Сила слов

      К обеду явились гости. Почти всё семейство. И она ужасно растерялась, одновременно ощутив себя до неприличного чужой в собственном доме. Собственном? Скорее в его доме, и кто знает, как он отнесётся к гостям? Но и не впустить просто невозможно и немыслимо.       Она неуклюже приветствовала их, покривив душой, что рада видеть, и тут же злость прилила к щекам. В конце-то концов! Это и её дом тоже, и это её гости, и если ему что-то не понравится, то… то это будет потом, и об этом лучше не думать сейчас.       — Сестрёнка! — в этих любящих тёплых объятиях захотелось раствориться.       — Ты неважно выглядишь, милая.       — Плохо спала, матушка, — чуть поморщилась она.       — Надеюсь, вскорости ты порадуешь нас внуками.       — Возможно, — вздохнула она, не желая даже думать об этом «радостном» моменте.       Попутно ловя настороженный взгляд брата. Шея и воротник, который, забывшись, она расстегнула. К счастью, кроме него никто и не обратил внимания, а ему хватило ума промолчать. И она застёгивает его обратно, непринуждённо улыбаясь. Это так, маленькое недоразумение. Ну что ты, право слово, муж её не бьёт.       Пока.       И бесконечно радует, что слуги старательно выполняют её просьбу и расторопно накрывают на стол. Она даже успевает заметить среди них вчерашнего лакея. Осознание, что муж его не покалечил за её глупость, позволяет свободнее дышать. И дом её красив, и стол весьма богат. И слушать, как обживается в новой должности её старший брат, который теперь слишком занят, чтобы почтить сегодня всех своим присутствием, необычайно интересно. Ага. Интересно и капельку грустно. А с другой стороны, хоть кому-то хорошо от её замужества. Хотя, этим кем-то она бы с большим удовольствием предпочла бы быть сама. А не подскакивать, чувствуя, как сердце уходит в пятки, когда в гостиную неожиданно заглядывает он. Не ощущать, как дрожат руки, готовые расплескать вино. Не искать оправданий под его тяжёлым взглядом, и не метаться нерешительно, когда он просит его извинить и обещает присоединиться к компании чуть позже.       Да, она определённо не хотела бы всё это чувствовать. И слышать, как вечером он велит следовать за ним. Она не хочет никуда следовать, но мало кого тут интересуют её желания. К счастью, они не спускаются вновь в подвал. Нет, он ведёт её дальше, через заднюю дверь в сад. А в том саду пруд, а дальше дикий лес. И в голове учтиво всплывают имена тех несчастных, которые пропали после замужества. Глупости какие, да? Но хочется бежать. Развернуться, подхватить подол и бежать. Не оглядываясь, надеясь скрыться в ночи, добраться до людей, уповая на их помощь. Но такой радости она ему не доставит. Нет.       Оранжерея становится неожиданностью, она успешно скрывается за кустами и деревьями в непонятной дали от дома. Зачарованная, она с первого шага дарует тебе тепло южной ночи, такое чуждое и непривычное. Едва слышимый робкий зов сверчков и мягкий отсвет распустившегося огнецвета. Она ещё ни разу не видела их вживую и, поразившись, даже не успевает испугаться, когда он присаживается и аккуратно снимает с неё туфли. Разувается сам и увлекает дальше за собой. Туда, где целые россыпи огнецветов манят пламеннокрылых махаонов. Они обманчиво устало и тяжело машут своими громадными крыльями, и с каждым разом с них сыплются искры.       