, он, хоть и озабоченный подросток, не зацикливается на этом, — но и вообще: что они друг друга узнают куда лучше, заново влюбятся и проведут много чудесных часов, строя песочные замки на пляже. Песочных пляжей Арсений не помнит — везде камни и мелкая галечная пыль, — но мечтать это не мешает. Из колледжа они выбираются затемно. Сумерки в декабре опускаются на город так рано, что кажется, будто дня и не было вовсе. Арс, по просьбе Антона, выныривает из аудитории первым, ныряет в поток студентов каких-то старших курсов, лекции у которых закончились с десять минут назад. Гардероб заполняется галдящими группами ребят, и Арсений с облегчением думает, что до него никому нет дела. Всем плевать даже, что он оглядывается, неосознанно выглядывая Антона — со своим ростом он в толпе бы не потерялся, — хотя они договорились встретиться за углом минут через двадцать. Гребаная конспирация. Он кое-как протискивается сквозь толпу, спотыкается о порожек на входе и едва не улетает в стену. На улице — морозно, уже через минуту он перестает чувствовать мизинцы на ногах, а после — и все, что находится ниже колена. Антону об этом, конечно, не расскажешь — тот лишь вздохнет и с умным видом выдаст свое «А я говорил!». Впрочем, можно нарваться на очередной совместный душ. Арсений как раз обдумывает эту гипотезу, взвешивая все риски, когда со спины его окликает знакомый голос. — Арс! — Девичья рука, укутанная в варежку, опускается на плечо, и он вздрагивает даже не от неожиданности, а от тоски. — Не ожидала тебя увидеть. Пары же закончились? Он оборачивается, улыбается уголком рта, и Варнава зеркалит его жест. Ни одна из улыбок не выглядит искренней, и от этого на удивление больно. Казалось бы, решил для себя, что Антон — важнее всего мира, и можно отложить остальное в дальний отдел подсознания и забить крышку десятком толстых гвоздей, но, видимо, это так не работает. А еще — ему почему-то становится страшно, что про него узнают. Точнее, узнают про них с Антоном — будто Катя сейчас предположит, что он до сих пор в колледже, потому что залюбовался своим куратором, с которым встречается уже месяц и который пару раз невзначай доводил его до оргазма. — Привет, — наконец выдыхает он, за рукав оттаскивая подругу от входа, только бы не снесли. — Да, я переписывал… кое-что. — Арс запоздало думает, что Катя тоже в его группе, а значит, знает даты всех исправлений. Чертовски плохая ложь. — А ты чего? Спрашивает скорее из вежливости, но после — осознает, что это действительно необычно. Последняя пара у их группы закончилась часа три назад. — Я не одна. — Катя улыбается, на этот раз широко. — Не могу пока рассказать всего, сам понимаешь, иногда счастье тишину любит. И — подмигивает. Арсений от неожиданности давится воздухом, проглатывает несколько букв и выдает какое-то бессвязное мычание. — Да, бывает такое. Но, надеюсь, тебе лучше, чем… Ну, ты понимаешь. Разговор становится максимально неловким. Какая глупость! Они с Катей не ссорились, не прекращали отношения, не удаляли друг друга из друзей и не добавляли показательно в черный список. Они смотрят истории друг друга в инсте, иногда пересекаются в учебном чате и кивают друг другу в столовой, но легче не становится. Их дружба, та самая, из-за которой Арсений любил весь мир еще в сентябре, рушится карточным домиком, и если существует пресловутый закон разделения друзей после ссоры, то Арс определенно достается Эду. Катя достает из кармана пачку сигарет, закуривает — прямо так, на крыльце колледжа, перетаптываясь с ноги на ногу от холода. Арсений вновь ведет ее за собой, подальше от всевидящего ока охранника, от штрафа за курение в общественных местах и ворчащих на дым студентов. — Лучше, — кивает Варнава, и Арс ловит себя на мысли, что ему от этого хорошо. — Я в какой-то момент приняла решение, что не буду таскаться за теми, кому я не нужна. Знаешь теорию пяти шагов? Каждый делает два шага навстречу другому, и последний они делают вместе. А если я прошагала уже четыре, а