Несчастный мальчик

      Бывают дни, когда ни много ни мало, просто хочется одного: не жить совсем.       Эти дни — бесконечная чёрная полоса, убегающая вдаль без конца и края, подобно ночной автомагистрали. Эти дни — вязкая, удушающе противная форма времени, когда время как назло бесконечно. И что самое отвратительное, что на самом деле убивает надежду — так это осознание того, что за чёрной полосой не всегда следует белая. Чаще всего чёрные полосы сливаются в один беспокойный океан отчаяния, и ты варишься в этом безумстве, точно в котле своего собственного ада…       … Громкий хохот вырывает Сару из оцепенения, и она, нервно дёрнувшись, поднимает глаза от тарелки.       — Ахах, ну ты даёшь! Подумать только!       Мистер Никсон, чуть ли не целиком засунув в рот куриную ножку, сидит от неё по диагонали и горланит своим басистым хохотом на всю кухню. Шутка — какой бы она ни была, — вызывает столь дикий восторг исключительно у него. Мама, любовно улыбаясь, накладывает в его тарелку ещё одну порцию кукурузы, а Дерек… Дерек сидит с таким недовольным видом, что Саре хочется наклониться через стол и воткнуть ему в ладонь вилку, лишь бы вызвать на его лице хоть какие-нибудь эмоции кроме вечной обиды.       Но она отворачивается и вновь опускает взгляд на собственную нетронутую еду. Есть надо, но совсем не хочется.       Ничего не хочется.       — Ну, куда мне, куда? Положи лучше ещё детям, я с таким брюхом работать не смогу.       — Наоборот тебе нужно хорошо питаться, Джонатан. Серьёзные обязанности требуют серьёзной подготовки, в том числе и в питании.       И почему Сару воротит от их постоянного воркования? Может, потому что с момента отъезда отца обратно в Балтимор, мистер Никсон чуть ли не дежурит в их доме, и милые перешёптывания влюбленных слышны постоянно и отовсюду? Или, может, потому что Марси в его присутствии по земле не ходит, а летает?       Или всё же дело не в них, а в самой Саре, которая просто-напросто завидует?       Она со звоном опускает приборы на тарелку и выдыхает шумно, откровенно устало. Дерек сочувствующе кивает:       — Как я тебя понимаю. — Шепчет он одними губами и косит глаза в сторону милующейся парочки.       Нет, Дерек, дело не в них, дело во мне!       Желание закричать в голос, которое в последнее время с ней чуть ли не перманентно, вынуждает Сару стиснуть челюсть и буквально прикрыть рот рукой.       — Кстати, об обязанностях, — Деловито, впрочем, как всегда, когда он говорит о работе, произносит Никсон и касается губ салфеткой. — Слышали, что вчера произошло в городе?       — Нет, а что произошло? — Тон у Марси такой, будто ей правда интересно.       — Как обычно чёртовы Драконы. Совсем с цепи сорвались, подонки.       Газировка застревает у Сары в горле, по спине и по конечностям, радостно встрепенувшись, скачут колючие мурашки. Даже не поднимая головы, девушка чувствует тяжёлый взгляд матери.       Хочется взмолиться, чтобы Никсон не сказал больше ни слова, но он, конечно же, абсолютно спокойно продолжает:       — Наш патруль наткнулся на нескольких человек из их шайки, когда они передавали своим клиентам какой-то товар. Дело было на заброшенной заправке, на той, что у лесопилки. В общем, темень, фонарей нет, но у наших ребят было численное преимущество, тем более они вызвали на место вторую машину. Так что вы думаете? Они их уже почти повязали, так один придурок начал по нашим стрелять! Просто чудом ни в кого не попал, парни сказали, он палил так, будто ему было плевать, кого он положит: своих или наших.       Пальцы на зелёной скатерти кажутся такими бледными. Может, у неё проблемы с кровообращением? Иначе как объяснить эту странную, почти нездоровую белизну?       О’Нил, не моргая, смотрит на свои ладони, и глаза её настолько напряжены, что вскоре начинают зудеть.       — И чем всё закончилось? — Спрашивает мама у Никсона, но Сара чувствует по голосу: Марси всё так же смотрит на неё.       — Ничем. Арест сорвался, подонки скрылись. Ну, ничего: сейчас я этим делом займусь лично и всех красавчиков из шайки Хилла отправлю за решетку, долговато она по ним плачет.       — Разве никто из твоих людей не может опознать стрелявшего? — Подаёт голос Дерек, и в Саре вновь просыпается кровожадное желание воткнуть ему в руку что-нибудь острое.       Заткнись! Заткнитесь, все!       — Нет. Говорю же, было темно, освещение только от фар одной машины. Хотя, признаться честно, есть у меня подозрения насчёт того, кто является нашим стрелком. Есть у них один отморозок, который обычно больше по кражам, но что-то мне кажется, что, учитывая его недавнюю активность…       На полуслове его обрывает звук отодвигаемого стула. Бросив глухое «Извините», Сара на глазах у всех покидает столовую и взлетает на второй этаж.       В своей комнате, словно в укрытии, она наконец может дать волю своей истерике. Очередной истерике. Выкричать в подушку, выплакать её беззвучно или просто потеряться между тем, что было и тем, что есть, уставившись в стену и, что называется, уйдя в себя.       В этот раз всё не так прозаично. Сара плачет, и с каждой секундой поток слёз усиливается, пока не доходит до той стадии, когда для того, чтобы сделать один единственный вдох, нужно усилие всего организма.       Точно как тогда, когда Стефани нашла её…       Она видит её сидящей на коленях прямо посреди проезжей части, на грязном асфальте старого индустриального района. Её грудь наклонена вперёд, лицо в нескольких сантиметрах от земли. Стефани хватает подругу за плечи и видит как та, держась за горло и открыв рот будто в немом крике, заходится слезами. Сара судорожно хватает её за запястье, и Стефани замечает в её глазах неприкрытый страх и наконец понимает, в чём дело.       — Сара! Дыши, чёрт возьми! Дыши!       Долгими минутами позже, когда столь необходимый вдох будет всё-таки сделан и они обе будут обессиленно сидеть на обочине, Стефани объяснит, что произошедшее с Сарой — паническая атака.       В последующие недели у Сары ещё будет уйма возможностей познакомиться с ними поближе.       Однако в этот раз приступ пресекается несколькими глотками холодной воды из заранее приготовленной бутылки. Дрожа, Сара опускается на кровать и смотрит сначала на свои подрагивающие руки, потом на прикрытое шторами окно.       Окно, через которое он раньше забирался в комнату. Как тогда, в тот самый вечер…       Он стоит напротив, грустно улыбаясь, и с его губ вот-вот сорвутся слова, которые впоследствии кардинально изменят жизни их обоих.       — Нравишься ты мне, глупенькая.       Его мягкий голос звучит в голове, распространяясь болезненной судорогой по телу. Сара сжимает покрывало и зубы, яростно смотрит в окно, будто взглядом приказывая, чтобы за ним в этот самый момент появился он.       Почему он не появляется?!       Не появляется ни сегодня, ни вчера, ни неделю назад, и девушка уверена: неделю спустя он тоже не появится.       — Эй? — Марси осторожно заглядывает в комнату. — Не против, если я с тобой немного посижу?       Сара не против, но, когда тёплое материнское бедро касается её ноги, и Марси приобнимает дочь за плечи, данное самой себе обещание не плакать покрывается внушительными трещинами, и девушка жалобно всхлипывает.       — Прости, — Скулит она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Не надо было уходить. Мистер Никсон теперь подумает, что я плакса.       — Ничего он не подумает. У него у самого сын подросток, уж Джонатан знает как бывает непросто с детьми.       Сара фыркает:       — Ему повезло: у него сын, а не глупая, влюблённая дочь.       — Не хочешь ничего мне рассказать?       