Сила слов

      Ненавидела, как же она его ненавидела! До проступивших на глазах слезах, до закушенной губы. И себя она ненавидела. За трусость. За слабость. За то, что находила прикосновение его рук приятным. Этот… всякий раз он связывал её и играл, наслаждаясь процессом. Доводя до исступления, заставляя сгорать от стыда. Он посмеивался над ней. Он всецело властвовал.       Супружеский долг он взимал часто. Порой она слышала, как жёны жаловались на своих мужей, на их равнодушие, редкое желание и частое отсутствие. Она тогда искренне им сочувствовала, сейчас же она им завидовала. О нет, её муж желал её постоянно, не только по ночам, но и днём, утром и, о чём уж совсем неприлично говорить, не только на супружеском ложе. Своей женой он овладевал когда хотел и где хотел. Она до сих пор с содроганием вспоминала, как он содрал с неё платье прямо в гостиной… и на столе… он взял её прямо на столе. В тот раз он связал руки вместе, спереди. Каждый раз, каждый раз он связывал её и завязывал глаза. Словно она… словно она его пленница, жертва. Беспомощная и безмолвная. Перепуганная по началу, она даже как-то смирилась и стала находить в этом свою прелесть со временем — она была избавлена от лицезрения своего «палача». Но продолжала его чувствовать. В тот раз он закинул её руки себе за голову, лишая возможности отстраниться. Она чувствовала его всей кожей: его ладони и пальцы на своей попке; то, как бёдра скользят между её ног; как его грудь прижимается к её; горячее дыхание на своей шее. Она всё это мучительно чувствовала, он был в ней, он был вокруг неё. Везде — он, он, он и никак не вырваться. Она сгорала, не в силах дождаться конца. Ненавидела.       В тот раз ему было мало одного раза. В тот раз он долго не отпускал её.       Так что да, теперь она завидовала тем жёнам, чьи мужья не уделяют им должного внимания. Хотя, всё было и не так ужасно, как могло бы быть. Не так, как говорили, и не так, как она себе представляла. Да, он бывал весьма груб, особенно когда она противилась, но ещё ни разу не причинял ей настоящей боли. А порой становился особенно нежен, в те минуты, когда она отдавалась на волю победителю и делала так, как он скажет. Она и отдавалась. Что ещё оставалось делать? Лишь смиренно терпеть, когда очередная пытка закончится. Порой ей даже нравилось, и от того становилось совсем тошно. Как?! Как ей могли нравиться прикосновения этого негодяя? Этого мерзавца, попирающего всё святое. Но он… он как-то так касался, и если бы только касался, вот уж о чём и вовсе непристойно вспоминать. Но он любил дарить ей это унизительное удовольствие.       Она смирилась и с этим. Приятным сюрпризом было и то, что вопреки ожиданиям, он не стал запирать её в замке и брал с собой на все балы. Она даже ушам не поверила в первый раз. Всё ждала подвоха. Но и платье доставили, и карета ждала, и уже даже были видны огни зала, когда он, склонившись, шепнул на ушко:       — Милая, если с твоих уст слетит хоть одно неосторожное слово, которое мне не понравится, это будет последний бал в твоей жизни. Я предупредил.       Она ничего не ответила. Ответа он и не ждал. Но и это не могло омрачить радостного настроения. Омрачило его совсем другое. Как-то совсем неожиданно и внезапно она стала совсем нежеланным гостем. О нет, все были с ней крайне милы и предельно улыбчивы, но стоило ей приблизиться, как разговоры вмиг замолкали, и дальше предлагалось обсуждать только погоду, природу и фасоны платьев. Где-то на пятом обсуждении предполагаемых дождей она поняла, что сейчас кого-нибудь ударит, извинилась и ушла в другой зал. В конце концов, на балу не обязательно общаться, можно просто потанцевать в своё удовольствие.       Вот только приглашать на танец её тоже никто не спешил. Устав топтаться на месте, она медленно пошла по кругу, разглядывая пары и те самые фасоны платьев, гори они зелёным пламенем. В тот момент, когда она окончательно отчаявшись, прислонилась к колонне, раздалось такое неожиданное:       — Леди, Вы же не откажете мне?       Она так растерялась в первые секунды, что не сразу присела в реверансе. Стыд какой!       — Сочту за честь, мой Повелитель.       — Кажется, сегодня кавалеры излишне робки и нерешительны, — заметил Владыка.       А она думала лишь о том, как не оступиться, и не знала, что ответить.       — Сегодня вы особенно обворожительны.       — Благодарю, Повелитель, — совсем растерялась она, но, взглянув в эти ясные глаза, неожиданно расслабилась и вновь обрела уверенность.       Его улыбка, такая мягкая и открытая, в ней чувствовалась лёгкая усталость и отеческое покровительство. Повелитель не боялся говорить с ней открыто. Он шутил, обсуждал последние новости, даже сплетнями делился, чего она совсем не ожидала. Он был и казался замечательным человеком. Достойным, добрым, доверчивым. Три танца подряд пролетели как один. В переходе на четвёртый она укололась о холодный взгляд мужа. Злой, по нему было видно, что он зол — и пускай. Она отвернулась, возвращаясь к своему кавалеру на этот вечер. Здесь он побоится что-либо делать. Не при всех. А потом… будет потом. Она не хотела думать о потом. Здесь и сейчас она танцевала с Повелителем. С этим замечательным и чутким человеком. И она была счастлива.       