Это, конечно, обман, иллюзия, на самом деле все они большие любители перепачкаться в лёгкой сверкающей пыльце, которая и создаёт такой эффект, опадая. Но как же красиво это смотрится, словно и вправду тлеют. И как же необычно, когда они садятся на лунную росу. Её голубой отсвет так контрастирует с их крыльями. Она свисает нитями капель с раскинувшихся ветвей белого мирна. Удивительное крадущееся дерево. Его прозвали так за корни. Извилистыми арками они торчат из земли, словно конечности насекомого. Отвернись — и оно поползёт дальше. Глупости, конечно, но ведь и вправду похоже. А ещё сквозь его изящную крону и стеклянный потолок видны звёзды.       Молча, не нарушая красоту момента, он протягивает ей бокал вина. Майриз — редкое и дорогое вино с островов Флииса. Его делают местные жители из растущих только там фруктов. Сладкое с лёгкой приятной кислинкой. Она слышала, что оно необыкновенное, и всегда хотела попробовать. Как же! Кто не хочет! Но…       Он сам вкладывает бокал ей в руки и, не произнося никакого тоста, пригубляет свой. Что ж, так лучше. Ей не за что с ним пить, но просто насладиться благородным напитком она согласна. Не лишать же себя удовольствия. И от угощения она не отказывается.       Здесь, в этом ожившем чуде, в бледном освещении луны, редких фонарей и огнецветов, как же здесь хорошо и спокойно. И взгляд сам падает на него, задумчиво озирающегося вокруг. Он успел снять китель и остался в одной рубашке. Свободной и оттого слегка измятой. Босой, с закатанными до локтя рукавами. Он ведь красив, её муж. Высок, силён и статен. Слегка вьющиеся волосы цвета вороного крыла, тёмные до черноты глаза, прямой нос, широкий лоб, с него в пору статуи лепить. И как же он очарователен, когда по-детски радостно улыбается севшему на подставленную ладонь махаону. Как же здесь и сейчас легко ошибиться и забыть, какое он на самом деле чудовище.       А он замечает её интерес, привычно ухмыляется и, подбросив лёгким движением бабочку в воздух, неожиданно громко хлопает в ладоши. И все они разом взлетают, потревоженные шумом, даруя новую волну восхищения.       — Как мало тебе нужно, чтобы сменить гнев на милость, — насмешливо произносит он.       И эти слова ледяным ушатом вырывают из очарования момента и заставляют вернуться в реальность. Она вздёргивает подбородок, отворачиваясь и не желая больше смотреть на него, и холодно спрашивает:       — Я слушаю. Чего Вы хотели? Говорите и я пойду.       — Сразу к делу? Давай сразу к делу, — посмеивается он. — Раздевайся.       — Что? — поначалу кажется, будто показалось.       — Раздевайся. Или беги, если хочешь. Сможешь добраться до дома — так и быть, оставлю тебя и на эту ночь в гордом одиночестве.       Бежать? Она смотрит на свои почти босые ножки, утопающие в тёплой медвежьей шерсти, расстеленных на полу шкур. Ночью? В темноте? По грязи и холоду? Смотрит на его улыбку. Сволочь!       — Нет? Не побежишь? Жаль даже, — медленно надвигается он, словно хищник подкрадывается к добыче.       И ноги сами собой отступают, шаг и ещё один, пока спина не упирается в широкий ствол мирна. Дальше только сдаваться или драться. Она всё ещё прекрасно помнит своё бессилие. Невозможность что-либо сделать, вырваться. Страшно. Какой он? Его личная жизнь — зверь невиданный. Она не знает никого, чьи вечера бы он скрашивал. Никого, кто мог бы достоверно рассказать хоть что-то. Странно это. А слухи. О, они друг друга краше. От любви к совсем юным, не распустившимся девочкам, до кровавых оргий с поклонением демонам. Кто-то сходился просто на боли и увечьях, кто-то настаивал на обязательном убийстве партнёрши в конце (а бывало и в начале). Потому и нет их — в прудике все плавают. Светлая им память. А чего ещё ожидать от душегуба и садиста? Она и не знала, но очень надеялась на что-нибудь другое.       