Adventure as the meaning of life

      Пребывание в Больничном крыле растягивалось для Жасмин в бесконечную череду тревожных раздумий и физического дискомфорта. Уже несколько дней она лежала здесь, прикованная к койке, под бдительным, но добродушным оком мадам Помфри. По вечерам, когда медсестра удалялась в свой кабинет, а свет гасили, оставляя лишь тусклые ночные светильники, Жасмин разглядывала свои руки. Серебристые отметины, похожие на присыпанную пеплом кожу, медленно бледнели и уменьшались под действием зелий Помфри, но не исчезали полностью. Они зудели, напоминая о лесе, о пережитом страхе и о Дамблдоре.       Она перебирала в памяти каждую секунду того кошмарного разговора в его кабинете и собственную отчаянную, нелепую ложь про кристаллы. Какой идиотизм! Жасмин сжала кулаки под одеялом, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Ни грамма он ей не поверил. Ни единой капли. Жас видела это в глазах директора — не гнев даже, а ошеломлённое разочарование, смешанное с глубоким подозрением. Дамблдор, безусловно, знал, что она лжёт.       Но почему тогда он не выгнал её? Не сдал в Министерство? Не объявил открытой войны? Этот вопрос грыз её сильнее всего. Дамблдор не был глуп. Он понял обман, но... смирился? Нет, не то. Он принял это к сведению, отступил, но не сдался. Жасмин кожей чувствовала сгущающееся вокруг неё напряжение, об этом говорило многое: взгляды немногочисленных портретов в Больничном крыле, многозначное молчание Помфри. Директор будет наблюдать. Терпеливо, методично, как паук в центре паутины. Искать слабину. Ждать ошибки. Эта мысль была одновременно пугающей и... странно отрезвляющей. Он не так прост. Дамблдор видел в ней не просто угрозу, а загадку, которую нужно разгадать, силу, которую, возможно, сможет использовать. И пока он считал её пешкой, у неё был шанс научиться играть в его игру. Или хотя бы не проиграть сразу.       Размышления прервало ощущение чужого взгляда. Воздух у койки стал густым, холодным, как в подземелье. Тусклый свет помутнел. Жасмин резко повернула голову на подушке.       Они стояли вокруг койки. Их было трое. Не осязаемые призраки Хогвартса, а те самые — безликие, струящиеся сгустки тьмы и холода, что напали на неё в лесу у хижины Лори. Тени появились бесшумно, материализовавшись из самой темноты углов. Их форма была нестабильной, края расплывались как клубы чёрного дыма.       Одна из теней, та, что была чуть плотнее других, выдвинулась вперёд. Безликая голова — если это можно было назвать головой — склонилась над Жасмин. Холодный ужас сковал её, как в тот раз, в лесу. Тень медленно, с видимой нерешительностью подняла руку — тёмный выступ, напоминающий конечность. Она протянула её к горлу Жасмин. Пальцы, точнее, обрывчатые сгустки тьмы, имитирующие их, дрожали, замерли в сантиметре от кожи. Жасмин застыла, не в силах пошевелиться или вскрикнуть. Она ждала леденящего прикосновения, удушья.       Но тень не схватила её. Она замерла. В этом жесте была не злоба, а мучительная неспособность, боязнь простого прикосновения. Внутри Жасмин что-то дрогнуло. Не страх, а понимание. Она смотрела не на монстров. Она смотрела на души. Заблудшие, утраченные, застрявшие между.       — Вы... не здесь, — прошептала Жасмин мысленно, не открывая рта, направляя слова не в уши, а словно в глубину неосязаемого пространства. Тут же на ум пришли слова Вампала о том, что мир является только гранью пространства. — Вы не там. Вы... между... между светом и тьмой, там, где нет ничего, лишь бесконечная пустота, хрупкий баланс...       Тень перед ней вздрогнула всем своим тёмным телом. Она не ответила словами. Но Жасмин почувствовала волну отчаяния, безысходности, ужаса от вечного падения в никуда. Ощущение, что их вырвали насильно, без согласия.       Их не было в мире живых. Их не принял мир мёртвых. Они были ничьи.       — ИДИОТКА!       Резкий, яростный мысленный удар обрушился на Жасмин, заставив её вздрогнуть. Воздух со свистом рассекло что-то маленькое и стремительное. Бука в своём привычном пушистом обличье как пушечное ядро влетела между Жасмин и тенями. Каждая шерстинка на ней стояла дыбом, крошечные глаза пылали холодным, почти нечеловеческим гневом.       — Опять?! — мысленный голос Лориэль ревел, полный бешенства. — Сколько раз тебе говорить? Не открывай им дверь! Не зови их, запри в себе на время все чувства. Неужели так сложно проявить хоть немного самодисциплины?       Бука резко махнула лапкой. Не яркая вспышка магии, а скорее... резкое схлопывание пространства вокруг неё. Тени завизжали — беззвучным, леденящим душу визгом, от которого задрожали стекла в окнах. Их формы заколебались, стали прозрачными, и в следующее мгновение их просто не стало. Они не исчезли — их вытолкнули. Воздух снова стал прохладным, с запахами Больничного крыла.       Жасмин, всё ещё дрожа, села на койке.       — Они... они не злые, Бука. Лори. Они страдают! — прошептала она, обнимая себя за плечи, пытаясь согреться после их ледяного присутствия. — Я почувствовала... их вырвали. Как?       Бука, тяжело дыша, развернулась к ней. Гнев в её глазах сменился усталой, древней печалью.       — Потому что ты позволила им появиться, Жасмин! — мысленный голос был резок, но уже без ярости. — Твои человеческие эмоции — они привлекают их сущность, чувствуют что-то сроднее... страх перед Дамблдором, стыд, напряжение, постоянная настороженность... Это как раскалённый уголь для Серой магии внутри тебя. Она питается этим дисбалансом, этой... бурей. И, когда она разгорается, она тянется к своему истоку. Туда, где она была рождена. В Междомирье. В Предел.       Бука запрыгнула на край койки, её крошечная грудь всё ещё быстро вздымалась.       — Твоё ядро Серой магии, когда ты слаба, когда эмоции захлёстывают, — оно... резонирует. Как маяк во тьме. И этот маяк видят те, кто застрял между. Те, кого не должно быть, кого насильно выдернули из потока жизни и смерти. Не как призраки, выбравшие остаться. Нет. Их лишили выбора. Лишили самой сути перехода. Представь... Представь душу как реку. Она течёт из одного моря в другое. А теперь представь, что кто-то взял и вычерпал ведро воды посреди течения и бросил это ведро в пустыню. Вот они кто. Вычерпанная вода. Забытая. Отвергнутая обоими морями. Их существование — вопиющее нарушение Порядка. А твой неконтролируемый внутренний шторм... он зовёт их.       Жасмин содрогнулась от ужаса и жалости.       — Но... как такое возможно? Кто может так сделать с душой?       Бука замолчала на мгновение. В её мысленном голосе, когда он зазвучал снова, была тяжёлая, личная горечь.       — Различные магические искусства имеют множество путей к такому кощунству. Проклятия, разрывающие связь души с телом преждевременно и нечисто. Или... существа. Существа, для которых душа — лишь пища, а её страдания — изысканный соус. После их... трапезы... остаётся только вот это — пустота, боль, застрявшие между. — Бука помолчала. — Я знаю. Я видела слишком много таких, когда проводила к окончательному покою, когда их наконец находили силы Порядка. Но пока они застряли... они тянутся к любому источнику, который может их вытащить, спасти от пустоты.       Бука посмотрела на Жасмин прямо.       — Ты думаешь, я просто так стала... этим? — В её голосе прозвучала горькая усмешка. — Частично — да, это плата за мои собственные ошибки, за попытки играть с Порядком. Но частично... это и следствие того, что я слишком долго, слишком глубоко погружалась в эти Промежутки, пытаясь помочь таким вот... вычерпанным вёдрам. Я тянула их к покою, а они... тянули меня к себе. К их не-месту. Каждая такая душа, каждый акт помощи в нарушенном Порядке... это оставляло на мне отпечаток. Стирало меня из мира живых. Пока я не стала... проводником. Стражем. Тем, кто принадлежит Пределу так же, как и они. Только у меня ещё есть воля. И долг. — Она ткнула носом в сторону, где стояли тени. — И мой долг — не пускать их сюда. И не позволять тебе звать их, пока твоя сила не осознанна. Потому что каждый их выход наружу — это трещина в Порядке. И это опасно не только для них и для тебя. Это опасно для всего.       Жасмин молчала, потрясённая. Она смотрела на свои руки, на бледнеющие серебристые отметины. Это была не просто сила. Это была связь с чем-то огромным, древним и безжалостным. И её собственные слабости, её страхи были ключом, открывающим дверь в кошмар.       — Как... как мне это остановить? — спросила она тихо, почти безнадёжно.       — Контроль, Жасмин, — ответила Бука, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала твёрдая надежда. — Контроль над собой, над своими эмоциями. Учиться владеть не только силой, но и своей человечностью. Не подавлять страх или гнев, но и не позволять им править тобой. Находить якорь в этом мире. Иначе... ты станешь следующим маяком, призывающим потерянных. Или следующей потерянной. Теперь спи. Утро близко. И оно...       Бука не договорила. Её уши насторожились. Где-то в коридоре послышались быстрые, неуклюжие шаги и приглушённое бормотание. Бука метнула на Жасмин предостерегающий взгляд и растворилась в тени под койкой, как будто её и не было.       Дверь в Больничное крыло с грохотом распахнулась, ударившись о стену.       — Дорогая мадам Помфри! Где вы? Настоящая срочность вселенского масштаба! — ввалился Ксенофилиус Лавгуд.       Он был, как всегда, в странном, похожем на мантию халате, украшенном перьями неведомых птиц и блестящими камешками. В руках Ксено держал аккуратно завёрнутый пакет, из которого доносился сладкий аромат. Его взгляд был непривычно серьёзным, хотя обычная рассеянность никуда не делась.       Из кабинета появилась мадам Помфри с выражением человека, чьё терпение вот-вот лопнет.       — Мистер Лавгуд, — сказала она, снимая с халата несколько прилипших конфетти. Жасмин только сейчас довелось заметить, что при каждом открывании двери небольшая кучка возникающих из ниоткуда пёстрых блесток осыпала вошедшего. — После вашего последнего визита мне пришлось перекроить потолок. Что вам нужно на этот раз, вам мало прошлых отработок?       Ксенофилиус смущенно улыбнулся, протягивая пакет.       — Я принёс сахарную вату для пациентов, мадам. И для вас тоже. Знаю, как тяжело вам приходится, простите за прошлый инцидент, я не хотел доставить вам много хлопот. — В его голосе звучало искреннее раскаяние.       Помфри смягчилась, принимая пакет.       — Это очень мило, Ксенофилиус, но мои пациенты нуждаются в покое, а не в сахаре. Особенно мисс Ванс. — Она бросила понимающий взгляд на Жасмин. — Пять минут. И тихо.       Когда дверь за Помфри закрылась, Ксенофилиус подошел к койке, и его беспечное выражение сменилось искренней тревогой. Он придвинул табурет так близко, что его колени почти касались кровати.       — Жас... — голос Лавгуда стал тихим и серьёзным. Он осторожно взял руку Жас, подмечая серебристые отметины на ней и стараясь их не задевать. — Расскажи, что случилось на самом деле. Ты как?       Жасмин отвела взгляд.       — Всё в порядке, Ксено. Просто стандартный допрос из-за ночных прогулок...       Он покачал головой, его необычные глаза смотрели с проницательностью, которая всегда удивляла её.       — Не ври мне. Откуда эти отметины? — Он мягко провёл пальцем в сантиметре от её кожи, не касаясь. — Я бы сказал, что это похоже на раны от магии единорога, но ты, насколько я знаю, ни разу не единорог...       Жасмин истерически хохотнула и тихо сглотнула. Она иногда забывала о том, насколько её друг бывал проницательным, когда снимал маску рассеянного чудака.       — Спасибо за заботу, Ксено. Но всё нормально, правда, я иногда плохо контролирую свою магию. Решила попробовать несколько новых заклинаний, и они вышли не совсем удачными... — Она сделала паузу, пытаясь перевести разговор. — Кстати, а в нашем Запретном лесу водятся эти замечательные лошадки? Может, стоит сходить посмотреть?       Ксено долго смотрел на неё изучающим взглядом, но потом печально вздохнул. Он понимал, что она не хочет говорить правду, и не стал настаивать.       — Жас, дорога в Запретный лес закрыта. На неопределённое время. — Его голос стал деловитым, лишённым обычной мечтательности. — Обитатели леса... ну, скажем так, крайне раздражены. Тот участок, что был выжжен... это была не просто роща. Там обитали полуразумные существа, они... хорошо помнят. И без труда узнают ту, чья аура оставила такой шрам на земле.       Он посмотрел на её серебристые отметины, и в его глазах мелькнуло понимание.       — Поход в лес сейчас был бы равносилен самоубийству. Причём медленному и болезненному.       Жасмин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она и не предполагала, что последствия её вспышки были такими серьёзными.       — Школе, конечно, официально сообщили, что это работа забредшего тёмного мага, — продолжал Ксено, и в его голосе прозвучала легкая ирония. — Но, знаешь, когда Флитвик объявлял об этом, он смотрел прямо на нашу секцию за столами. И не он один.       Он сделал паузу, давая ей понять, что его догадки — не единственные в Хогвартсе.       — Но это ещё не всё. — Ксено понизил голос почти до шёпота. — Факультет... Когтевран собирается устроить тебе бойкот. Сто пятьдесят баллов, Жас. Это не просто цифра. Это позор. И теперь все — от первокурсников до седьмого курса — видят в тебе причину нашего провала.       Она кивнула, сжимая край простыни. Ожидаемо, но услышать это сейчас все равно было печально.       — И последнее, — Ксено оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто. — После твоей... встречи с Дамблдором внимание к тебе будет повышенным. Не только со стороны директора. Старосты, деканы... Все будут следить за тобой. Поэтому мой совет — затаись. Не выделяйся. Не делай ничего, что может привлечь лишнее внимание. По крайней мере, пока всё не уляжется.       Он поднялся с края койки, его лицо снова стало мягким и немного отстранённым.       — Береги себя, Жас. И... — он колебался секунду, — если понадобится помощь — знаешь, где меня найти, даже если все остальные отвернутся.       Ксено достал из глубокого внутреннего кармана ещё один пакетик со сладкой ватой и протянул Жасмин. За дверью послышались торопливые шаги мадам Помфри. Лавгуд воровато встрепенулся и, бросив на Жасмин беглый прощальный взгляд, вылетел за дверь, оставив после себя лёгкий запах пергамента и жжёного сахара.       "Он знает, — пронеслось в голове у Жас. — Ксено видит больше, чем показывает".       Мысль о том, что у неё есть хоть кто-то, кто понимает, пусть даже отчасти, приносила странное утешение, но одновременно и пугала. Ведь если он догадывается, то и другие могут.       Выписка из Больничного крыла на следующий день стала для Жасмин возвращением в суровую реальность. Уже на первом уроке трансфигурации профессор МакГонагалл, видимо, припоминая её прошлые заслуги и теперь получившая прямое указание к действию, устроила ей настоящий экзамен.       — Мисс Ванс, — произнесла профессор, остановившись у её парты, и ледяная тишина воцарилась в классе, — поскольку вы демонстрируете... исключительный потенциал, было бы несправедливо ограничивать вас стандартной программой. Пока остальные отрабатывают превращение мышей в табакерки, ваша задача будет несколько сложнее.       Она взмахнула палочкой, и на парте перед Жасмин появился сложный механический павлин из бронзы, украшенный сапфирами и изумрудами.       — Этот артефакт обладает врожденной магической защитой. Превратите его в живого павлина. Полностью. Со всеми биологическими функциями. Полагаю, для вас это не составит труда?       В классе повисло гнетущее молчание. Жасмин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это ловушка, расставленная Дамблдором. Задание было не просто сложным — оно было на уровне мастера.       "Не проявляй себя, — отчаянно крутились в голове Жасмин недавние слова Буки. — Посредственность — твоя лучшая защита".       Она взяла палочку, стараясь, чтобы рука не дрожала.       — Вертас Мутатус Максима, — произнесла Жас, намеренно вкладывая в заклинание ровно столько силы, сколько показалось бы достаточным для старательной, но обычной ученицы четвёртого курса.       Бронзовый павлин дёрнулся, его перья на мгновение обрели радужный оттенок, но затем с треском вернулись в металлическое состояние. От артефакта повалил лёгкий дымок.       — Жаль, — холодно произнесла МакГонагалл, и в её глазах мелькнуло разочарование. — Минус десять баллов с Когтеврана. За несоответствие ожиданиям и порчу учебного пособия. Оставайтесь после уроков — будете чинить.       На уроке травологии профессор Стебль, обычно спокойная и методичная, на этот раз встретила Жасмин необычной суровостью.       — Мисс Ванс, — произнесла она холодно, прежде чем та успела занять своё место. — Поскольку вы проявляете такой... неординарный подход к магии, сегодня вы будете работать с мандрагорами. Точнее, с её взрослыми экземплярами.       В классе повисла напряженная тишина.       — Но, профессор, — робко начала Жасмин, — я еще не...       — Я полагаю, для ученицы, способной на столь масштабные магические проявления, крик мандрагоры не составит проблемы? — перебила Стебль. — Займите место у центрального стола и наденьте наушники. Хотя, возможно, вам они и не понадобятся, с вашим уровнем мастерства можно работать и без них.       На протяжении всего урока профессор не отходила от Жасмин ни на шаг.       — Не так грубо, мисс Ванс! — говорила она, когда та пыталась пересаживать растение. — Вы обращаетесь с живым существом, а не с куском дерева. Посмотрите — даже листья вянут от вашего прикосновения.       Когда Жасмин дрожащими руками почти закончила пересадку, профессор случайно задела стол. Горшок с мандрагорой качнулся, и растение издало предупреждающий визг.       — О Мерлин! — воскликнула Стебль без тени беспокойства в голосе. — Какая неосторожность! Но для кого-то с вашими... способностями это ведь мелочи? Начинайте сначала. И минус двадцать баллов с Когтеврана.       После уроков её ждали бесконечные отработки. Жас возвращалась в гостиную Когтеврана затемно, измотанная до предела, с трясущимися руками и пустотой внутри.       Примечательно, что из всех преподавателей лишь профессор Слизнорт сохранил к Жасмин прежнее, снисходительно-восторженное отношение. На своих уроках он, как обычно, восхищённо ахал при её успехах и заступался перед другими учениками:       — Ох, оставьте бедную девочку в покое! — восклицал он, когда на Жасмин сыпались насмешки после очередного провала на предыдущем предмете. — Истинный талант всегда проходит через период непризнания! Вы ещё все увидите, узнаете о нашей маленькой Жасмин!       После тяжелого длинного дня каждый раз у дверей её ждал Бертрам. В руках у него всегда был свёрток — то с бутербродами, то с тёплым пирожком, то просто с шоколадкой.       — Держи, — говорил он просто, не задавая лишних вопросов. Его доброе круглое лицо было единственным светлым пятном в её мрачных буднях. — Бабушка говорит, что голодный студент — это ходячая катастрофа.       Иногда он просто молча сидел с ней в укромном уголке коридора, пока она ела, иногда соглашался составить компанию. Его молчаливая поддержка была дороже любых слов.       Ксенофилиус тем временем преобразился. На уроках он сидел рядом с Жасмин, и его обычная рассеянность куда-то исчезла. Когда профессор Флитвик задавал ей каверзный вопрос, Ксено тихонько подталкивал её локтем и шептал подсказку, или, когда на истории магии Жасмин начинала засыпать, Лавгуд очень вовремя толкал её под бок.       — Они будто испытывают тебя, — как-то раз сказал он ей шёпотом, пока Слизнорт читал лекцию, — зачем только... неясно: чтобы ты не страдала безделием или узнать истинный потенциал.       По ночам, когда Жасмин оставалась одна, на подушке появлялась Бука.       "Ты делаешь правильно, — звучал в её голове мысленный голос. — Они ищут трещины в твоей маске. Не дай им найти. Учись, как все. Ошибайся, как все. Злись и плачь, как все. Но не позволяй им сломать тебя полностью".       И Жасмин училась. Это было мучительно — притворяться слабой, когда внутри бушевала сила, которую всё сложнее было держать под контролем.       Так прошло несколько недель. Наступил канун Хэллоуина. В замке царила праздничная атмосфера — летучие мыши из чёрного бархата порхали под потолком, тыквы-светильники подмигивали оранжевыми огнями, а из Большого зала доносился пряный аромат тыквенного пирога.       Преподаватели, поглощенные подготовкой к празднику, слегка ослабили свой интерес к Жасмин. Вечером, уставшая, но обрадованная приближением праздника, девушка вернулась в гостиную. Комната была украшена гирляндами из сухих листьев и светящимися паутинками. Несколько студентов что-то оживленно обсуждали, но при её появлении разговоры стихли. Жас прошла к своему привычному креслу у окна, но два первокурсника, сидевшие там, поспешно встали и отошли, бросив на нее испуганные взгляды.       Жасмин попыталась заговорить с одной из сокурсниц, Мэйси, с которой раньше иногда готовила домашние задания.       — Привет, Мэйс, видела новые украшения? Довольно жутко, правда? Эти паутины выглядят так реалистично.       Девушка отвернулась, делая вид, что не слышит, и заговорила с подругой о планах на вечер. Другая, Сьюзен, пробормотала что-то невнятное про «нужно помочь с тыквами» и поспешила прочь из общей комнаты.       Жасмин почувствовала, как по щекам разливается жар. Она стояла посреди оживлённой комнаты, чувствуя себя изгоем. Отчаяние и обида, копившиеся неделями, начали подступать комом к горлу. Она потянулась к кружке с чаем, которую принесла из кухни, но рука дрогнула. От резкого движения посуда выскользнула из пальцев и полетела на пол, прямо на изысканную шёлковую шаль, которую одна из студенток-старшекурсниц только что сняла и положила на соседний столик.       В тот же миг, когда фарфор коснулся тонкой ткани, Жасмин, не в силах сдержать всплеск отчаяния и страха, инстинктивно рванула к ней магией, пытаясь остановить падение. Но её неделями блокированная, неконтролируемая сила отреагировала не так, как должна была.       Жасмин пыталась мягко подхватить шаль, но из её пальцев вырвалась короткая ядовито-зелёная искра. Она шипя коснулась шёлка, и на изысканной ткани тут же появился чёрный, обугленный след, расползающийся по узору словно язва. В воздухе запахло палёным.       В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Владелица шали, семикурсница Пенелопа, вскрикнула, в ужасе глядя на свою испорченную вещь.       Тут из спальни вышла Аннет О'Райн. Увидев происходящее, она медленно подошла ближе и встала напротив Жас, её каблуки отстукивали дробь по каменному полу.       — О, смотрите-ка, — её голос прозвучал настолько громко и ясно, что, казалось, заставил содрогнуться даже стены. — Наша героиня решила добавить немного... хэллоуинского настроения. Жгучую актуальность, так сказать.       — Аннет, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще сказала Жасмин, глядя на почерневшую шаль. — Я не хотела... Я попробую исправить...       — О, «пожалуйста»! — передразнила её Аннет. — «Не хотела»! Знаешь, я сначала думала, что ты просто неудачница, неловкая, невезучая. Потом решила, что ты отчаянно ищешь внимания любыми способами. Но теперь... теперь я наконец всё поняла.       Она обвела взглядом всех собравшихся на шум замерших студентов.       — Ты — катастрофа, Жасмин Ванс. Ходячее, дышащее несчастье. Ты входишь в комнату, и баллы тают как лёд на раскалённой сковороде. Я удивляюсь, что наша башня до сих пор стоит, а мы все ходим на своих ногах.       Слова били точно в цель, каждая фраза — как удар хлыста, обнажая все её страхи и сомнения. Жасмин чувствовала, как сжимается горло, а перед глазами встаёт пелена.       — Может, тебе стоит носить предупреждающую табличку? — продолжала Аннет. — «Опасно: зона магического бедствия». Или мы все должны молиться, чтобы твоё следующее «не хотела» не пришлось на чью-нибудь жизнь?       Это было уже слишком. Жасмин больше не могла ни дышать, ни думать. Слишком много эмоций, слишком много людей, слишком много нитей... Она резко развернулась и, не видя ничего перед собой, бросилась к выходу из гостиной.       Жасмин выскочила в холодный коридор и побежала, не разбирая пути, пока не оказалась в самом дальнем и тёмном крыле замка, где в глубокой нише стояла запылённая статуя забытого волшебника. Там она рухнула на каменный пол, обхватив колени руками, и дала волю слезам. Впервые за всё это время она позволила себе плакать навзрыд, не сдерживаясь, не пытаясь быть сильной.       Слёзы текли по лицу Жасмин и падали, смешиваясь с пылью на холодном каменном полу. Она слышала, как где-то вдали бьют часы, возвещая о комендантском часе, но ей было всё равно. Весь мир сузился до этого тёмного угла и боли, что разрывала её изнутри. Она сжала кулаки, чувствуя, как серебристые отметины на коже пульсируют в такт её бешеному сердцебиению.       — Почему? Почему всё всегда идёт наперекосяк? Я просто хотела... Что я вообще хотела?       