другой человек тупо стоит, да еще и поворачивается жопой, кому это нужно? — Это упрек? Арсений улыбается неловко, но на этот раз действительно чувствует себя виноватым. Несложно догадаться, что Катя и его записала в число тех, кто поворачивается жопой. В его случае — просто смотрит в другую сторону и шагает не к ней, но это уже нюансы. — Нет, что ты, я не в обиде. Даже благодарна, знаешь, за классный подарок, например, — хихикает Варнава, но тут же серьезнеет. — И до сих пор немного неловко, что все так получилось… Ну, ты знаешь. Я даже не обижаюсь, что ты мне про Антона Андреевича не рассказал. Последняя фраза рушится на Арса — не камнем даже, а настоящей лавиной, — в момент, когда он уже расслабляется и не ждет подвоха. А теперь вот стоит, тупо хлопая ресницами, и сказать нечего. — Ты о чем? — наконец выдавливает из себя он. На языке оседает горечь. — Ну, что вы встречаетесь, — просто говорит Катя, снижая громкость до шепота. — Очень сильно понимаю, я и сама бы о таком не трепалась. Арсений зависает и, видимо, все эмоции написаны у него на лице большим красным маркером. — Не смотри на меня так. Я заглянула в твой телефон в тот вечер, плюс ты свалил, между прочим, в моем платье, в его комнату. — Секундная пауза. Арс машинально приоткрывает рот. — Нет, я не следила… за тобой. Но куда отправилось платье за восемь тысяч, была обязана узнать. — Он друг семьи. Привычная, въевшаяся в самое сердце фраза. Он, блять, собирает гребаное комбо из причин скрывать отношения: они однополые, с человеком старше него, да еще и с педагогом. В глубине души, конечно, хочется рассказать, поделиться, не боясь, что все пойдет дальше. И он не то чтобы не доверяет лично Варнаве — просто необходимость скрываться оседает пылью в легких, давит настолько, что где-то внутри образуются синяки. Это все Антонова паранойя, умноженная на собственное нежелание потерять. Их любовь — заколдованная роза, которую лучше не вынимать из-под колпака. — Я бы даже повелась на это, если бы была слепой, — усмехается Катя, и это слишком не похоже на блеф человека, желающего вытрясти информацию — скорее, спокойная уверенность в собственной правоте. — Не бойся, это не прям видно, но если сопоставить факты… Тот твой уход, сообщения, ваши переглядки, и то, что ты, имея пятерку по алгебре, якобы остался переписывать. — Она фыркает. — Да даже сам факт, что ты имеешь пятерку по алгебре! — Антон не… Я свою пятерку заслужил! — зачем-то вскидывается Арсений, будто во всем Катином монологе нет ничего более важного. — И что на это говорить?.. Последний вопрос срывается с губ непрошеным воробьем, которого, как известно, не поймаешь. Звучит отвратительно — но недоумение так и множится, а за ним — неожиданная тревожность, будто Варнава успела стать его врагом. — Ничего. — Она пожимает плечами, затягивается так сильно, что сигарета тлеет почти до фильтра. — Живи, учись, что ты там еще делал? Любите друг друга, трахайтесь, в конце концов. Я же просто говорю факт, ну, я даже за вас рада, но, сам понимаешь, часами думать об этом не буду. Разве что… — Арсений напрягается в ожидании худшего. — …платье лучше вернуть. Арс смеется — неожиданно громко. — Мы его… короче, мы его случайно порвали. — Он пожимает плечами, и Катя понимающе кивает. — Не кинешь ссылку, чтобы я заказал такое же? — Договорились. Они обсуждают что-то еще, рассказывают друг другу, как проводят время — в Катиных историях все чаще фигурирует неизвестный человек, которого Арс почему-то называет Черным — все, как завещал Есенин. Он сам смущается, когда приходится упомянуть Антона, но тот так и лезет в голову, будто ничего важнее и не случилось с ним за пару недель тишины. Впрочем, наверное, так и есть. Прощается Арс поспешно. Видит, как Антон садится в машину, косится на них, будто нахмурившись — с такого расстояния не узнать точно, — и мчится на место встречи, будто за это по меньшей мере выдают денежный приз. А может, Антон сам по себе куда дороже денег. Катя смеется и говорит, что, если бы она не знала, то угадала бы любовь в одном его коротком взгляде — совершенно мультяшные глаза-сердечки и машинальное облизывание губ. «Он улыбается. Как маньяк. Или влюбленный. Что, в общем-то, одно и то же».

