Их гости
19 июня 2021 г., 10:55
Она так и не сказала мужу про ребёнка. Держала это в секрете. Как бы он отнесся к такой новости? Кто знает, рисковать ей не хотелось, и она молчала. Быть может потом, когда это не удастся скрывать. Тогда она сможет повторно попросить защиты у Повелителя. Жаль, что Владыка до сих пор не был женат, тогда бы она могла найти приют у его супруги. Женщине всегда проще понять женщину, а так… Она молчала и старалась не прекословить мужу. Ведь всё это было таким неважным, мелким, незначительным. Лишь её малыш — вот что по настоящему имело смысл. И на очередных выездах она с удовольствием обсуждала погоду, природу, все положенные темы, улыбалась, выглядела счастливой и смиренно вышивала, чтобы убить время. Хоть какое-то разнообразие в её жизнь вносили визиты брата. Родители приезжали редко, да и как-то противно было смотреть, как они расшаркиваются перед её мужем. Старший брат — Александер — всегда был неизменно очень занят. Младший же — Николас — заглядывал часто, каждый раз выбирая момент, когда Рейва не было дома. Иногда один, иногда с друзьями. Он был всегда весел, беспечен и готов делиться последними новостями. Она ни разу не жаловалась ему, не делилась и не рассказывала, но он сам, как будто чувствовал. Порой он хмурился, но лишь стоило ей улыбнуться, как тут же подхватывал её улыбку. На Рейва он смотрел волком и тут же стремился откланяться, когда муж появлялся. Тот же иногда пропадал на целый день. Целый прекрасный день без него. Да и когда появлялся не сильно докучал. Был слегка задумчив. Она ловила пару раз на себе его пронзительный взгляд, но он молчал, и она тоже ничего не говорила. Она честно изображала покорную жену. Но та ночь всё изменила.
Ей не спалось. Было душно, было холодно, недостаточно мягко или чересчур. Она возилась, ворочалась, и периодически накатывала дурнота. В конец измаявшись решила спуститься вниз попить воды. Можно было бы позвать слугу, но… горничную она так и не получила, и ей, как и прежде, прислуживал молодой лакей. Она злилась на эту ситуацию вначале, а после поняла, что в этом доме женщин нет. Совсем, кроме одной — дородной кухарки в возрасте. Дамы крайне неприятной, но честно выполняющей свои обязанности. Отношения их как-то не сложились, хотелось даже поинтересоваться у мужа — на него она смотрит с таким же презрением. Но спрашивать о подобном было глупо, а увидеть всё своими глазами не получалось. Муж не утруждал себя походами на кухню. Остальные слуги, которых тоже было не так и много, были мужчинами. Люди, особенно девушки, опасались работать в таком доме. Глупо было их винить в этом.
Потому за водой она спустилась сама. Спустилась и замерла у лестницы в подвал. Оттуда отчётливо доносились чьи-то стоны, перерастающие в крик. Тонкий, пронзительный. Ноги сами понесли вниз. Шаг, и ещё один. Всхлипы, жалобные, просьбы прекратить. Мольбы. Ещё шаг, и пальцы сами толкают прикрытую дверь. Человек, то, что должно было быть человеком, скулило, свернувшись калачом и прижимая к груди окровавленную руку. Кровь, повсюду кровь, а ещё мерзко пахло палёным. Её муж стоял над несчастным, наслаждаясь его мучениями:
— Ну как же, Жан, мы только начали, у нас ещё вся ночь впереди, — произнёс он с улыбкой, поливая мужчину содержимым кружки.
Кипяток, в кружке был кипяток, и несчастный взвился, заходясь очередным криком.
— Прекрати! — не выдержала она, ворвавшись в комнату. — Немедленно прекрати!
— Уходи, — холодно произнёс он, в миг перестав улыбаться.
— И не подумаю!
— Спасите, госпожа, спасите. Я ведь ничего, я же не хотел, — тут же запричитал несчастный, цепляясь за белоснежный подол.