Внезапно где-то рядом послышался осторожный шорох. Она вздрогнула и подняла голову, ожидая увидеть Филча или, что хуже, одного из преподавателей. В проёме ниши стоял Бертрам Обри. В руках он держал знакомый сверток, а на его лице застыло выражение тревоги и сочувствия.       — Я ждал тебя у гостиной, — тихо сказал он. — Ты пронеслась мимо как ураган. Пришлось идти по следу из слёз и разбитых сердец. Шутка, — тут же поправился он, видя, как она снова готова расплакаться. — На самом деле, Ксено шепнул, в каком направлении ты умчалась.       Берт осторожно присел рядом на корточки, не касаясь её.       — Держи, — Обри протянул ей свёрток. Оттуда пахло орехами, ванилью и чем-то сладким. — Бабушкины орешки с варёной сгущёнкой. Она называет их «липкие объятия для души». Говорит, что они лечат всё, кроме сломанных костей и неразделённой любви. Ну, с костями надо к Помфри, а с любовью... — он вздохнул, — бабушка говорит, что для этого нужно отдельное, особо липкое зелье, но его рецепт утерян.       Жасмин молча взяла свёрток. Её плечи всё ещё вздрагивали от рыданий. Она развернула бумагу и увидела прилипшие друг к другу ореховые комочки, залитые тёмно-золотистой тягучей массой.       — Я... я не хотела, — прошептала она, сжимая свёрток в руках так, что сладкая масса проступила сквозь бумагу. — Я никогда не хочу ничего портить. Ни вещей, ни... ни отношений. Всё просто... происходит. Само.       — Я знаю, — просто сказал Бертрам, — все знают. Ну, кроме, возможно, Аннет. Но у неё, кажется, вместо сердца счётчик очков, — и задумчиво добавил: — И встроенный детектор чужих промахов.       Берт помолчал, давая Жас успокоиться. Где-то вдали скрипнула дверь, и они оба замерли, но шаги прошли мимо.       — Знаешь, — начал он снова, глядя куда-то в темноту коридора, — иногда мне кажется, что ты как будто... ищешь здесь чего-то. Чего-то очень важного. Но не находишь. И от этого становишься... хрупкой. Как будто идёшь по тонкому льду и боишься провалиться.       Жасмин сглотнула ком в горле. Ей вдруг отчаянно захотелось кому-то рассказать. Не всю правду, нет, но ту боль, что грызла её изнутри, ту пустоту.       — Ты... ты когда-нибудь чувствовал, что есть кто-то... очень близкий, — начала она осторожно, глядя на свои колени, — но ты не можешь до него дотронуться? Не потому что не хочешь. А потому что... потому что между вами стоит стекло. Прозрачное, невидимое, но прочное.       Она обхватила колени руками, пряча лицо.       — И ты видишь этого человека каждый день. Он... она... смеётся, говорит, живёт своей жизнью. А ты стоишь по ту сторону стекла. И знаешь, что, если попытаешься постучать, если попытаешься что-то сказать... стекло может треснуть. И тогда... тогда всё разобьется. Вся его... её жизнь. Все воспоминания.       Она замолчала, снова давясь слезами.       — А я останусь одна. На своей стороне стекла. Со своими... ошибками, со своей способностью всё разрушать. И иногда мне кажется, что так будет всегда. Что я обречена всех только отталкивать и разрушать всё, к чему прикасаюсь. Даже не прикасаясь, просто... существуя рядом.       Бертрам слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, Обри глубоко вздохнул. Он не спрашивал, кто этот человек, о каком стекле речь, а лишь сидел рядом и слушал.       — Жас, — сказал наконец Берт, и его голос был удивительно мягким, — если нельзя подойти... если это стекло, как ты говоришь... может, можно просто... смотреть? Знаешь, как наблюдают за чем-то очень красивым и хрупким, как за морозным узором на окне. Ты не можешь его потрогать, не разрушив, но ты можешь любоваться им. Радоваться, что оно есть, создаёт такую красоту. Иногда... иногда просто знать, что этот человек есть, что он счастлив, что он живёт своей жизнью... разве это уже не многое?       Бертрам встал и протянул ей руку.       — А сейчас давай выберемся отсюда. Здесь пахнет грустью и плесенью. И, — он сморщил нос, — намёками на призрака, который, кажется, давно не мылся. Я знаю одно место.       Обри привёл Жас на маленький заброшенный балкончик в Северной башне. Отсюда открывался вид на тёмный массив Запретного леса, окутанного ночным туманом. Луна вырывала из тьмы верхушки деревьев, и картина была одновременно жуткой и завораживающей.       Они устроились на холодном каменном парапете, свесив ноги в темноту. Бертрам снова развернул свой свёрток.       Жасмин, всё ещё всхлипывая, взяла липкий шарик. На вкус он был приторно-сладким, ореховым и на удивление... утешительным. Сладость разливалась по горлу, словно согревая изнутри.       — Спасибо, Берт, — прошептала она, — за то, что никогда не проходишь мимо и... выслушаешь.       — Пустяки, — он махнул рукой, откусывая от своего комочка. — Я...       Берт внезапно замолчал, уставившись в сторону Запретного леса. Его глаза расширились, а рука с половинкой орешка замерла в воздухе.       — Жас, — тихо, почти беззвучно сказал он, — ты видишь то, что вижу я?       Она последовала за его взглядом. На опушке леса в лунном свете медленно двигались две фигуры. Огромный, почти нереальных размеров чёрный пёс, чья шерсть сливалась с ночью, и величественный олень с ветвистыми рогами, который казался светящимся в темноте. Они шли рядом, как старые спутники, их движения были удивительно синхронными, почти ритуальными.       — Это... невозможно, — пробормотал Бертрам, наконец доедая свой орешек. — Грим и олень... они же по определению не должны... Я читал, они...       — Давай подойдём ближе! — воскликнула Жасмин, её горе и отчаяние мгновенно сменились жгучим любопытством. Её внутренняя магия, стоило новой искорке интереса зажечься в груди, как по волшебству утихомирилась.       — Жас, нет, — Бертрам потянул её за рукав, — уже пробил отбой, это же чистое самоубийство! Нас либо съедят, либо проклянут, либо назначат отработки.       — Но посмотри на них! — она не отводила взгляда от странной пары, которая уже скрывалась в глубине деревьев. — Они же не просто животные! Чувствуешь? Они... другие. Давай хотя бы посмотрим, куда они направляются? Может, они будут проводить какой-то обряд или...       — Или соберутся сожрать нас, как тех несчастных кроликов, что слишком близко подобрались к лесу, — парировал Бертрам, но в его голосе уже слышалась неуверенность. Он видел азарт в её глазах впервые за долгие недели, видел, как тень отчаяния отступает.       — Только посмотрим, обещаю! Совсем чуть-чуть! Только до опушки! Умоляю, Берт...       Он застонал, глядя то на неё, то на скрывшихся в чаще животных, то на свой почти пустой свёрток со сладостями.       — Чёрт возьми, бабушкино зелье удачи, — пробормотал Обри. — Оно всегда работает слишком хорошо в самых неподходящих моментах. — Берт тяжело вздохнул, сдаваясь. — Ладно. Но только до опушки, ни шага дальше! Договорились?       — Договорились! — Жасмин уже спрыгнула с парапета, её глаза азартом горели в темноте.       Выскользнув наружу, они оказались в объятиях холодной октябрьской ночи. Воздух был свежим и влажным, пахло прелыми листьями. Запретный лес стоял перед ними тёмной, непроницаемой стеной.       — Вон там, — прошептала Жасмин, указывая на место, где они видели животных. — Они шли вдоль опушки.       Ребята двинулись вперёд, пригнувшись, стараясь оставаться в тени замковых стен. Трава под ногами была мокрой от росы и хрустела первым инеем. Когда они достигли того места, где должны были быть грим и олень, там никого не было.       — Пропали, — разочарованно выдохнул Бертрам, с облегчением оглядываясь. — Ну и ладно. Давай назад, пока...       — Смотри, — перебила его Жасмин, опускаясь на колени. На влажной земле чётко виднелись два ряда следов. Огромные, похожие на волчьи отпечатки лап и более изящные двойные следы копыт. — Они были здесь!       Она тронула пальцем один из следов, и странное ощущение — не холод, а скорее лёгкое, щекочущее покалывание — пробежало по коже. Её собственная, уснувшая было магия снова шевельнулась, словно почуяв человеческую энергию.       — Жас, может, хватит? — Бертрам нервно озирался на темнеющий лес. — Следы ведут в сторону леса, а туда нам нельзя. Ты же помнишь, что сказал Ксено?       Но Жасмин уже не слушала. Она пошла по следам, а Бертрам, поколебавшись, с тяжелым вздохом поплелся за ней.       Следы вели их вдоль самой кромки леса, то появляясь, то исчезая на каменистых участках. Вдруг они оборвались.       