Десять танцев, десять удивительных танцев. Даже в карете на обратном пути она продолжала счастливо улыбаться, хотя это и было глупо. Вот только муж ей так ничего и не сказал. Ни в пути, не после. Злился, но молчал. Правда, потом стал сам приглашать на танец на следующих балах. И не кривя душой, отметить стоит, что танцевал он весьма недурно, вот только… ей не хотелось танцевать с ним, но отказывать она не решалась. Глупо было бы злить его из-за такой мелочи. Так он испортил для неё и эту часть жизни. В памяти остался один счастливый момент, но и только.       Была ещё попытка частного визита. Саму её никуда не приглашали, но вот муж… она долго не решалась, маялась в коридоре, но всё же, перешагнув через гордость, вошла тихонько и со всем почтением обратилась:       — Могу я просить Вашего дозволения?       А он даже глаз не поднял. Наверное, глупо было чего-то от него ожидать. Да и вовсе непонятно, на что она надеялась. А потому, подождав немного, но так и не добившись внимания к своей персоне, она развернулась и хотела уже молча уйти, но в дверях её нагнал его голос:       — Так что тебе дозволить?       — Поехать с Вами, — озвучила она свою просьбу после нескольких секунд раздумий.       — Выезжаем через пятнадцать минут, не опаздывай.       И всё, так просто. Даже просить не пришлось. Стоит ли говорить, что она не опоздала. Ехали молча — о чём с ним говорить? А приехав… всё же, на что она надеялась? На приватность обстановки? На бывших подруг-сплетниц? О да, они готовы были обсудить с ней не только погоду. Они хотели знать: а правда ли он такой, как говорят; а что он с ней делал; как она вообще его терпит, и подробности, их интересовали подробности. Все, самые мерзкие и позорные. Алчущая свора с горящими глазами. В этот момент она поняла, что рада была бы в очередной раз обсудить дожди. Дожди, пожалуй, уже были её любимой темой. А потому извинившись, она удалилась. Она не горела желанием говорить о своём муже. Ещё только говорить о нём не хватало. Да и что она могла им сказать? Правду? Нет! Конечно, нет! А врать, как она с ним счастлива, — язык не поворачивался. Лучше просто удалиться. К тому же, имение Раймус, в первую очередь, ей всегда нравилось не столько своими жителями, сколько чудесным прудом с редчайшими мандолинскими утками. Смешные создания. В это время года у них как раз должны были появляться чудаковатые болотно-зелёные утята. Не самое достойное времяпровождение для леди, маменька всегда ругалась, но её тут сегодня не было, а потому, по привычке, стащив с кухни пару кусков хлеба, она пошла кормить уточек. Тоже развлечение.       Здесь её и нашли. И ведь не один пришёл, аж с делегацией. А ей чего, глянула косо и продолжила своё неблагородное занятие. Когда ещё случай представится. Старик Раймус своим сокровищем не делился и наотрез отказывался продавать своих уток. В своё время, будучи маленькой девочкой, она всю подушку слезами залила, не понимая, почему они тоже не могут завести таких же. Не могли. У каждого свои причуды.        — Занятные утки, — сказал её муж, глядя больше на неё, нежели на них. — Я хотел бы забрать парочку утят.       — Но милорд, — замялся хозяин поместья.       — Вы отказываете мне в этой маленькой прихоти? — холодно посмотрел он на старика.       — Ну что Вы! Конечно, нет! — тут же отступил Раймус, но он был недоволен, до смешного, недоволен. Нахохлился, губы поджал, переминался с ноги на ногу, прям как эти утки, и приказы раздавал нехотя, с трудом выговаривая каждое слово.       В этом весь её муж — прийти и взять, что ему хочется, не считаясь с остальными. Наплевав на них.       Ненавидела.       Как же она его ненавидела! Но ровно до того момента, как однажды утром в ней не проснулась сила. Лёгкий отголосок, тихий шёпоток. Почти неощутимый, но такой волнительный. Она сначала даже не поняла, что происходит. Просто что-то не то, всё как-то не так. Метнулась, босая, распахнула окно, решив, что нужен свежий воздух. Вдохнула полной грудью и неожиданно осознала, что у неё будет ребёнок. Ребёнок. У неё. Будет. Уже есть.       Ноги не держали, и усилий стоило добраться до стула, хватаясь за подоконник. Ребёнок. Её маленький ребёнок — сын или дочка. Руки сами сомкнулись на животе. Конечно, от него, но какое это имело значение? В первую очередь, это будет её ребёнок. Она обязательно воспитает его хорошим человеком. Смелым, честным, добрым. Или её. Не важно, она уже любила своего малыша. И ждала, переполненная счастьем. Конечно, он появится на свет ещё не скоро. Совсем не скоро. Но главное, что он будет.       И всё вокруг стало таким неважным, ни муж, ни лицемерные соседи, ни пустые разговоры. Она просто перестала всё это замечать за пеленой накрывшей радости ожидания. Наверное, за то и поплатилась, глупая.