Сара, пожалуй, хочет. Надо поделиться всем с матерью, чтобы она, узрев правду, разозлилась и осознала ошибку неравных отношений. Чтобы согласилась, что взрослый парень это не романтично и не круто, что фантазии это одно, а реальность — совсем другое. Чтобы в конце концов посадила её под домашний арест, заперла дверь, а на окна поставила решетки, избавив Сару таким образом от постоянного, ноющего в груди соблазна броситься искать Вишню, наплевав абсолютно на всё.       И она рассказывает. Не скрываясь, не утаивая грязной правды, рассказывает, глотает слёзы, но продолжает говорить и по десятому кругу разрывать собственное сердце. В конце этой мучительной исповеди, которая выжимает из неё всю энергию, Сара ожидает чего угодно, но только не того, что Марси, не отрывая взгляда от своих сложенных на коленях ладоней, необычайно печальным голосом тихо произнесёт:       — Как мне это знакомо. Очередной недолюбленный ребёнок… несчастный мальчик.       Они обе молчат, и Сара вытирает лицо насквозь промокшим рукавом кофты. Опустошенная и несчастная она теперь хочет лишь одного: лечь в постель, спрятаться под одеялом, словно страус в песке, и проспать не менее года, ожидая, пока разбитое сердце вновь не заживёт.       — И что, ты это просто так оставишь?       — Я же тебе всё рассказала. Меня прогнали. Мне сказали, что я не нужна! Что я вообще должна делать, если он наркоман?!       Миссис О’Нил поворачивает голову и очень серьёзно смотрит на дочь.       — Сидеть и плакать? Это твой выбор?       Сара шумно выдыхает и, истерично хохотнув, резко поднимается с кровати. Она отходит к окну, обнимает себя руками и до крови прикусывает и так растрескавшуюся нижнюю губу.       — Я тебя не понимаю! — Абсолютно честно признаётся она.       — Сара, — Тон Марси крайне деликатен, будто она мысленно подбирает каждое слово перед тем, как произнести его вслух. — Я сейчас тебе кое-что скажу, а ты постарайся меня услышать. В своё время я бы очень хотела, чтобы кто-нибудь сказал мне подобное. Возможно, это изменило бы мою жизнь.       Она делает паузу, будто набираясь смелости, и наконец продолжает:       — Иногда люди причиняют боль, не потому что хотят, а потому что по-другому не умеют. Потому что их не научили. Нас с твоим отцом не учили решать конфликты мирно, поэтому мы изводим друг друга скандалами. Не потому что хотим этого, а потому что иначе не можем. Из того, что ты сказала, у меня складывается впечатление, что Вишня — такой же недолюбленный ребёнок, которого в своё время не научили очень многому. Например, как просить о помощи. Я думаю, он оттолкнул тебя не потому, что ты ему безразлична, а потому что он наоборот нуждается в тебе. В поддержке, в сочувствие, в опоре. Способ далеко не самый верный, но он по-другому не умеет, понимаешь?       Горькие слёзы вновь крупными градинами беззвучно скатываются по щекам Сары, прямо под ворот рубашки, и она не может ничего ответить. Она лишь плачет и смотрит за окно, на аллею, где ещё месяц назад, под одним из деревьев её неизменно дожидался её Вишня.       — Я не могу сказать тебе: «Иди и верни его». Что я хочу до тебя донести, так это то, что иногда обстоятельства вынуждают нас принять решение: бороться или нет. Всю жизнь я делала не тот выбор. Вышла замуж за мужчину, которого не любила. Переехала в город, который не знала и не выбирала. А теперь думаю, может, стоило хоть за что-то бороться? Это трудно, но, если я душой чувствую, что это правильно, неужели я должна просто уступить в угоду кому-то или чему-то? Чтобы ты понимала, сейчас я хочу бороться за мистера Никсона и этот дом, который твой отец так жаждет отобрать. Я этого правда хочу. И я буду за них бороться. Если ты чувствуешь, что твой Вишня стоит твоей борьбы, что усилия, которые ты в неё вложишь, окупятся вдвойне, то сделай это, не жди, пока станет слишком поздно и уже ты будешь рассказывать собственному ребёнку о том, как важно иногда проявить волю и характер.