Прямо перед ними, на границе, росла та самая Гремучая Ива, о которой ходили легенды. Её ветви, обычно свисающие неподвижно, сейчас слегка шевелились, словно предупреждая держаться подальше. Цепочка следов вела прямо к её корням и там обрывалась, будто животные растворились в воздухе.       — Ну вот, — с плохо скрытым облегчением сказал Бертрам. — Волшебство, телепортация, или они просто призраки. В любом случае, пора обратно.       Жасмин с разочарованием смотрела на неподвижное теперь дерево. Она чувствовала, что была так близко к разгадке, и вот — тупик.       — Ладно, — сдалась Жас, чувствуя, как возбуждение сменяется усталостью. — Пошли.       Они повернули обратно к замку, но направились не прямой дорогой, а через внутренний дворик, который в это время суток обычно был пуст. И тут же пожалели об этом.       Из-за угла доносились приглушённые всхлипывания и противный, очень знакомый Жасмин смех. Они замерли, а затем девушка осторожно заглянула за выступ стены.       В глухом, плохо освещённом углу двора столпились трое слизеринцев. Эйвери, Мальсибер и её старый знакомый, Розье. За их широкими спинами можно было разглядеть, что на полу валялось чьё-то тело, бившееся в конвульсиях. Приглядевшись, можно было распознать в нем девочку, ещё совсем ребёнка, по виду первокурсницу с Пуффендуя, на которую Розье, в очередной раз ухмыляясь, наводил свою палочку.       — Ну, давай, грязнокровка, — шипел он, — теперь «Империо»! Попрыгаешь для нас? «Таранталлегра»!       Жасмин почувствовала, как по спине пробежали мурашки, не только от гнева. Она снова их увидела. Тени. Те самые, бледные, струящиеся сгустки тьмы. Они вились вокруг слизеринцев как змеи, цепляясь за их плечи, шепча что-то невнятное. Но на этот раз Жасмин была слишком взволнована, чтобы придать этому значение. Её сердце бешено колотилось, когда она глядела на перепуганное личико девочки, в глазах которой постепенно подавлялась воля.       — Хватит! — крикнула Жас, выходя из укрытия. Голос её прозвучал громко и властно, заставляя слизеринцев вздрогнуть и обернуться.       Бертрам, побледнев как полотно, но не отступая, вышел следом, сжимая свою палочку.       — О, смотрите-ка, — Розье медленно повернулся к ним, его ухмылка стала ещё шире, — куда же без нашей знакомой грязнокровой выскочки, давненько ты не появлялась. Теперь будешь постоянно прерывать наше веселье?       — Не находишь странным веселиться с криками первокурсниц? — язвительно произнесла Жасмин, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода, исходящего от теней. — Быстро же ты деградируешь, Розье. Говорят, что слабоумие и сумасшествие является следствием брака между близкими родственниками.       — Всё равно это лучше, чем вонять отходами магглов. — Было видно, что точка кипения слизеринца уже близка. — Знаешь, Ванс, ты сама напрашиваешься. Инсендио!       Всё произошло очень быстро. Бертрам метнул Петрификус в Мальсибера, но его заклинание было слабым, неуверенным. Слизеринец легко отразил его и, не сходя с места, послал в ответ оглушающее заклинание. Бертрам с тихим стоном рухнул на камни, его палочка откатилась в сторону.       — Берт! — закричала Жасмин, не ожидавшая, что его защита так слаба.       Это мгновение стоило девушке очень дорого. Сдерживая двух слизеринцев, она не заметила Инкарцео, пущенное из третьей палочки. Жас попыталась невербально нейтрализовать его, но магию словно сковало. Девушка буквально силой заставляла себя творить волшебство. Жесткие верёвки опутали её, сдавили грудь. Жас изо всех сил пыталась разорвать их, но магия, обычно бушующий океан, сейчас была жалким ручейком, едва сочащимся сквозь пальцы.       В этот момент первокурсница, воспользовавшись суматохой, рванула с места и пулей умчалась прочь по коридору, её испуганные всхлипы быстро затихли вдали.       — Свинка сбежала, — равнодушно констатировал Мальсибер.       — Ничего. Мы нашли куда более интересное развлечение. — Глаза Розье блестели холодным торжеством.       Он медленно подошёл к скованной Жасмин. Слизеринцы, видя её полную беспомощность, перешли от магии к чему-то более примитивному и унизительному.       — Слабачка! Что можно ожидать от грязнокровки. Твоя прошлая победа была нелепой случайностью, — крикнул Эйвери, толкая её в плечо. Жас отлетела к стене, больно ударившись головой. — Где твоя сила теперь? Кончилась?       — Может, она и не вся кончилась, — сказал Мальсибер с неприятной ухмылкой. — Давай проверим. Лакорпус!       Из кончика его палочки вырвалась струя чёрной липкой жидкости. Она облепила лицо и волосы Жасмин, заткнув ей рот и склеив ресницы. Она попыталась стереть её, но руки были скованы магическими путами. Девушка могла только издавать заглушённые, беспомощные звуки, задыхаясь от отвратительной горькой жижи.       Розье подошёл вплотную. Его глаза блестели жестоким удовольствием.       — Знаешь, Ванс, — произнёс он тихо, так чтобы слышала только девушка, — ты всегда ходила тут с видом королевы, мнила себя особенной. А на деле... ты просто ошибка природы. Пустое место.       Он не стал применять заклинание, просто ударил кулаком в живот. Боль, острая и тошнотворная, пронзила её. Жас согнулась, пытаясь вдохнуть, но липкая масса в горле и носу не давала.       — Это за все прошлые разы, — сказал Эйвери, пиная её по ноге.       Розье на этом не остановился. Его лицо вытянулось в строгой маске.       — А это, Ванс, — его голос прозвучал металлически-чётко, — за твоё наглое вмешательство в дела, которые тебя не касаются. За то, что ты есть. Круцио!       Боль. Не острая, а разрывающая, разлагающая, прожигающая каждую нервную клетку. Тело скрутило в немом крике, она билась в тихих конвульсиях, не в силах даже закричать. Тени вокруг ликовали, сгущаясь и становясь почти осязаемыми от этого пира агонии. Это длилось вечность, но на деле — несколько секунд.       Когда заклинание отпустило её, она лежала, беспомощно всхлипывая, вся в грязи, боли и собственном унижении. Ванс не знала, сколько это продолжалось, она только молилась, чтобы это поскорее закончилось, чтобы потерять сознание, чтобы случилось чудо...       И чудо случилось.       — Вы тут долго собираетесь торчать? — раздался резкий низкий голос из темноты.       Удары, обрушавшиеся на неё, прекратились. Розье выпрямился и всмотрелся в темноту коридора.       В конце прохода стоял Северус Снейп. Он был один. Его чёрные волосы жирными прядями обрамляли бледное лицо. Руки были скрещены на груди, а выражение лица — откровенно скучающее.       — Розье, — произнёс Снейп, растягивая слова. — Малфой ждёт, собрание начнётся через несколько минут, а вы тут... развлекаетесь. — Его взгляд скользнул по связанной Жасмин, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое и нечитаемое — не сочувствие, а скорее презрительное раздражение. — Не думал, что ваши вкусы столь... незамысловаты.       Розье, оправившись от неожиданности, нахмурился.       — Какое твоё дело, Снейп? Иди к Малфою. Мы... заняты.       — Очевидно, — Снейп фыркнул. — Но Малфой не любит ждать. Его настроение уже не на высоте после того, как Лорд посетовал на повышенную популяризацию маглорождённых, особенно после издания декрета об их защите. Он горит желанием найти кого-нибудь, на ком можно сорвать злость. И если вы предпочтёте этому... — он снова кивнул в сторону Жасмин, — то, полагаю, он будет крайне недоволен.       Розье колебался. Авторитет Малфоя был неоспорим.       — Ладно, — буркнул он наконец. — Идём. — Он бросил на Жас последний злобный взгляд. — Повезло тебе. В следующий раз не отделаешься.       Слизеринцы, ворча, потянулись за Снейпом, который уже развернулся и уходил. Розье на прощание пнул лежащего без сознания Бертрама и скрылся в темноте.       Жасмин лежала, дрожа от унижения и дикого облегчения.       Снейп стоял над ней, его лицо не выражало эмоций. Он молча взмахнул палочкой.       — Фрикассус.       Верёвки и жижа с лица исчезли. Она рухнула на камень, судорожно глотая воздух.       — Успокойся, Ванс, — его голос прозвучал устало. — Твои всхлипы привлекут Филча. Или, что хуже, кого-нибудь из профессорского состава.       Она попыталась что-то сказать, но смогла лишь издать хриплый звук.       — Не трать силы, — отрезал он, — сохрани их, чтобы добраться до Больничного крыла.       Затем он сбросил с себя свою мантию и накинул ей на плечи, грубо запахнув полы.       — Встань.       — Ты... почему? — прошептала она, с трудом вытирая лицо.       Снейп отвёл взгляд.       — Мне не нужны проблемы с Дамблдором или с кем-то из преподавателей. Или, что еще хуже, объяснения с твоими... друзьями. — Он явно имел в виду гриффиндорцев.       — Они... использовали... Круциатус, — выдохнула Жасмин, чувствуя, как новая дрожь пробегает по телу.       На лице Снейпа мелькнула тень мрачного понимания.       — И ты полезла на них одна? С Обри? — В его голосе послышалась легкая издёвка. — Поттер, по крайней мере, берёт с собой свою свиту.       — Девочка... первокурсница... — прошептала Жасмин. — Она убежала.       — Какая похвальная жертвенность, — произнёс он сухо. — Надеюсь, она оценит твои страдания. Встань уже.       Опираясь на стену, Жас с трудом поднялась. Её тело болело, голова кружилась.       — Снейп... — начала она хрипло.       — Не благодари, — резко оборвал он. — Я ничего не сделал для тебя. Малфой и правда ждёт. Я просто... предпочёл более насущное дело. Теперь иди. И, если у тебя есть хоть капля ума, ты забудешь о том, чтобы кому-либо рассказывать об этом. Никто не поверит слову такой, как ты, против слова слизеринца. Особенно Розье.       — А ты? — тихо спросила она. — Ты же видел...       Он резко повернулся к ней, и его чёрные глаза впервые за вечер вспыхнули настоящим, ничем не прикрытым раздражением.       — Я видел, что ты ввязалась в драку и проиграла. Я видел, что тебя сковали и испачкали. Всё. Остальное — твои фантазии. Понятно?       Он не дал ей ответить, его взгляд упал на всё ещё лежащего Бертрама.       — И своего толстого приятеля забери с собой. Прежде чем Филч наткнётся на него и решит, что это новая садовая скульптура. Эннервейто.       Бертрам слабо застонал. Снейп фыркнул:       — Теперь можете идти. И постарайтесь больше не совать свои носы туда, где им не место. Ваши геройские порывы начинают надоедать.       С этими словами он растворился в тени коридора, оставив Жасмин одну с приходящим в себя Бертрамом, в его мантии, всё ещё хранящей запах зелий и старого пергамента. Опираясь на стену, она подползла к Берту и, с трудом перевернув его на спину, потрясла за плечо.       — Берт? Проснись.       Тот застонал и приоткрыл глаза.       — Жас?.. Что... что случилось? Где они?       — Ничего, — прошептала она, помогая ему подняться. Её голос дрожал, но она пыталась его контролировать. — Ушли. Как ты?       Голос Жасмин дрожал от напряжения, пока они, спотыкаясь, пробирались по темным коридорам. Жас чувствовала, как он опирается на нее всей тяжестью, и сердце ее сжималось от вины.       — Ничего, Жас, — хрипел Берт, спотыкаясь о собственную тень, но его рука на ее плече была удивительно твердой и надежной. — Главное — ты жива. А я... — Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и в его глазах, несмотря на боль, вспыхнула знакомая ей упрямая искорка. — Я как пуффендуец, кости толстые, быстро восстанавливаюсь.       В его голосе слышалась не просто бравада, а непоколебимая решимость, которая заставила Жасмин искоса удивленно взглянуть на него. Это был не тот неуклюжий, вечно напуганный мальчик, каким он казался при их первой встрече. Перед ней был человек, в твердости слов которого сквозь боль угадывался настоящий воин, а не просто добродушный толстяк.       На повороте, ведущем в восточное крыло, им встретились по дороге двое старшекурсников-слизеринцев — Треверс и Уилкс. Они о чем-то оживленно беседовали, низко склонив головы, и обрывки фраз долетели до Жасмин еще до того, как они были замечены: «...Лорд сказал, собрание будет решающим... новые клятвы...», «...сила требует жертв... очищение через огонь... скоро мы покажем этим вырожденцам их место...»       Увидев их, Треворс скривился в брезгливой ухмылке, прерывая свой шепот.       — Ну и картина, — прошипел он, окидывая их уничижительным взглядом с ног до головы. — Грязнокровка и ее личный телохранитель. Ищете, где бы проветриться, ваша вонючая кровь смердит за километр.       Бертрам, не раздумывая, шагнул вперед, прикрывая Жасмин собой. Его движение было резким и уверенным, без малейшей тени привычной нерешительности.       — Пропустите нас. Мы идем в Больничное крыло.       Уилкс фыркнул, но в его глазах мелькнуло лёгкое удивление от такой наглости со стороны пуффендуйца.       — Слушай его! Вырядился в рыцаря на потеху своей грязнокровной даме сердца, а сам трясётся от слабости. Думаешь, она тебя за это полюбит, толстяк? — Он язвительно ухмыльнулся, ожидая увидеть страх или смущение.       Но Бертрам не дрогнул. Его взгляд стал холодным и острым.       — Ещё одно слово о ней, и тебе придется искать себе челюсть по всему коридору, — тихо, но очень чётко произнёс он.       Жасмин замерла, поражённая этой переменой. Это был не тот Бертрам, который краснел и запинался при разговоре. Это был кто-то другой. Кто-то опасный.       Треворс с насмешкой поднял палочку.       — О, хочешь помериться силами, жирный? Давай, покажи, на что способен защитник ублюдков.       Жасмин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она попыталась сконцентрироваться, ощутить внутри себя знакомый прилив силы, но наткнулась лишь на ледяную, мертвую пустоту. Ее магия, всегда бурлящая где-то под кожей, молчала. Она была абсолютно беззащитна.       В этот момент из темноты, словно из самой тени, появился Ксенофилиус. Лавгуд возник бесшумно настолько, что нелепый халат, на этот раз украшенный перьями, даже не шелохнулся. Его лицо было непривычно бледным и сосредоточенным, а в руках он сжимал свой причудливый амулет из ракушек и блестящих камешков, который слабо пульсировал тревожным тусклым светом.       — А вы, достопочтенные джентльмены, не видели, куда умчалось стадо сумасшедших пикси, утащивших мою коллекцию флоббер-червей? Я как раз хотел поделиться ею с гигантским кальмаром, говорят, в последнее время ему сократили количество прикормки.       Треверс и Уилкс переглянулись, ошарашенные и сбитые с толку его внезапным появлением. Этой секунды интеллектуального ступора хватило, чтобы Ксенофилиус решительно взял Жасмин и Бертрама под руки и провёл их мимо растерянных слизеринцев, даже не удостоив тех больше взглядом.       — Спасибо, Ксено, — прошептала Жасмин, когда они отошли на безопасное расстояние и свернули за угол. Её колени всё ещё подкашивались от нервного напряжения и осознания своей беспомощности. — Откуда ты взялся?       — Нити, Жас, — тихо ответил он, не отпуская её руку и нервно поглаживая свой амулет, который постепенно переставал светиться. — Сегодня... сегодня они не просто вибрировали — они рвались, как струны на расстроенной арфе. Твоя магия почти погасла. Я никогда не наблюдал такого, особенно с тобой. Что случилось? Что они с тобой сделали?       В Больничном крыле, после того как ворчащая мадам Помфри обработала их раны, прописала Бертраму укрепляющее зелье и оставила на попечение друг друга с строгим наказом «не сходить с коек до утра», друзья устроились на соседних местах. Воздух был наполнен терпкими запахами зелий и антисептиков, а тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине и тяжёлое, но ровное дыхание Бертрама.       Жасмин лежала, уставившись в закопчённый потолок, не в силах уснуть. В ушах до сих пор стоял свист рассекающего воздух заклинания и злобный шёпот слизеринцев.       — Они говорили о каком-то Лорде, — тихо начала она, ломая тягостное молчание. Ее голос прозвучал неожиданно громко в тихой палате. — Собирают сторонников. Говорят... о чистке. Что магглорожденные — угроза для магической крови.       Бертрам, лежавший на спине с рукой на лбу, мрачно смотрел в темноту.       — Моя бабушка — маггл, — сказал он неожиданно твердо, без тени стыда или неловкости. — Самая добрая и мудрая женщина, которую я знаю. Она выращивает розы у себя в саду в Девоне и свято верит, что все проблемы в мире можно решить, если вовремя предложить человеку чашку горячего чая с имбирным печеньем. — Он сжал кулак своей здоровой руки. — Они не смеют говорить, что такие, как она, — угроза, что она — «нечистая». Я... — его голос дрогнул, но не от страха, а от ярости, — я боюсь за нее. За всю свою семью. Мама, папа... они не поймут, если за ними придут. Они даже палочки в руках держать не умеют.       Жасмин перевела взгляд на него и глубоко восхитилась. Его храбрость в коридоре была не импульсивной вспышкой, а следствием этой внутренней силы, рожденной любовью и ответственностью.       — А Дамблдор? — спросила она, обращаясь к Ксено, который сидел, скрестив ноги, на соседней койке и что-то чертил пальцем на шершавой поверхности одеяла. — Почему он позволяет этому происходить? Он же все видит и знает. Почему не остановит это?       Ксенофилиус задумчиво покрутил в руках свой амулет, который теперь был просто безжизненным куском дерева и камней.       — Дамблдор... — Лавгуд произнес это имя с непривычной осторожностью, его пальцы нервно теребили бахрому одеяла. — Он не тот добрый дедушка с конфетами, каким кажется. Представь садовника, Жас. Одержимого садовника, который видит будущий сад целиком — каждую ветку, каждый бутон. А мы для него... растения. Одни он лелеет, другие подрезает, а третьи... — Ксено посмотрел на Жасмин, и в его глазах не было ни капли обычного безумия, только усталая, выстраданная ясность, — третьи он вырывает с корнем, если они портят гармонию его замысла. На всех у него есть планы. Даже на тех, кого он якобы защищает.       Жасмин приподнялась на локте, изучая лицо друга.       — Откуда ты это знаешь? Что заставило тебя сделать такой вывод?       Ксенофилиус тяжело вздохнул, его взгляд стал непрозрачным, устремленным в какую-то точку за стенами Больничного крыла.       — Голоса, — прошептал он. — И сны. Не сны даже, а... обрывки. Как будто кто-то рвет полотно реальности на клочки и подсовывает их мне.       Он замолчал, собираясь с мыслями, его дыхание стало неровным.       — Иногда это просто туман — цвета, запахи, смутное беспокойство. А иногда... — он сглотнул, и Жасмин увидела, как дрожит его рука, — иногда это настолько ярко, что просыпаешься с криком. Я видел, как пламя пожирает колыбель с совиными перьями. Слышал, как старый фонтан на площади рыдает стеклянными слезами. А в прошлом месяце... — он закрыл глаза, — я неделю не мог есть. Все время чувствовал во рту вкус пепла и медной проволоки. И знал — это чья-то смерть. Чья-то очень важная смерть.       Ксенофилиус резко провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение.       — И сквозь этот хаос я всегда вижу его. Дамблдора. Он стоит посреди всех этих обрывков и сортирует их. Одни клочки откладывает в сторону, другие сжигает в пламени феникса и смотрит на меня иногда. Не на спящего меня, а на того, кто видит. Смотрит и улыбается этой своей ужасной, всепонимающей улыбкой. Как будто говорит: "Ты видишь осколки, мальчик. А я вижу целое зеркало".       В тишине Больничного крыла, в слабом свете ночных светильников трое друзей сидели и лежали, ощущая невидимые, но прочные нити, связывающие их воедино. Они были такими разными — ранимая душа с неконтролируемой, опасной силой; храброе, преданное сердце, скрывающееся под маской добродушного увальня; и ясновидящий, травмированный ум, притворяющийся безобидным чудаком, чтобы не разлететься на осколки от давления реальности. В этой тишине, в этой общей уязвимости они чувствовали свою настоящую силу — силу дружбы, которая была крепче любых заклятий.       Когда Бертрама и Ксено на следующий день выписали, те ушли, пообещав каждый день навещать Жасмин с первыми лучами солнца и, конечно, с провизией от бабушки Бертрама. В палате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Жас прикрыла глаза, но сон не шел. Перед ее внутренним взором проносились обрывки недавних событий: перекошенное от злобы лицо Розье, леденящая боль «Круцио», беспомощность, когда ее магия внезапно иссякла, и загадочные тени, вившиеся вокруг их мучителей.       На подушке рядом с ее головой бесшумно, без вспышки света материализовалась Бука. Ее пушистая шерстка была взъерошена, а крошечные глаза-бусинки светились в полумраке серьезным, почти суровым светом.       — Ты осталась жива и цела. Пока что, — прозвучал в голове Жасмин мысленный голос Лори, но без привычной строгости, скорее с оттенком усталой констатации факта. — Хотя и едва.       — Почему, Лори? — тут же выпалила Жасмин, приподнимаясь и захлебываясь от количества вопросов. — Почему моя магия не сработала? Я пыталась защититься, но внутри была пустота! И эти тени... почему они вились вокруг них? Они что, на их стороне? Они служат им?       — Нет, детка, — мысленный вздох Буки прозвучал устало и глубоко. — Все с точностью до наоборот. Те слизеринцы, эти юные негодяи, причиняли боль невинному ребенку. Целенаправленно, с наслаждением. Подобное деяние — это вопиющее преступление против самой природы жизни, против фундаментальных законов бытия. Предел... он не может стерпеть такого надругательства. Тени — эти потерянные, страдающие души — они тянутся к жестокости, к нарушению и хотят поглотить его в себя как можно больше.       Жасмин слушала, затаив дыхание, осознавая ужасающую и в то же время величественную механику мироздания.       — А твоя магия, — продолжила Бука, — будучи Серой, по своей изначальной природе должна была подчинить их себе. Ты, сама того не понимая, инстинктивно попыталась использовать их, чтобы остановить слизеринцев. Но тени не предназначены для этого. Их вообще не должно здесь быть, они появляются, когда происходит грубое нарушение Порядка. Произошел конфликт команд, внутренняя борьба. Вся их энергия, все их существо ушло на преодоление твоего принуждения, на борьбу с твоей волей. Именно поэтому твоя магия не сработала — она ушла не в заклинание, а на преодоление их сопротивления.       Жасмин сглотнула, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.       — Научи меня, Лори. Научи управлять ими. По-настоящему. Не просто призывать случайно, когда я напугана, а заставлять их вернуть на свое место, в Предел.       Бука покачала головой, и в ее мысленном голосе прозвучала непреклонность, граничащая с печалью.       — Этому нельзя научиться здесь, в этом мире плотных форм и ясных границ. Теории и слов здесь недостаточно. Для этого тебе нужно побывать в самом сердце Предела. Узреть его бездну и его порядок. Прочувствовать его ритм каждой клеткой своего существа. Принять свое предназначение не на словах, а на уровне самой своей сути. Стать не просто носительницей силы, но ее сознательным проводником.       — И как мне это сделать? — прошептала Жасмин, сердце ее заколотилось от страха и предвкушения. — Войти туда? Я же живая.       — Единственный известный мне стабильный, вечный портал в Междомирье — это Арка Смерти, что скрыта в недрах Министерства магии, — без обиняков ответила Бука. — Но откуда нет возврата для живых... из нее может выйти только тот, кто душой и телом принадлежит двум мирам одновременно. И ты сейчас к этому не готова.       — Арка Смерти... — прошептала Жас, облизывая губы. — Я... я видела ее. В видении, совсем мельком, когда дотронулась до Сириуса Блэка в один из дней в коридоре.       Наступила короткая, но очень напряженная пауза. Бука замерла, ее маленькое тельце стало абсолютно неподвижным.       — Это... многое объясняет, — наконец прозвучал ее мысленный голос, и в нем впервые зазвучала откровенная тревога. — Время и пространство — это не линейные категории для Серой магии. Это податливые материи, подвластные тебе в потенциале. Ты способна ощущать временные линии, считывать точки бифуркации — те моменты, где будущее может раздвоиться, пойти по тому или иному пути. Возможно, в одном из возможных будущих... или, что еще страшнее, в одном из прошлых... Сириус Блэк был связан с Аркой таким фатальным образом, что это грозит нарушить хрупкий баланс между мирами. Будь с ним предельно осторожна. Он может быть ключом... или катастрофой.       Внезапно Жасмин вспомнила о Ксено, о его бледном, испуганном лице, когда он говорил о своих видениях.       — Лори, а Ксено... он говорит, что видит силуэты, тени грядущих дней. Что это? Это тоже Серая магия?       — Я давно наблюдаю за этим мальчиком, — голос Буки стал мягче, почти материнским. — У него невероятно чувствительная и... чистая, незамутненная злыми помыслами душа. Таких людей очень мало. Они подобны хрустальным призмам или идеально отполированным линзам — они пропускают через себя потоки магии, времени и информации, но сами не могут их фильтровать, не обладая для этого внутренним стержнем, волей. Это делает их невероятно уязвимыми. Видения, которые он получает, — это не дар, как у тебя, а побочный эффект его духовной проницательности, его «прозрачности». И да, — Бука печально вздохнула, — это способно свести его с ума по-настоящему. Его рассказы о вулах, нарглах и прочих фантастических существах... это, скорее всего, попытка его молодого, неокрепшего сознания облечь в понятную, сказочную форму те ужасающие, не поддающиеся логике образы и ощущения, которые он не в силах осмыслить. Таким, как он, живется в этом мире очень нелегко. Мир для них — слишком громкий, слишком яркий, слишком жестокий и слишком откровенный. Они видят его без прикрас, и это невыносимо.       