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Что она хотела? — спрашивает Антон, как только Арсений садится к нему в машину, по-хозяйски стягивая промокшие уже кеды. Арс вглядывается в его лицо, пытаясь угадать настроение — кажется, ничего плохого не происходит. Да и глупо было бы думать, что Шаст, увидев его с Варнавой, обидится, покажет язык и укатится вдаль, оставив его за поворотом. Это смешное, нелепое, детское поведение — недостойное взрослого адекватного человека. И все-таки Антоновы брови сводятся к переносице, а взгляд становится чуть темнее. — Пересеклись, поболтали немножко. — Арс пожимает плечами: скрывать ему нечего. — Мы же друзья все-таки, хоть и сейчас меньше общаемся. У Кати вроде появился кто-то, но она не говорит точно. Последнюю фразу он говорит не сразу, раздумывая, можно ли вот так походя выдавать чужие секреты — и приходит к выводу, что здесь работает принцип око за око. Катя знает про них с Антоном, а значит, и он может поделиться ее ситуацией — тем более, что ничего конкретного и не знает. — Не оправдывайся, нет повода. — Шастун улыбается, бережно поглаживает его руку кончиками пальцев, и от этого становится теплее. — Если ты думал меня успокоить, я оценил, но повода реально нет. «Это пока что», — ехидно комментирует Арсов внутренний голос. — Я позвал ее отмечать с нами Новый год, — говорит он, решив, что такие вещи невозможно держать в секрете. — Там у нее родители уматывают куда-то к родне, а Кате бы с нами… Раз уж собираемся дружной компанией. Дружная компания включает в себя Эда, Егора и самих Антона с Арсом. Об общем празднике они договариваются почти сразу, когда трезвеют после совместной пьянки, и даже создают общий чат, где вперемешку — скидки на шампанское и маринованные огурцы, десять рецептов оливье на выбор, мемы с волками и статьи а-ля «Куда лучше поехать на день всех влюбленных». Арсений этот праздник искренне ненавидит, к тому же, до него — еще несколько вечностей, но Егор зовет их то на одну, то на другую тусовку, влюбленный Эд поддакивает, а у остальных не остается сил, чтобы спорить.  — А она… Вопрос угадывается сразу. — Знает. Я не говорил, сама догадалась. И мы должны ей платье. Антон реагирует на удивление легко — смеется, соглашается и наконец выезжает со двора. Арсений мысленно называет себя дураком: и смысл было переживать? Разве есть что-то, что они вместе преодолеть не в силах? Арсений думает, что не хочет его терять. До общежития доезжают повеселевшими: всю дорогу Арс зачитывает тупые анекдоты, которые Эд любезно присылает в общий чат, и оба смеются до слез. Антон ругается, что с такими истериками можно доехать разве что до ближайшего знака, в который он обязательно въедет, если это не прекратится, и тогда Арсений с Эдом разделят цену нового капота на двоих — но все-таки слушает внимательно и напрочь забывает, что собирался высадить Арса у дома. А после, кажется, высаживать и не хочется. Настроение не портит даже тот факт, что приходится топтаться на морозе, чтобы их не видели вместе. Арсений, как настоящий влюбленный дурак, садится в соседнем дворе на качели, отчего на джинсах появляется влажное пятно от подтаявшего уже снега, и в Антонову комнату приходится ползти, прижавшись к стене. — У меня вся жопа мокрая, — радостно заявляет он, скидывая на пороге кеды. Арсений давно перестает смущаться любого визита, а комнату Шастуна считает почти своей — раскидывает по столу вещи, оставляет учебники и изредка позволяет себе заночевать в обнимку с Антоном, но уходит обязательно на рассвете, чтобы никто не заметил наверняка. И это, кажется, всех устраивает. Арсению кажется, что именно так выглядит счастье. — Извини, что? — спрашивает Антон, косится недоверчиво. — Нет, я знал, что у тебя шило в жопе, но не знал, что оно может там