***

      Днём, да ещё и в понедельник, в казино Драконов абсолютно пусто. Даже бармены не работают, и Сара одиноко восседает у стойки в полутёмном зале.       Она ждёт не Вишню. Чутье подсказывает ей, что так просто они не увидятся, да и охранник на входе подтверждает, что «он последнее время появляется здесь реже и реже».       О’Нил ждёт другого человека, и, когда наконец его глухие шаги раздаются в пустом зале и Аарон Хилл облокачивается на стойку рядом с ней, Сара выдавливает из себя приветственную улыбку.       — Привет.       — Здравствуй, Сара.       Вот кому всё нипочем. Сколько бы трудностей не вылилось на Аарона в лице неугомонного шерифа и вытекающих из управления криминальной группировкой последствий, Хилл всегда выглядит хладнокровным и непоколебимым, будто сомнения и всякого рода опасения совсем не про него. Саре как раз сейчас это и нужно.       — Поговорим в моём кабинете? — Задерживает взгляд на её лице и слегка прищуривается. — Хочешь кофе?       — Нет, спасибо.       — Если ты не категорически против, я всё же приготовлю.       Спустя пять минут, уже в его мрачном офисе, Аарон ставит на стол две чашки кофе и тарелку мини сэндвичей.       — Угощайся, — Он снимает куртку и садится в кресло напротив. — Не в обиду, но ты что-то совсем худо выглядишь.       Она лишь неопределённо кривит губы и тянется к своей чашке. Кофеин и калории действуют жизнеутверждающе, и уже через пару минут О’Нил чувствует, что способна вести разговор на волнующую тему.       — Спасибо, что согласился меня выслушать.       — Собственно, о чём ты хотела поговорить?       Решив, что светские условности Аарона совсем не интересуют, Сара решает сразу перейти к делу и, мысленно подобравшись, объявляет:       — О Вишне.       Хилл едко хмыкает.       — Да-а, о Вишне в последнее время много, кто говорит.       — Ты о недавнем инциденте с полицией?       — И о нём в том числе, — Он замолкает и принимается размешивать сливки. Сара не сводит тяжёлого взгляда с его длинных пальцев и всеми силами старается подавить вновь поднявшееся беспокойство. — Если ты пришла поговорить конкретно о том вечере, то не беспокойся: у фараонов на него ничего нет.       — Нет. Не только об этом.       Хилл уже третий человек, которому Сара рассказывает о событиях на празднике, таблетках, злосчастной вечеринке и чистосердечном признании наркомана. Его ответ, однако, вызывает у неё неприятный шок:       — Я знаю. — Спокойно говорит он и делает глоток кофе.       — Знаешь?!       — Не в подробностях, конечно, но целостная картина мне известна. Или ты думаешь, Сара, что развлечения Вишни отразились только на тебе? Я уже второй день разгребаю дерьмо, в которое он загнал и себя, и меня, и всех остальных.       — Но с этим же надо что-то делать. Я имею в виду, с его «развлечениями». — И почему использовать всякого рода синонимы легче, чем откровенно назвать это слово?       Нар-ко-ти-ки.       — Я уже делал.       Кровь вдруг начинает стучать в висках, и желудок скручивается в спираль, когда Сара улавливает слово «уже».       — Что это значит? — Тихо, боясь услышать ответ, спрашивает она.       Аарон, кажется, раздумывает секунду-другую, стоит ли ему вообще отвечать на этот вопрос, но в конце концов поясняет:       — Сара, это не первый опыт Вишни с наркотиками. Было ещё два.       Эти слова одним ударом уничтожают все запасы моральных сил, и Сара откидывается в кресле с таким видом, будто ей дали кулаком под дых. Дышать и вправду тяжело, но она делает пару заблаговременно глубоких вдохов и не позволяет панике снова атаковать её.       До неё вдруг доходит неприятное осознание того, что она, по сути, совсем Вишню не знает. Влюбившись в его солнечную улыбку и яркую внешность, приправленную ореолом опасности и с виду столь заманчивого хулиганства, она совсем не потрудилась узнать, что же таится за фасадом беспечности и вечных шуток. Несчастливое детство? Сложные отношения с братом? Борьба за любовь требовательных родителей? Зависимость от чего-то или ради чего-то?..       Сара ничего не знает, и ответа ни на один из столь важных вопросов, которые могли бы ей помочь понять Вишню, у неё нет.       Но она может узнать.       — Расскажи мне. — О’Нил берёт себя в руки и чувствует, что готова слушать.       Хилл не уверен, почему он вообще должен что-то говорить этой семнадцатилетней девочке, которая смертельно бледнеет от одного только упоминания о наркотиках, но он всё же говорит. Может, дело в том, что она первая, кому, после него самого, до этого есть хоть какое-то дело. Может, это её обеспокоенность и участие действуют на него благосклонно.       — В первый раз Вишня влез в эту историю несколько лет обратно. Чёрные Драконы тогда только появились, и мы едва успели обосноваться в городе. Мне нужны были все люди, потому что ситуация была шаткая, а Вишне я мог доверять. Но в нужный момент он пропал, а, когда мы его нашли, я понял, в чём дело. Я оставил его банде, потому что не мог разбрасываться людьми, и Вишня заверил меня, что подобное больше не повторится. Однако это повторилось, хоть и спустя довольно приличный отрезок времени. Тогда он «попал» куда серьёзнее, чем в первый раз, и последствия были крайне ощутимыми. Я сказал ему, что, если он ещё раз решится на это и подставит меня, то я выгоню его из банды. И вот мы здесь.       У Сары во рту пересохло, но она не решается потянуться за кофе, потому что не уверена, что сможет удержать чашку. Вместе этого она тихо спрашивает:       — Так ты выгонишь его?       — Для начала нужно его найти.       — Почему… почему он вообще это делает? Почему наркотики?       Аарон вздыхает и трёт глаза ладонью. Она что, правда думает, что на этот вопрос существует простой ответ?       — Зависимость Вишни — это попытка привлечь к себе внимание, усугубляющаяся каждый раз, когда в его жизни происходит что-то паршивое. Как показывает практика и твой рассказ, это всегда связано с его семьёй. Дело в том, Сара, что Вишня — трус и он балуется только лёгкими наркотиками. Никакого героина или кокаина, всего лишь травка, кваалюд и, пожалуй, эфедрин — я точно не знаю. Его не интересуют сами наркотики, они всего лишь средство, а не цель, которое он использует, чтобы подтвердить мнение окружающих, что он и в самом деле является тем, кем они его считают. И плевать, что в реальности он с ними не согласен.       — Но… но, — Запинается девушка, не давая вспыхнувшей надежде перекрыть доводы рассудка. То, что Вишня не колется, не значит, что самое худшее не может произойти. — Откуда ты всё это знаешь?       Хилл склоняет голову и, и избегая смотреть на Сару, как-то грустно усмехается:       — Я знаю, потому что сам был таким.       Это внезапное откровение ставит О’Нил в тупик, и она не находится с ответом. Неловко отведя глаза от мужчины, она раздумывает о словах Марси, сказавшей ей, что, возможно, действия Вишни это своеобразный сигнал о помощи. То, что выложил ей Аарон, пожалуй, это подтверждает, пускай и не в самых лестных тонах. Важно то, что Вишня сам себя загнал в ловушку и теперь мечется в агонии в поисках выхода.       — И где он теперь? — Решительности в голосе Сары не занимать.       — Ты знаешь, что такое «Яма»?       Она не знает.       — Мог бы и сам догадаться, — Хмыкает Хилл и продолжает, объясняя как можно красочнее:       — Представь бойцовую яму для собак. Место не очень приятное. Грязь, экскременты, темень, правил в таких местах не существует. Ставки, кровь и абсолютная вседозволенность. Представила? Я теперь представь, что место это не для собак, а для людей. Вот это то и есть Яма, и Вишня твой там.       Богатое воображение рисует в голове Сары точно то самое место, о котором говорит Хилл, и девушка неприятно поёживается. С другой стороны, ей с трудом верится, что подобное заведение может находиться в Сентфоре, в юрисдикции доблестного шерифа Никсона.       — И как полиция смотрит на это место?       — Никак. Яма расположена не в Сентфоре, а за границей с Милтоном, и ни один адекватный коп не сунется туда, если не хочет быть зарубленным прямо на входе. Это место маргиналов, Сара, самых конченных отбросов общества, зеков, насильников и головорезов. Каждый из моих Драконов знает, что туда им путь закрыт. И только Вишня почему-то игнорирует это правило.       — Если это место правда так опасно, то нужно скорее забрать его оттуда! — С жаром заявляет О’Нил, поддаваясь вперёд всем телом. Мысленно возвращаясь на несколько недель назад, когда она впервые обнаружила разбитое лицо и руки Вишни, приняв его ложь о задании Драконов за правду, ей хочется надавать себе по лицу за столь слепо допущенную наивность.       От мыслей, что может произойти с ним в месте, которое описывает Хилл, все внутренности сводит болезненной судорогой. Сара уверена: в погоне за собственным наказанием Вишня может пойти на что угодно и неизвестно, чем это для них всех закончится.       Последующие слова Аарона, однако, не дают угнетающим мыслям окончательно овладеть ею.       — Поэтому я собираю людей, и мы делаем это в пятницу.       — Я иду с вами!       Слова слетают с её губ слишком поспешно, Сара не уверена, что вообще успевает их обдумать и, к её удивлению, реакция Аарона не уступает её. Едва О’Нил оканчивает фразу, как громогласный мужской голос одним словом ставит её на место.       — Исключено!       Аарон поднимается и зависает над столом, будто огромная грозовая туча. Тон его, когда он начинает говорить, непривычно жёсткий и чёткий, хоть и опять тихий.       — Ты меня что, всё это время совсем не слушала? Сара, не злоупотребляй моей лояльностью к тебе и не переходи черту. Яма — не место для несовершеннолетней девчонки, если только она не хочет быть изнасилованной пятью мужиками сразу. Ты хочешь быть изнасилованной пятью мужиками сразу?       Он сверлит её настолько прожигающим взглядом, что О’Нил мгновенно теряется и сжимается в слегка подрагивающий комок. Чёрные глаза напротив выглядят столь жутко и непривычно, от чего она не может сказать ни слова, лишь неоднозначно опускает подбородок.       — Вот именно, думаю, что не хочешь, — Хилл садится обратно в кресло, и тон его снова самый обычный, пускай и немного мрачный. — Не стоит прыгать выше головы и лезть на рожон. Это опасное место, и ты туда не пойдёшь.       В словах Аарона, безусловно, вся правда и логика, на которую он только способен. Стоит Саре представить эту самую Яму, про которую лидер самой опасной группировки в городе говорит с таким отвращением, она моментально понимает, что это последнее место на Земле, где ей хотелось бы оказаться.       Так в чём проблема тогда признать свою неправоту, дать Драконам вытащить Вишню и встретиться с ним, не рискуя собственной жизнью?       Вместо определённого ответа в голове девушки звучат слова матери, сказанные ею накануне. Слова эти так прочно засели у Сары где-то под корочкой, что, кажется, даже ночью звучат в голове настойчивой мантрой:       …Если ты чувствуешь, что твой Вишня стоит твоей борьбы, что усилия, которые ты в неё вложишь, окупятся вдвойне, то сделай это, не жди, пока станет слишком поздно и уже ты будешь рассказывать собственному ребёнку о том, как важно иногда проявить волю и характер.       Сара уверена, что под словом «борьба» Марси имела в виду далеко не сомнительную авантюру в виде вызволения Вишни из до чёртиков опасного места, но, к сожалению, — или к счастью, — у каждого борьба разная, и выборы тоже разные.       Только смысл один.       Именно поэтому Сара мысленно прощается с уважением Аарона, вся внутренне и внешне подбирается и, схватившись за подлокотники, садится в кресле прямо.       Она должна хотя бы попытаться.       — Не стоило тебе рассказывать мне ничего, потому что теперь, зная, где он и что с ним, я же обязательно захочу ему помочь. Просто понимаешь, Вишня мне чертовски дорог. И тебе он дорог. Если бы это было не так, разве пошёл бы ты за ним в это место в третий раз? Вот и я не могу остаться в стороне, зная, что ему плохо и что он там один, скорее всего в большой беде, — Сара говорит, и слова льются из неё нескончаемым водопадом. Под тяжёлым, мрачным взглядом Аарона это непросто, и она то и дело запинается, но всё равно продолжает:       — Не могу я его бросить. К тому же… мне важно увидеть его… там. Я хочу посмотреть на него и наконец понять, способна ли я бороться с его демонами и нужно ли ему это. Пойми, Аарон, я пойду в любом случае, разве что ты сдашь меня шерифу.       — Очень хорошая идея. — Цедит он сквозь зубы и поднимается.       О’Нил наблюдает как он ходит по кабинету, как тянется в карман за пачкой сигарет и прикуривает одну. Не нужно быть ясновидящей или больно умной, чтобы понять, что её слова его совсем не радуют, более того, Аарону, наверное, очень хочется взять её за шкирку и пинками доставить прямо на ковёр к Никсону.       Банальный шантаж, — Сара уверена, — не произвёл на Хилла никакого впечатления, но других рычагов давления у неё нет. Мысленно собравшись с силами для того, чтобы выдержать надвигающийся гневный отказ, О’Нил чувствует себя по-настоящему обескураженной, когда Аарон устало выдыхает:       — Я ни на грамм не сомневаюсь, что пожалею об этом. Но, зная тебя, ты же ведь правда сунешься туда. Поэтому слушай меня внимательно, О’Нил: я возьму тебя с нами, но, если ты хоть на малейшую долю ослушаешься моих приказов, то это скажется на тебе самым губительным образом.       Сара слушает, но не слышит.       Смотря, как двигаются губы Аарона, все её мысли — в унисон грохочущему сердцу, — сходятся в одной точке:       В пятницу она увидит Вишню.