Сила слов

      Домой она возвращалась расстроенная и задумчивая. Домой? Ну да, этот мрачный особняк теперь её дом. Впрочем, особняк производил куда более приятное впечатление, чем его хозяин, по крайней мере, внешне. Это надо же было так запудрить голову их Повелителю! Льстивый чёрт! И что теперь делать? Может, отбыть с визитом к своей семье? Отбыть и не вернуться. Интересно, как быстро её схватятся. В тот же вечер?       — Эх… — с тяжёлым вздохом она поднималась по лестнице.       Верхняя одежда тут же перекочевала в руки учтивому дворецкому. Под ноги легли сначала очередная лестница, затем коридоры. Ничего не добившись, она, тем не менее, устала. Шагнула в свою комнату и с досадой обнаружила, что горничная так и не объявилась. Прекрасно! Чудесно! Ещё один тяжёлый вздох, но этот момент она не собиралась оставлять без внимания.       Коридор был тих и пуст, только молодой лакей подпирал стенку рядом с дверью с одухотворённым выражением лица. Ладно, уже что-то.       — Я не могу найти свою горничную, — обратилась она к нему.       Парень тут же отвесил слегка неуклюжий поклон головой, это же ведь ещё и умудриться надо было так, и на одном дыхании выпалил:       — Я всецело к Вашим услугам, госпожа.       — Это хорошо, — согласилась она, начиная злиться, — мне нужна моя горничная.       — Я к Вашим услугам, госпожа, — неуверенно повторил слуга.       — Горничная! — вырвалось несколько грубее, чем она бы того хотела.       — Я… — виновато втянул голову парень и вжался в стенку, — всецело…       — Ты. — оборвала она его лепет обдумывая ситуацию.       Чудесно, этот гад, что мужем её зовётся, по-видимому, даже не удосужился выделить ей горничную. Ну, хорошо. Лакей — так лакей. Да пожалуйста!       — Славно. Я устала. Помоги мне раздеться, — с этими словами она влетела в комнату, резко присела на кровать и приподняла подол до самых панталонов, обнажая лёгкие ажурные чулочки, выглядывающие из сапожек.       Лакей неуверенно заглянул внутрь, обагряясь румянцем.       — Я жду, — твёрдо напомнила она.       — Да, простите, госпожа, — потупил он взгляд в пол.       Проскользнул внутрь и уселся у её ног. И по-своему было забавно, конечно, наблюдать, как он нерешительно мнётся, не зная с какого боку подступиться к чулку. Сапожки то он снял с неё расторопно, расторопно и аккуратно. Поставил их носочек к носочку, а вот чулки вызывали в нём трепет. Он всё же решился дёрнуть за ленточку подвязки, а после, еле касаясь кожи, потянул тонкую ткань вниз, отчего-то сильно сглотнув. Аккуратненько сложил его и принялся за второй. Забавный.       Горничную, значит, ей не дали. Думали, выпрашивать будет, искать, пытаться самой справиться. Не на ту напал. Лакей — так лакей. Её подобным не смутишь.       Впрочем, уверенность в правильности содеянного несколько убавилась, когда злой голос разбил всю идиллию:       — Мы женаты меньше суток, а ты уже лакеям отдаёшься средь бела дня?       Он вошёл грубо, резко и без стука. Парень тут же дёрнулся. Шарахнулся в сторону, буквально согнулся трижды, уткнувшись носом в пол и запричитал:       — Простите, господин! Молю, Вы неправильно поняли,       — Молчать, — не удостоил он вниманием слугу.       И холодок пробежал по позвонкам, окатив ледяной волной паники. А что если… нет-нет-нет, она не позволит ничего сделать с бедным парнем! Он же не виноват!       — Он всего лишь исполнял мой приказ, — поспешила она вступиться.       — Я и не сомневался, — хмыкнул муж, болезненно вцепился в руку своей стальной хваткой и бесцеремонно потащил за собой, — следуй за мной.       