расплавиться. Высокие температуры? — Дурак, — безапелляционно сообщает Арс, хотя улыбка сама расплывается по лицу. — Я на качели сел. — И солнышко сделал? Ты точно не пиздел, когда говорил, что тебе больше семи? Шаст качает головой, разводит руками так, будто Арсений успел его разочаровать, но все-таки на кровать кивает и, не поясняя, заставляет его улечься на самый край, вытянув на пол ноги. У Арса болит спина и немного — шея, но любопытство побеждает. А когда Антон осторожно пробирается под край толстовки, расстегивает пуговицу на джинсах и стягивает их до колен, и вовсе хочется выть. То ли от холода, то ли от предвкушения — кто бы знал. — А как же романтика? — картинно возмущается он, прикрываясь ладонями. — Вот так просто! А лепестки роз! Антон пытается выглядеть сердитым — ну точно воспитатель младшей группы в песочнице, — но все равно глупо хихикает, раздевая мальчишку окончательно. Арс, дождавшись, пока джинсы улетят на пол, заползает под одеяло, прижимает ноги к груди в робкой попытке согреться. Это могло бы быть возбуждающим — они наедине, без кудахчущей заботливой матушки, без студентов, при которых и улыбнуться друг другу — почти каминг-аут. Арсово тело реагирует так же: одного лишь факта обнажения хватает, чтобы кровь начала приливать к паху, а сердце забилось чаще. Вот только он почти не чувствует пальцев, а задница действительно замерзла, так что приходится отправлять Антона не за презервативами, а за чаем. И в тысячный раз умилиться, когда Шаст тащит с кухни желтую эмалированную кружку, больше похожую на ведро. — Егор думает, что нам всем просто необходимо поехать к нему на дачу на Новый год, — говорит Антон, возвращаясь и закрывая дверь пяткой. — Типа весело, баня есть… — Баня и у нас есть. — А джакузи, теплый пол и туалет в доме? — Прикольно ты распределил, — усмехается Арс. — Но как-то это все… — Он пожимает плечами, ежится, хотя одеяло оказывается даже слишком теплым, и ноги уже припекает. — Как будто мы давно женатые пары и собираемся вместе в двадцатый раз, а наши дети в это время тусят по-настоящему. — Главное — не читать сообщения друг друга! — говорит Шаст, явно вспоминая недавно просмотренный фильм. — Ага, а то пиздец. — А в конце окажется, что кто-то асексуал… Арсений смеется уже в голос, горячий чай едва не выплескивается на одеяло — Антон смотрит на него осуждающе, но кружку не забирает, а лишь придерживает донышко ладонью. — Чур не я! — вновь осмелев, вскидывается он. — Асексуальность, знаешь ли, вообще не моя тема. — Че это? — парирует Антон. — Асексуалы тоже дрочат, а ты, блин, только этим и занимаешься из всех сексуальных вещей! Арса накрывает тихая истерика. — Видит бог, не по своей вине… — вздыхает он драматично, и для полноты картины не хватает разве что приложить ладонь ко лбу и рухнуть на подушки. Ему в целом хорошо от того, что они говорят о сексе. Пусть даже несерьезно, пусть глупо и не перенося описанное в реальную жизнь в тот же вечер — но табу с этой темы слетает, а если смеяться над чем-то, то становится не так страшно. Арсению кажется даже, что в этом есть особое доверие, шарм, если можно так назвать шутки про мастурбацию. Потому что, серьезно, с кем еще такое обсудишь? Антон хихикает тоже, но почти сразу серьезнеет — будто у него внутри есть тумблер, который переключается в одно нажатие, и улыбка сменяется сжатыми в тонкую полоску губами, а взгляд темнеет на три тона сразу. — Чую где-то наебку для уебка, — неэлегантно начинает он, но в дурацкой фразе слышится искренняя тревожность. — Все больше людей про нас знает, а значит, рано или поздно все всплывет. Говно всегда всплывает, как бы ни пытались его потопить. — Арсению так и хочется вклиниться, сообщить, что их отношения — не говно, но он молчит. — И вроде поводов нет, все норм должно быть, но где-то зудит. Понимаешь? — Понимаю, — тут же отзывается Арс. — У меня было так раньше. И это — правда. Сколько времени он провел, расчесывая свои страдания, точно вечную рану, страдая бесконечно, обсасывая