И продолжала надеяться, обнимая тёплую кору дерева, когда её бесцеремонно повернули к ней лицом. Впрочем, он не торопился. Расстегнул застёжку, пуговички, запустил руки внутрь и стал медленно стаскивать, обжигая своими прикосновениями. Нижняя рубашка так же полетела следом, оставляя в неприятной наготе верхнюю часть тела. Он обхватывал своими лапами её тонкую талию и с наслаждением целовал шею, а она никак не могла отстраниться от этой ласки. Улизнуть от прикосновений. Приходилось терпеть. И когда он крепко прижал её к себе, вцепившись в грудь, и бляшка опять неприятно впилась в спину. И когда стаскивал вниз панталоны, попутно целуя в копчик. И когда нагло гладил попку, и если бы только её.       Когда он повернул её к себе лицом, она по новой испытала прилив стыда. Прикрылась, как смогла, руками и взгляд потупила. Он посмеялся в очередной раз, и грубо прихватив за подбородок, не давая вырваться, впился в губы не менее грубым поцелуем. А после силой усадил её меж корней мирна.       — Ты красивая, — пальцы коснулись щеки, а после сомкнулись на запястье.       — И отчаянная, — теперь он нежно, едва касаясь, целовал её ладонь (вырвать руку из захвата — даже этого не получалось).       — И как же долго я этого ждал, — произнёс он с улыбкой.       Красный шёлк приятно холодил запястье. Она даже не заметила, откуда он взял ленту, которую так увлечённо и ловко обмотал в несколько слоёв. Чмокнул ещё разок, уделив внимание каждому пальчику, и закрепил на корне.       — Что ты? — тут же очнулась она, растеряв всё смущение.       — Неа, — перехватил он вторую руку и повторил всё то же самое.       — Развяжи! — вырвалось возмущением. — Пусти!       Но он лишь молча любовался ею, распятой между двух корней мирна, нависая в полный рост. Она дёрнула левой рукой, дёрнула правой, прогнулась в спине, дёрнув обеими разом, но шёлк крепко держал свою добычу. И злость тонула в страхе. И хотелось высказать ему, наговорить гадостей, честно поделиться той ненавистью, что всецело предназначена ему. Как же она презирает его! Как ей противно не только смотреть на него, но и находится в одной комнате. Как же! Но он засмеялся и вытащил из-за спины ещё одну ленту. Широкую и в этот раз чёрную. Подмигнул, а после мир её погрузился во мрак.       Не видеть оказалось страшно. Совсем страшно. Особенно когда он неожиданно потащил за ногу, заставляя принять полулежачее положение. Так страшно, что не удалось сдержать перепуганный вскрик. Фантазия отчаянно рисовала перед глазами жуткие ритуальные жертвоприношения. Что-то хрустело, что-то жужжало, лёгкий звон и шорох — всё настораживало.       — Рейв, — дрожащим голосом она впервые обратилась к нему по имени, раздираемая ужасом на части.       — Что милая? — раздалось чуть вдалеке приторно сладко, так к ней обращалась матушка сегодня за столом.       — Пожалуйста, — язык совсем не слушался, с трудом ворочая слова, — развяжи меня.       — Обязательно, милая, — прозвучало совсем близко, — но позже, а пока мы немного развлечёмся. Открой ротик.       Что-то влажное и липкое тут же неприятно коснулось губ. Она попыталась отстраниться, но в результате пришлось демонстративно отворачивать голову — это всё, что она могла. Он лишь хмыкнул, неопознанный предмет пропал. А через пару секунд упал на грудь, заставив испуганно вздрогнуть. Оставленную им неприятную липкую дорожку её любезный муж слизал, подарив ещё более отвратительные ощущения. Возникло желание срочно помыться. И было оно настолько всеобъемлющим, что она даже равнодушно стерпела, как он лапал грудь, сжимал, поглаживал, вновь целовал. Будто ребёнок, так пошло и неприлично. Вот то, как пальцы едва ощутимо прочертили борозду до живота, ей даже слегка понравилось. И затем, по бёдрам. Такое невесомое прикосновение приносило массу ощущений. Будоражило. Она не знала, что может чувствовать так ярко, так сильно. Понравилось прикосновение шёлковых лент, откуда только он их брал. Холодными змеями они скользили по коже, даря наслаждение. Не понравилось ей, когда он полез своими пальцами туда.       — Ну-ну-ну, тише, — придержал он ногу, свободной рукой, — ты как лошадь необъезженная. Впрочем, ты же у меня такая и есть, да?       Он целовал внутреннюю часть бедра, согнув её ножку в колене, а второй рукой продолжая поглаживать. От этого тоже никак не получалось отстраниться, увернуться как-то. И щёки горели стыдом. И там всё горело. А он посмеивался и продолжал, пока вновь не засунул пальцы внутрь, уже лаская её изнутри и продолжая мять там. Свои чёртовы пальцы. Он доставал их и вновь засовывал внутрь. И хотелось плакать, не то от обиды, не то от стыда, не то от своего бессилия, от всего и сразу, но она не доставит ему такого удовольствия! И даже когда, посмеиваясь, он протолкнул внутрь ленту. Она прекрасно ощущала её и торчащий наружу кончик. И его взгляд, он раздвинул ей ноги и смотрел. Она точно знает, что смотрел. А после медленно потянул её наружу.       Невыносимо, просто невыносимо! Дёрнулась, прогнувшись в спине — не хотела, но само как-то вышло. Заметалась, забилась, и губу прикусила, чтобы не издавать ни звука.       — Как ощущения? — надсмехаясь, вопрошал он, продолжая эту пытку.       — Как Вы можете, — тихо ответила она, пытаясь успокоить неожиданно разогнавшееся дыхание.       — С удовольствием, — и вновь пошли поцелуи, — исключительно с удовольствием.       А она уже даже как-то смирилась. И когда он коснулся губ, не стала отворачиваться. Этот поцелуй был на удивление нежным. Лёгким. Пьянящим, как вино. Но когда он неожиданно отстранился и пропал из её тактильного восприятия, страх вернулся с полной силой. Он всё ещё был рядом, она его слышала, ощущала его присутствие, но что он делал? Страх неизвестности опять сковал. Она одновременно желала, чтобы он больше никогда к ней не прикасался, но в тоже время… пусть лучше трогает, в этом есть хоть какая-то определённость. Она в очередной раз безуспешно дёрнулась в своих путах, но добилась лишь смешка.       И стало лишь страшнее, когда что-то железное, такое контрастно холодное, уткнулось в неё между ног. Привычно вздрогнув, она постаралась отползти, но горячая рука легла на живот, придавливая к земле.       — Не дёргайся, милая.       — Что это?       — Можешь попробовать отгадать, — с этими словами он чуть надавил на предмет и тот стал проникать внутрь.       С достаточно тонким туповатым кончиком он свободно входил, хотя дальше и становился ощутимо шире.       — Прекрати! Не надо! — она прогнулась в спине в очередной жалкой попытке, но предмет лишь вошёл глубже, подталкиваемый его рукой.       — Ты! — она вновь закусила губу, сглатывая оскорбления.       — Жуткое чудовище, упивающееся своей властью и замучившее столько людей, которому не место на этой земле. Помню. Ещё что-нибудь добавишь?       Нет. Добавлять она ничего не будет. Как, впрочем, и извиняться. Или отказываться от своих слов. Он грёбанное чудовище, и происходящее сейчас — это только подтверждает!       Он в очередной раз посмеялся, глядя, как она отворачивается.       — Прекращу, если скажешь, на что ты вообще надеялась, когда брала слово, на кого? — на этом он вытащил предмет наполовину, но лишь затем, что бы запустить его обратно ещё глубже.       Она лежала голая, привязанная к дереву, жалкая и беспомощная, а он коршуном нависал сверху и безжалостно топтал её достоинство. Раз за разом, каждым чёртовым движением. Слёз сдержать всё же не получилось. И по возможности тихо шмыгнув носом, она ответила:       — Ни на кого… Это был всего лишь повод, но, — она прикусила губу, обрывая фразу.       — Повод, — прошептал ей на ухо, склонившись, — с чего ты решила, что он ему нужен?       — Ты не достоин того…       — Не тебе решать, кто чего достоин! — тут же вспылил муж.       От лютой злобы в голосе всё внутри сжалось. Молчать, надо было молчать! Дура! Она дёрнула рукой, и снова, до боли в запястье. Сейчас она и бежать готова. Хоть босиком, хоть голой, но ленты держали, не оставляя шансов. Ещё меньше их стало, когда поверх легла горячая рука, прижимая к стволу дерева.       Он взирал на эту вздымающуюся раз за разом грудь. Она дышала, словно загнанная лошадь. Но замерла, когда он плавно потащил предмет наружу. Затем руки неожиданно почувствовали свободу, он даже как-то приподнял её, потянув на себя, но лишь затем, чтобы перехватив поудобнее, повернуть к себе спиной. Она тут же попробовала сопротивляться, попыталась как-то вывернуться, вырываться, но он, кажется, этого не особо и заметил. Развернул бесцеремонно, ставя на колени, навалился сверху и вновь примотал к этому чёртову дереву. В этот раз позволяя на него облокачиваться и держаться.       — Ну что же, милая, самое время перейти к десерту? — прошептал на ухо, оглаживая попку.              ***              Его маленькая хрупкая тигрица. Она так очаровательно вздрагивала и боялась. Но всё равно пыталась сопротивляться. Ненавидела его — о, как пламенно она его ненавидела! Он почти обжигался её взглядом. Но ему было плевать, он не ждал ответных чувств, достаточно того, что она нравится ему. Ох, как же она ему нравится! Он уважил её желание остаться одной в первый день, он сжалился над ней во второй — она так мило просила её отпустить. Но сейчас, она стоит на коленях, скованная шёлковыми лентами и самое время получить то, чего так хотелось.       Он погладился членом, вверх и вниз, улыбаясь тому, как его тигрица в очередной раз дёрнулась, зажавшись. А после аккуратно ввёл внутрь головку, уловив едва заметный всхлип. Да, милая, он несколько крупнее, чем рукоятка его стилета, зато горячий и уже изнывает от желания. А она такая узенькая и тугая — пожалуй, в этом была своя прелесть. Своя гордость. Его тигрица будет принадлежать только ему. Ему одному. Он был и будет первым, кто овладеет этой женщиной. Он с наслаждением проникал дальше, ловя её вздохи. Вот оно — то, чего он так желал с той самой минуты, когда столкнулся с ней взглядом. Вонзиться в неё, погрузиться в разгорячённую влажную плоть, потревоженную ласками, и трахать, трахать, трахать. Самозабвенно, забыв обо всём, сжимая пальцами ягодицы, запрокинуть голову и наслаждаться мелодией вздохов, всхлипов, вскриков. Добиваться нужного в нужный момент. А в конце упоительно кончить внутрь. В неё. И оставшись до безумия счастливым, подарить наслаждение и ей.       — Не надо, перестань, — вновь сопротивляется, не даётся.       Но он делает один мощный толчок, выбивая «ах», и продолжает ласкать, перекатывать между пальцами бугорок, слегка надавливать, теребить, иногда совершая лёгкие толчки. Медленные, ленивые или быстрые, но короткие.       — Пожалуйста, — не то стон, не то очередной всхлип, но он гладит её уже всей рукой и не собирается отступать на полпути.       Она впивается пальцами в кору, прогибается, но в результате только сама начинается насаживаться на его член, стонет, жалостливо и выдыхает, в очередной раз прогнувшись. Всё нутро сжимается судорожно, заставляя кончить и его, а она тяжело дышит, обмякнув.       — Вот и умница, — шепчет он ей на ушко, удовлетворившись результатом, и целует в висок.