Было несколько противно, а так же самую малость жаль сорочку, но отступать она была не намерена.
— Каким надо быть животным, чтобы вот так!
Муж привычно склонил голову набок, слегка прищурившись, но она не испугалась, она не позволит издеваться над людьми в своём доме!
— А правда, каким? Давай, Жан, расскажи этой наивной госпоже, каким животным можно быть, — произнёс он, подходя ближе и со всего размаха пиная несчастного в живот так, что он повалился на пол, закашлявшись и отрывая часть ткани.
— Не смей! — тут же среагировала она.
Она хотела оттолкнуть, хотела заслонить, но он уклонился, подставляя её ладошкам воздух. Упасть, впрочем, не дал — поймал, прижал к себе сильно, как тогда, в самом начале.
— Пусти! — забилась она, но только насмешила. — Пусти!
Удалось освободить руку, но её тут же перехватили, крепко сжав. Пнуть тоже никак не получалось. Она безуспешно дёргалась, вновь пропитываясь ненавистью к своему мужу, к этому месту, и даже к этому несчастному, что так уставился на неё во все глаза.
— Хороша, да? Мне тоже нравится. Ну что, Жан, хочешь — беги. Я тогда всё, что собирался, сделаю с ней, а потом тебя искать пойду. Или иди в свою клетку и сиди там смирно, тогда её я отпущу и прощу. Ну как?
Она на пару секунд задохнулась, услышав подобное. Он же не серьёзно. Он же не посмеет. Он не может. Муж же её в голос смеялся, наблюдая, как Жан, спотыкаясь и хватаясь за стены, уносится прочь.
— Жалкое ничтожество. Ну как, милая, стоило оно того? Хотя, может тебе ещё и понравится.
— Нет, нет-нет-нет, — запричитала она, отказываясь верить в происходящее.
— Нет, так нет, что же поделать, — веселился он.
Она же опять ощущала под собой этот стол. Навалился, придавив всей тушей и с леденящим душу щелчком на запястьях сомкнулись оковы.
— Не стоило сюда приходить и мешать мне, — шепнул он ей на ухо отстраняясь.
— Стой! Что ты собрался делать! — она уже просто не могла сопротивляться панике, она дёрнулась, что есть силы, и закусила губу от боли.
— Тише, тише, не стоит так делать. Поверь моему опыту, выскользнуть из оков не получится, только руки в кровь раздерёшь. У людей бывают разные предпочтения. Очень-очень разные. Но не думаю, что тебе нравится боль, так что не стоит.
За спиной что-то гремело, звенело. Она уже и забыла, как сильно можно бояться. Он же продолжал:
— Знаешь, тюрьма не место для женщин. Надсмотрщики — мужчины, и есть закон, но… порой он бывает слеп, как ты и сама знаешь. Многие выходят из застенков уже брюхатыми. Ну-ну, не дёргайся, порежу ведь, — в очередной раз посмеялся он, вырисовывая на её спине узоры ножом.
Она послушно замерла, не решаясь даже дышать и тихо сглатывая слёзы. И только вздрогнула, когда с треском нож надрезал сорочку. Ворот, и шов на рукавах, остальное он по-варварски разорвал руками, продолжая свой рассказ:
— И поверь мне, это ещё не самое худшее. Ты даже не представляешь себе, что некоторые вытворяют с девушками. Ты же не хочешь этого знать?
— Нет, — сдавленно ответила она, в очередной раз прогибаясь и стараясь хоть как-то увернуться от его прикосновений.
— Вот и правильно, — вновь посмеялся он, — некоторые вещи лучше не знать. И раз ты вновь обрела благоразумие, может, ты отдашься мне сама, или предпочитаешь, чтобы я взял тебя силой?
— Сама, — еле произнесла она, покорно замерев на месте. Малыш, она делает это ради малыша.
— Верный выбор, — продолжал он веселиться, — многие делают его. Так ведь проще и куда приятнее.
Однако, не было ничего приятного в том, как он овладел ею, но она предпочла промолчать.