каждый повод для грусти от и до? Сколько сомневался, боялся чего-то, грыз себя изнутри за неправильное слово, действие или даже жест? И никогда это к хорошему не приводило. — Знаешь, — говорит он осторожно, отставляя пузатую кружку, — я так же боялся, а потом… не знаю. Перестал волноваться. Когда понял, что я тебе тоже нужен. — Он улыбается, пальцы сами собой тянутся к руке Антона. — Типа, все, мы вместе, самый большой пиздец уже миновал. В смысле, я тебя не просрал. А сам думает — может ведь еще просрать. Жизнь-то длинная. — А я как раз раньше был оптимистом. — Чем больнее тема, тем ближе оказывается Шаст. Вот и теперь — садится на край кровати, ластится, точно котенок, сплетает пальцы, будто только это и держит его в реальной жизни. — Легко верить в лучшее, когда реального пиздеца и не видел. Хотя меня говном с ложки кормили с рождения. Если у меня есть ангел-хранитель, то он тот еще халтурщик. Арсений едва заметно вздрагивает. Прошлое Антона для него — до сих пор туманное поле, затянутое едкой дымкой, куда не сунешься, не зная наверняка. Это не то чтобы категоричный запрет, но Антон от неудобных вопросов отмахивается, шутит неуклюже и переводит тему, и уж точно не говорит первым. — А потом что-то случилось? — спрашивает он робко, боясь спугнуть неожиданное доверие, пусть даже то выражается в паре фраз. Шаст пожимает плечами, — ничего, мол, особенного, — но лицо его будто затягивается тучами. Арс инстинктивно сдвигается ближе, садится, обхватывает руками чужую талию. Руки кажутся крошечными, детскими, совершенно бессильными. Как ни старайся — чужую беду не унесешь в ладонях и не заставишь забыть. Разве что перекрыть можно, да и то — подорожник на рваной ране. Если не затянулось — не поможет. — Да не то чтобы что-то конкретное… — привычно отмахивается Антон. — Типа, я не какой-то страдалец, но знаю, что на все хорошее может прийти пиздец. И что люди не остаются с тобой навсегда, тоже знаю. И это даже не всегда плохо. Хочется взбунтоваться. Сказать, что у них обязательно будет иначе — в семнадцать всегда хочется, чтобы было. — Зачем встречаться с человеком, если не веришь, что это навсегда? — наконец спрашивает Арсений. — Ясно, что мало кто доживает вместе до гроба, но хоть надеяться… Если любишь там, все дела… — Чтобы скучно не было. Чтобы потрахаться было с кем, а на столе борщ свежий стоял. За деньги, за статус, за компанию чисто… Или если страшно человека обидеть. Или… Антон перечисляет неспешно, монотонно, точно диктор советского радио, и кажется, будто чувств в нем не остается вовсе. Арс цепляется за него крепче, жмется уже вплотную. Мог бы — вплавился бы насквозь, чтобы сердца столкнулись друг о друга, а получается — только неуклюже упереться лбом в плечо. От Антоновых слов становится не больно даже, а невероятно тоскливо. Арсений воскрешает в памяти все его «люблю», греется ими, самоуверенно надеясь, что у них — не так. И встречаются они не ради прихоти, а, напротив, вопреки обстоятельствам, потому что — искренне. Вся эта подростковая максималистская чушь, мол, любовь всегда побеждает. Невысказанный протест оседает на сердце строительной пылью. Арсений не спрашивает дальше — уже научился не задавать вопросов, на которые не готов услышать ответа. Только их нелегкая история работает пластырем, ложится на вскрытую было рану, мешая думать, что он здесь не нужен. На самом деле он смелеет настолько, что готов спорить, если Антон пошлет его сейчас нахер и скажет, что хочет все забыть — но до этого лучше, конечно, не доводить. Тело движется вперед разума. Арс прогибается в пояснице, ластится игривым котенком, подставляет голову, позволяя чужим пальцам запутаться в волосах. Неуклюже выбирается из-под одеяла, едва не усаживаясь на Антоновы колени — голые ноги скользят по ткани, и хочется поскорее уравняться в этом вопросе. Он не знает наверняка, что случится — черт, да можно ли в жизни предугадать хоть что-то? — но движется инстинктивно, будто гребаный бог решил наконец подарить эту