Она ещё успела обернуться на перепуганного и белого, как саван, парня, а дальше опять коридор, и лестница, и ещё одна. И если до этого её босые ножки ступали по коврам, то холодный камень оказался весьма неприятным на ощупь. Неожиданно вокруг затрещали чадящие факелы, а этот странный аромат, ударивший в нос. Аромат мокрого железа и… крови? От неожиданности она запнулась и чуть не упала, но этот не позволил. Дёрнул грубо и отпустил, отходя к бурому, неприятного вида столу. Массивный, он жался к стенке и служил пристанищем каким-то не до конца понятным предметам. Нет, ножи она прекрасно опознала, хотя и были некоторое из них маленькими и какими-то кривыми, закруглёнными, изогнутыми. Гвозди разного размера тоже были весьма привычны в быту, а вот о назначении некоторого, она даже и не догадывалась. Да и не хотела. Как и оглядываться по сторонам. Она знала, куда он её привёл. И перед ощущением страха отступило даже ощущение холода, вгрызающееся в кожу.       — Вы не можете… — голос дрожал и не слушался.       — Чего я не могу? — равнодушно спросил он, выбирая между двумя тонкими цепями.       — Вы не посмеете… — звуки еле-еле вырывались из горла.       — Ха, и чего же это я не посмею? — ухмыльнулся он, осматривая этот жуткий стул в центре комнаты. Скобы, зажимы, следы запёкшейся крови.       — Я хочу уйти, — сглотнула она, — пожалуйста, прошу, я хочу уйти отсюда. Я…       Но все слова застряли, натолкнувшись на этот чёрный взгляд. Словно бездна взирала, со всеми демонами разом. Этот взгляд парализовал, не давая сдвинуться с места. Даже дышать не хотелось.       — Хм, а скажи-ка, кто были твои любовники?       — Что? — только и смогла спросить она. Этот вопрос… он неуместен, неприличен, он просто отказывался умещаться в голове.       — Любовники. Твои. Кто? — окинул он её насмешливым взглядом и напомнил: — Я жду ответа.       — Я… — непрошенный румянец прилил к щекам, как можно говорить о подобном? Как можно задавать даме такие вопросы? — Никто.       — Прости? — он приподнял вопросительно правую бровь.       — У меня не было любовников, — гордо вздёрнула она подбородок.       Да. Не было. В её семье, да и она сама, ещё помнили о чести, о приличиях. А приличным незамужним дамам не пристало раздаривать себя направо и налево.       — Да что ты, — и вновь эта улыбка. Улыбка-оскал, не предвещающая ничего хорошего.       Он даже от дел своих оторвался, вмиг утратив к ним весь интерес. Подошёл медленно, вальяжно. Поправил пальцами выбившуюся прядку, едва коснувшись щеки, и выдохнул на ушко:       — То есть по-хорошему ты говорить не хочешь, я правильно понял?       — А? — еле пискнула она, с ужасом понимая, что ей не поверили, и, позабыв о гордости, она почти взмолилась: — Но я… у меня не было любовников. Правда.       — Правда? — спросил он с какой-то наигранной приторностью и в глаза ещё так заглянул странно, словно она ребёнок маленький.       Им она себя и ощутила, совсем выбитая из колеи. И по-детски доверчиво головой покивала, вызывая очередную улыбку на его устах. В этот раз умилительную. Её отец так на перспективных щенков борзых смотрел. И даже страх как-то отступил. И робко она повторила:       — Можно, я пойду?       — Не люблю, когда мне врут, — всё так же с улыбкой произнёс он в ответ.       