— Вот только порой… Франциско Бюси, ха, ты упоминала его в своём обвинение. Помнишь же? Отборная была гнида, тошно было слушать. То, что я сотворил с ним ты назвала омерзительным, противоестественным и не доступным к обсуждению в любых кругах. Вряд ли в полной мере представляешь, что я с ним сделал, не припоминаю тебя в тот день за моей спиной, но насколько подробно ты узнала его судьбу?
— В общих чертах, умм, лишь характер повреждений, ахх, обнаруженных на теле, умм, и причину смерти, акхем.
Он вбивался в неё сильными, мощными толчками, злой и раздражённый.
— Угу. А он, узнавала ли ты, что делал он?
— Содержал приют, ууум, помогал сиротам, умх…
— Помогал?! Ха-ха, помогал… да… спал я как-то с одной его сироткой. Познавательная была ночь. Знаешь, милая, противоестественным и омерзительным было то, что он делал с ними. Годами. С юными, с теми, что постарше, с совсем маленькими. Я лишь повторил всё то, что она мне рассказала. Он ведь, как и Жан, совсем ничего не делал и не хотел ничего плохого. Любопытно было посмотреть на это ничего. Пришлось, конечно, заставить, а что-то и самому сделать, это ничтожество почему-то отказывалось и сопротивлялось. Ему не нравилось. Всё вопил, что я права не имею. А им нравилось?! А он имел?! Тварь! Тоже молил прекратить, простить его, верещал, как свинья. Как же он верещал, оооо, как же верещал!
Он кончил, и на мгновение замолчал, восстанавливая дыхание, а после вновь заговорил:
— И я не убивал его. Повесился он сам, я лишь пообещал ему повторять время от времени, — с этими словами он вышел из неё и ушёл, закрыв за собой дверь.
— Рейв? — неуверенно позвала она дрожащим голосом. — Рейв!
И слёзы с новой силой хлынули из глаз. Чудовище, её муж просто чудовище, получающее удовольствие от чужих страданий. Она дёрнула руками, ещё, и ещё, и сильнее, но только кожу содрала. Ненавидела! Как же она его ненавидела. Стояла, глотала слёзы и ненавидела. И размышляла о том, сколько ей так стоять, в этой унизительной позе — пока слуги не придут убираться? Придут, а тут она с голым задом? Чудесно просто! Но что она могла сделать? Ничего…
Из невесёлых размышлений вырвали послышавшиеся на лестнице шаги. Приближались, а после скрипнула дверь и кто-то вошёл внутрь.
— Рейв? — в надежде спросила она.
— Соскучилась? — опять раздражающе насмешливо и, наконец, даруя ей свободу и накидывая на плечи какой-то халат, он произносит с улыбкой: — В коем-то веке рада меня видеть, любимая?
А она не выдержала и сорвалась:
— Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!
А он, видимо, и не ожидал такой реакции, ибо ничем другим нельзя было объяснить его замешательство, и звук пощёчины, прогремевший в повисшей тишине, просто оглушал.
— Конечно, ненавидишь. Все вы меня ненавидите, — тихо ответил он, потирая щёку и задумчиво рассматривая оставшуюся на пальцах кровь, — глупо ожидать чего-то другого.
Она бежала прочь, задыхаясь, оглушённая стуком собственного сердца. Вновь пряталась за дверью своей комнаты и жалела лишь об одном, что не сбежала сразу. О нет, прежде она успела высказать ему всё. О том, как не желает его видеть, ни его, ни его мерзкую улыбку, о том, что проклинает день, когда он появился на свет, о том, как жалеет, что он не умер ребёнком и не освободил их всех от своего общества. Он слушал молча, не шевелясь, и в конце она вдруг поняла, что так же молча он её сейчас и убьёт. Поняла и убежала. И теперь жалась в углу, вытирала слёзы и ожидала его прихода. Но он так и не пришёл. Ни этой ночью, ни следующей. Зато явились королевские стражники и велели следовать за ними.