уверенность. Когда-то давно, в одной из пары десятков прочитанных психологических книг, Арсений читал, что каждый секс — о чем-то, что занимаются им по какой-то причине. Иногда — просто побыть с партнером и насладиться, но бывает и иное: вновь почувствовать себя значимым, банально развлечься, даже для шантажа. Он понимает, что влечение это — горькое, болезненное, с оттенком «только не отпускай меня, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». Пусть даже только так. С этой мыслью он впечатывается губами в чужой рот, не целуя даже, а прижимаясь до боли, держит Антонову голову, перебирая отросшие пряди. С этой мыслью окончательно переползает на него, садится сверху, прижимаясь животом — к животу. И как-то нервно расстегивает мелкие пуговички на рубашке — те скользят под пальцами, а может, это уже нервная дрожь. Кто бы, как говорится, знал. Главное — Антон его не отталкивает. Арс удивляется этому так сильно, что на мгновение тормозит, вглядываясь в его лицо. Сколько раз он слышал «не сейчас», «не сегодня» и «ты же понимаешь, что здесь не место»? Сколько раз Шастун отшучивался, переводил тему, убирал с себя его руки — а Арсений учился на это не обижаться? Теперь же у него в голове будто щелкает выключатель: Антон молчит, только смотрит жадно, подставляется под нежные касания, безмолвно передавая инициативу. Арсений берет. Выцеловывает узоры на его шее, вылизывает ямочки ключиц — без конкретной цели, просто пытаясь стать ближе, и это действо чертовски захватывает. Арс чувствует, будто тонет — плещется в шумных водах, то выныривая за редким глотком воздуха, то вновь сдаваясь беспощадной стихии. Раз — и он елозит по Антонову паху, заглядывает в глаза напротив, ожидая запрещающего сигнала. Ничего. Антон только шире раздвигает ноги: сидящему сверху мальчишке это не то чтобы удобно, но приятно, и желание разгорается в нем с новой силой. Вдох — Арсений стягивает с Шастуна рубашку, небрежно откидывая куда-то в сторону. Выдох — скользит ладонями по груди, нарочито часто задевая соски, и наблюдает, как Антон закидывает назад голову, дышит в потолок, облизывает губы. Вдох — Арс сползает вбок, давая себе больше простора, и нетерпеливо рвется в сторону чужого ремня. Выдох — целует живот, бок, чуть выступающие верхние ребра. Вдох. Дыхание встает в горле комом. — Ты уверен? Эта фраза — единственное, что звучит в тишине комнаты. Она — и шорох за дверью, такой привычный, но такой опасный. Арсений в глубине души ждет, что сейчас-то его остановят, возьмут за руку и выведут в коридор, чтоб больше не хулиганил, но Антон только смотрит выжидающе, и Арс, не желая оставить ни капли недопонимания, улыбается: — Да. Все получается как-то спутано, неловко, вовсе не так, как показывают в порнофильмах. Ему страшно до чертиков, кажется, будто выглядит он нелепо, но нежность в Антоновом взгляде искупает все. Арсений, ведомый скорее инстинктами, чем здравой логикой, расстегивает чужие джинсы, вылизывает уходящую вниз редкую дорожку волос и целует по краю белья, давая себе шанс отдышаться. Ни черта. Арсений прислушивается к себе, на удивление осознанно для вчерашнего ребенка, и не находит ни возмущения, ни неуверенности, ни паники. Только затапливающую сердце любовь. Смешно — в детстве он говорил, что это мерзко, тыкать в живого человека писькой, и всем говорил, что в жизни таким заниматься не будет. А теперь вот стаскивает трусы, оставляя одежду где-то на бедрах, и поспешно заглатывает чужой член, пытаясь вобрать его в себя целиком. Ком в горле — не метафорический уже, а реальный. Антон сверху напряженно выдыхает — неужели тоже не дышал все это время? — путается пальцами в его волосах, но не направляя, не принуждая ни к чему. Напротив, будто придерживает бережно, как если бы у Арса был шанс умереть в процессе. Впрочем, судя по боли в горле, шанс все-таки есть. Арсений окончательно сползает на пол, подыскивая нужный угол, кладет ладони на Антонов живот, поглаживая бока, бедра, снова бока. Ему бы больше открытой