А после мир совершил кувырок, откликнулась болью рука, стол впился тупым краем в бёдра, подставляя свою грязную шершавую поверхность под нежные женские ладони. Она попыталась вырваться, развернуться, но он этого будто и не заметил, выбил опору и повалил, придавливая своей здоровой ладонью и не давая подняться. Словно в омут рухнула, захлебнувшись страхом бессилия и беспомощности. И крикнуть хотела, но слова жалким писком рассыпались по полу. Подол шуршал и то громче, когда эта сволочь задирала его и закидывала ей на спину. Резким рывком были стянуты вниз панталоны, разбавляя страх толикой стыда. Она безуспешно дёрнулась ещё раз, и снова. Лишь грудь заныла, когда он вжал её в стол ещё сильнее. А после… его пальцы… просто немыслимо! И она всё же вскрикнула. От боли, от обиды, от стыда и от страха. От всего разом. И предательские слёзы брызнули из глаз, не желая мириться с тем, как он копошится внутри, трогает, щупает, пропихивает дальше. Чудовище!       Всё кончилось так же неожиданно, как и началось. «Надо же, честь-то какая!» — хмыкнул он и отступил. Пальцы вынырнули наружу, резинка панталонов хлопнула по талии, и подол скользнул по ногам. Какое-то время она просто боялась пошевелиться, так и застыв в этой унизительной позе. Но затем неуверенно поднялась, опираясь на руки, опасливо озираясь.       — Можешь идти, — заставил он вздрогнуть от звука своего голоса.       — А? — не поверила она своим ушам.       — Ты просила дозволения уйти. Иди, — равнодушно глянул, пренебрежительно махнув рукой в сторону двери.       Большего ей и не надо было. Словно ветром понесло, и наплевав на всё, она подхватила подол и побежала. Прочь отсюда. Прочь от него. Влетела в комнату, спешно захлопывая дверь, и сползла по ней же, давясь всхлипами. Прижимая руки к груди. Пальчики, её тонкие красивые пальчики. Почему-то подумалось, что он бы обязательно начал с них. Ведь всегда с них начинали, да? Или с ног. И она взглянула на свои тонкие, замёрзшие ступни. Безуспешно пытаясь отмахнуться от жутких представлений. Гвозди? Жаровня? Щипцы? Нет! Нет-нет-нет! Он просто пугал. Он не посмеет! Не посмеет! Ей надо просто успокоиться. Выпить, пожалуй, и успокоиться. Да!       — Он не посмеет мне ничего сделать! — уверенно кивнула она сама себе в зеркало, всё ещё постыдно ощущая его пальцы у себя между ног. А после вздрогнула, когда в дверь постучались. И не сразу нашла в себе силы спросить, кто пришёл.       Господин велел передать. Серая невзрачная папка, а внутри списки. Женские имена, принадлежность семьи, знатные и не очень. Известные и не только. Возраст, различный, как и регионы. Даты замужества, имя супруга, порой схожее. Какие-то сроки… А в конце, острым, каким-то агрессивным почерком записка: «Ты же любишь собирать воедино кровавые подробности. Это списки дам, бесследно пропавших после счастливого замужества. И да, так чего же я не посмею?»              ***              Утро вновь взирало на неё из зеркала опухшим и замученным лицом. Так бывает, когда полночи плачешь в подушку. Холодная вода, нежное полотенце, правильные тени, толика румян, и много-много пудры. Есть не хотелось, но пропускать завтрак она опасалась. Платье попроще, такое, чтобы обойтись без несуществующей горничной и туфельки на небольшом каблучке. Она рано, но лучше так.       Гордо вздёрнутая голова, размеренный шаг, не удаётся удержать, когда он идёт навстречу. Сбивается, едва заметно спотыкаясь.       — Доброе утро, — вновь говорит он с насмешливой полуулыбкой.       Мерзкое, мерзкое чудовище. Ну почему, почему ты до сих пор не нарвался на чей-нибудь меч?! Как же! Как же она его ненавидит! И боится… И презирая себя за трусость, она склоняется в изящном реверансе и произносит формально вежливо:       — Доброе утро, милорд. Надеюсь, сегодня лишь солнце озарит Ваш путь.       — Угу, — хмыкает он в ответ и, посмеиваясь, смотрит в след своей жене.       Кажется, страх заставил её вспомнить все хорошие манеры, которым её когда-либо учили. Даже те, которые к нему не относятся.