Жасмин сжала кулаки под одеялом, чувствуя тяжелую, давящую ответственность не только за себя и свою непредсказуемую силу, но и за своих друзей.       После разговора с Букой что-то в девушке переломилось окончательно. Она поняла, что не может больше оставаться в неведении, зарывшись с головой в свои личные проблемы и страхи. Жас стала жадно, с почти болезненной одержимостью читать «Ежедневный пророк», который раньше игнорировала, считая скучным и предвзятым. Каждый день она пробиралась в читальный зал библиотеки, усаживалась в самом дальнем углу, заваленном фолиантами, и проводила часы за изучением статей о напряженной политической обстановке, о таинственных исчезновениях магглорожденных и ярых противников «политики чистоты крови», о все громче и увереннее звучащих речах некоего «Лорда Волдеморта» — имени, которое произносили шепотом и с опаской. Мир за стенами Хогвартса, который всегда казался ей прочным и незыблемым, представал в этих газетных столбцах хрупким, трещащим по швам и погружающимся во тьму. И Жасмин знала, что ей придется разобраться в этом мире, понять его законы, его угрозы и его слабые места, если она хочет хоть как-то защитить тех, кто стал ей по-настоящему дорог. Ее одиночество кончилось. Начиналась буря, и она должна была понять ее направление.       В один из дней, устроившись в своем любимом уединенном уголке, Жас разложила перед собой свежий номер «Пророка» и несколько исторических трудов о магических конфликтах прошлого. От непрерывного чтения и углубленного обучения, которое по милости Дамблдора снизошли устроить ей профессора, буквы расплывались перед глазами, а в ушах, поверх шелеста страниц, стояло эхо шумных коридоров.       Именно в этот момент, подняв взгляд от статьи о новом законе о регистрации магглорожденных, она увидела ее.       Лили Эванс сидела за большим дубовым столом в центре зала, окруженная подругами. Солнечный луч, пробивавшийся через высокое витражное окно, зажигал в ее рыжих волосах медные искры. Она о чем-то смеялась, беззаботно откинув голову, и этот смех — такой живой и легкий — болезненной иглой отозвался в сердце Жасмин. На фоне мрачных прогнозов и тревожных статей беззаботность сестры казалась одновременно ослепительной и нелепой.       Жас замерла, вцепившись пальцами в кожаную обложку старого тома. Лили что-то оживленно объясняла подругам, жестикулируя над раскрытым учебником по зельеварению. Она выглядела такой... нормальной, принадлежащей этому еще спокойному, старому миру. Горький коктейль из тоски, невысказанной любви и горечи подступил к горлу Жасмин.       Ее мучительные размышления, смешанные с только что прочитанными тревожными новостями, прервал стремительный вихрь в лице Джеймса Поттера. Он ворвался в пространство библиотеки с энергией урагана, едва не опрокинув на ходу стопку книг на краю стола. Его появление было таким неожиданным и жизнеутверждающим, что на мгновение показалось ирреальным.       — Эванс! — его голос звенел от возбуждения, а лицо сияло предвкушением. — Ты просто не представляешь, что я сейчас вытворил!       Лили закатила глаза с театральным раздражением, но Жасмин, привыкшая подмечать малейшие детали, уловила, как уголки ее губ дрогнули в сдержанной, почти невольной улыбке.       — Поттер, я занята, — произнесла она, стараясь придать голосу строгость. — Как, впрочем, и всегда, когда ты появляешься.       — Это займет всего секунду! Умоляю! — не унимался Джеймс. С лихорадочной поспешностью он вытащил свой учебник по зельеварению и взмахнул палочкой. — Смотри!       Книга на мгновение дернулась и превратилась в крупного, неуклюжего жука. Заклинание явно было сырым — у насекомого одна лапка была короче других, из-за чего оно беспомощно закачалось и тут же с глухим стуком снова обернулось книгой на полу.       — Видела? — пылко воскликнул Джеймс, подхватывая фолиант. — Превращение! Почти идеальное! Я не тупой балван, как ты сказала мне вчера, я учил трансфигурацию!       — Поттер, ты невыносим, — покачала головой Лили, но на этот раз улыбка пробилась сквозь её оборону. — И твой жук был кривым.       — Но ты заметила! — не сдавался он, его глаза блестели. — Заметила же!       Лили покачала головой, но в её взгляде, встретившемся с его сияющим, читалась странная смесь раздражения и зарождающейся симпатии.       Странное дело — наблюдая за этой сценой, Жасмин почувствовала не боль или ревность, а острое, щемящее облегчение. Её сестра, её Лили, была в безопасности. Она была счастлива здесь и сейчас, защищённая бурной, наивной опекой Джеймса Поттера и кругом верных подруг.       Её взгляд, на мгновение оторвавшись от сестры, случайно скользнул к входу в библиотеку. И там, в тени высокой каменной колонны, она увидела его. Северус Снейп стоял, прислонившись к стене, с раскрытой книгой в руках, но глаза его были прикованы не к тексту, а к фигуре Лили. Выражение его бледного лица было настолько открытым, полным такой безмолвной, трагической тоски и обожания, что это было почти физически больно видеть. Он тоже видел эту идиллию, для него она была так же недостижима, как и для Жасмин, только по иным причинам.       — Патруль эмоциональной нестабильности на вызове, — раздался у Жас за спиной спокойный, отточенный голос, пронизанный иронией, который ворвался в её размышления как струя ледяной воды. — Нарушитель под прикрытием: один суровый готический юноша. Объект обожания: одна рыжая гроза слизеринского сердца.       Жасмин вздрогнула и резко обернулась, отрываясь от созерцания чужой драмы. Перед ней, нарушая уединенность её уголка, стоял безупречно одетый юноша из Слизерина. Его осанка была безупречной, мантия сидела так, будто её только что сняли с манекена в самом дорогом магазине, а в глазах светился холодный, аналитический интерес, словно он изучал редкий и слегка неприятный экспонат. Вспомнив недавнюю встречу с его однокурсниками, Жасмин инстинктивно отступила на шаг.       — Оценка ситуации: шпионаж уровня «пожалуйста, заметь меня», — продолжил он, лёгким движением головы указывая в сторону Снейпа. — Вердикт: плачевно. Хотя наблюдение за чужими романтическими провалами — куда более безопасное занятие, чем, скажем, выжигание участков Запретного леса. Особенно для тех, чья магия имеет свойство... исчезать в самый неподходящий момент.       Слова о пропаже магии заставили Жасмин внутренне сжаться. Она молча смотрела на него, оценивая каждый мускул на лице. Слизеринцы уже продемонстрировали, на что способны.       — Вы ошибаетесь, — холодно ответила она. — И слежка за однокурсниками — довольно сомнительное занятие.       Молодой человек усмехнулся, но в его глазах не было насмешки — лишь любопытство.       — Назовем это... сбором досье. — Он склонил голову в едва заметном, тщательно скрываемом интересе. — Маглорожденная студентка с непредсказуемыми всплесками магии, визит к директору, внезапно выгоревшая часть леса... и столь же внезапно пропавшая магия. Мои источники были весьма озадачены.       Жасмин с трудом подавила пробившуюся сквозь тщательно выстроенную защиту панику. Он знал слишком много. Слишком много для случайного наблюдателя.       — Что вам нужно? — спросила она, тщательно подбирая слова.       — Информация к размышлению, — его голос стал тише. — Видите ли, настоящие катаклизмы редко случаются по одному. Когда маглорожденная демонстрирует такую силу... это привлекает внимание разных сторон. В том числе и тех, чьи методы куда менее... цивилизованны, чем мои.       Слова повисли в воздухе, заставляя Жасмин задуматься. Возможно, этот слизеринец был не простым студентом. Возможно, он предлагал нечто большее — информацию или защиту. Но могла ли она доверять кому-то из его дома после того, что случилось?       — Допустим, я выслушаю ваше предложение, — осторожно сказала она, не сводя с него бдительного взгляда.       — Мудрое решение, — он едва заметно улыбнулся. — Жду вас возле выхода из замка сегодня, после захода солнца, леди. А сейчас вынужден откланяться.