кожи, но остается лишь ласкать все, до чего получается дотянуться, и медленно, осторожно обсасывать головку члена, создавая — или пытаясь создать — полный вакуум. Если бы ему сказали, что делать минет так тяжело — он бы, наверное, не поверил. Двигаться приходится на ощупь: Арс ориентируется по рваному дыханию Шастуна, по тому, как напрягаются внизу живота мышцы, становясь вдруг плотными, натянутыми будто крест накрест. Когда Антон затихает, Арсений вскидывает на него взгляд, боясь, что ошибся — но тот почти ложится, опираясь на локти, жмурится и скулит, когда он прекращает движение. Это, честно, приободряет. Член во рту — горячий, сухой, будто вся слюна с него испаряется моментально, игнорируя законы физики. Арсений на мгновение отстраняется — член со шлепком падает на живот, — плюет на ладонь, проклиная себя за то, что не подготовился лучше. Единственное, что он помнит из десятка прочитанных статей на тему «Как сосать лучше» — что смазка действительно помогает, но — увы. Ладони, такие же горячие, скользят по нежной коже, поглаживают у самого основания, там, где кудрявятся редкие золотистые волоски. Арсений наклоняется ближе: горло перестает саднить, зато голые колени при движении трутся о линолеум. Он широко облизывает член, проходится языком по разрезу на головке, дрочит медленно, на сухую — но Антон кладет свою руку поверх его, ускоряясь настолько, что запястье начинает болеть, и наконец кончает, прикусив нижнюю губу. Арсений на мгновение чувствует себя виноватым. Сущая глупость — будто он в свои семнадцать должен быть королем минета, будто Шаст предъявит ему претензию за недостаточно качественную услугу. В ту секунду, что Антонов член подергивается, сонно выплевывая белесую сперму, Арс ждет, что ему выставят оценку и напишут, что исправить к следующему разу. Кто бы мог подумать, что комплекс отличника работает и здесь. А после — Антон смотрит на него сверху так бережно, будто Арсений — не из плоти и крови, а из чистого хрусталя, из тончайшего резного стекла. Разбить легко, найти замену — невозможно. «Ага, блять, трудно найти, легко потерять, невозможно забыть». — Ты в порядке? — спрашивает Шастун, не делая даже попыток встать, и это почему-то умиляет: лежит наполовину раздетый, весь в слюне и сперме, и даже сейчас заботится о других. О другом. — Я… не ждал, если честно. — Я тоже не ожидал, когда ты меня в душе припер к стенке. Буквально, — улыбается Арсений. Антон закатывает глаза. Наплевав, видимо, и на чистые джинсы, и на рубашку, на которую умудрился наступить в процессе, он подает Арсу руку, помогает сесть рядом, притягивает к груди. Арсений морщится — кожа, вылизанная им так тщательно, кое-где до сих пор влажная, щека прилипает, а в глазах так и стоят слезы от первой неудачной попытки заглотить член. Не та картина, которую обычно показывают в эротических фильмах, и даже не та, о которой пишут в любовных романах. Он кладет руку на Антоново бедро и, забывшись, вляпывается в сперму, но и это не раздражает. Арсений думает, что так, наверное, выглядит любовь, не сдержавшись, глупо хихикает над этой мыслью, и почти сразу ловит на себе недоуменный взгляд. — Что? В глаза мне смотреть стыдно? — весело спрашивает он, будто ничего радостнее первого неумелого минета с ним еще не случалось. — Ты смеешься, как сумасшедший. Или… Арс улыбается еще шире. Вот они и на той стадии отношений, когда можно подкалывать друг друга, называть долбоебами и ебланами, и ловить от этого кайф. — Просто подумал, что я тебя люблю. Слова срываются с губ так просто — ничего общего с прошлой надрывной болезненностью. Нет, теперь это скорее спокойная уверенность, помноженная на подростковый максимализм, помноженная на объективные аргументы — если только они вообще могут существовать. Арсений думает, что это, наверное, неподходящий момент для таких признаний — горло до сих пор саднит, да и Антону не помешали бы влажные салфетки. А после — что для таких слов не бывает неподходящих моментов, и что жизнь бывает разная.