La mort est un besoin naturel.

В реанимационном отделении не слышно стонов, нет обычных ночных шаркающих шагов, как это бывает в больнице. Меня не пускают внутрь, оно за неплотно закрытыми дверями, но оглушающая тишина заметна даже здесь. Пиканье приборов, медсестра хлопнет дверью. Тишина. В воздухе пахнет медикаментами и моющими средствами. И немного тянет сигаретным дымом от лестницы, на которую дежурные сёстры бегают покурить. Строго говоря, время посещений закончилось ещё четыре часа назад. Но немного денег и я могу оставаться здесь до завтрашнего вечера. Там придётся сходить до банкомата и снять ещё, если, конечно, мать не успела заблокировать мою карту. Но это проблема завтрашней меня, а сейчас я могу только лежать, скрючившись и слушая тишину. Тишина душит, а слёзы капают. Блядь, сколько ещё это будет длиться? В кино такие вещи обычно показывают в замедленной съёмке. А в жизни, оказывается, это происходит так быстро. Вот она бежит через дорогу, пытаясь пройти к своей машине, другие машины стоят, душа всех выхлопными газами. Я смотрю ей вслед, меня душит тревога напополам с нежностью, а потом автомобиль выскакивает будто из ниоткуда. Её тело при ударе отлетает слишком далеко. Я оцепеневше смотрю на слетевшие с ног сапоги, а в голове крутится заевшей пластинкой только одно: «если слетают ботинки, то удар имел мощный импульс». Затем мир взрывается шумом. Кто-то бежит к машине, где застыл в похожем оцепенении водитель, который, кажется, вытирает с разбитого о руль носа кровь. Кто-то бежит к ней, и я вдруг начинаю бежать следом. Расталкиваю толпу, кто-то не переставая кричит, я думаю об этом с раздражением, а потом вдруг понимаю, что кричу я. Переступаю через разбившийся телефон, падаю к ней, больно ударяясь коленями. Кровь, почему кровь, её не должно быть так много. Крики, скорая с мигалками. Я в оцепенении хватаю её холодную руку, пока меня не отрывают от неё, а потом забегаю в машину, где каким-то образом умудряюсь соврать про то, что я родственница. Приёмный покой, операционная, реанимация. Разрыв селезёнки, пострадавшие ткани лица, перелом рёбер, кусок проткнул лёгкое, раздробленная кость в руке, которую буквально собрали по частям. Чуть не потеряли, чуть не потеряли. Искусственная кома. Идите домой. Я готова всем телом бросаться на чёртовы двери реанимации, но меня не пускают, и я затихаю, лишь бы не прогнали. Полная санитарка, пыхтя, приносит мне успокоительное. Сквозь пелену, накрывшую сознание, я удивляюсь: скольких таких она видела, неужели ещё не успела выгореть? Деньги по карманам медсестёр, только разрешите мне остаться на ночь. Кажется, мне удаётся задремать ненадолго. Я просыпаюсь от того, что затекла рука, а телефон вновь надрываясь вибрирует. Устало смотрю на экран, засовываю его в карман куртки и едва переступая ногами выскальзываю на лестницу, чтобы покурить. В воздухе тяжелый запах сигаретного дыма. Я снова смотрю на экран. Написать ей, пока она не начала искать меня с полицией? Такое бывало раньше, когда я пропадала на неделю и больше. Впервые она беспокоится так сильно. И это значит что-то нехорошее. Клэр:Я в порядке. Я в больнице, дорогой мне человек попал сюда. Короткое сообщение и я выключаю телефон. Хватит, я так устала.

***

Больница оживает к пяти утра. Где-то вдалеке начинает потихоньку греметь посуда, медсёстры снуют туда-сюда активнее, чем ночью. Кому-то уже нужен укол обезболивающего, кто-то проснулся и шаркает в дальнем конце коридора, где находится хирургическое отделение. Мариинская больница огромная, с десятками корпусов и длиннющими этажами. Даже удивляет насколько это живое место, учитывая его специфику. Врач придёт к 10 и расскажет подробнее, а пока я заперта в своей тревоге. Я опять гуляю по коридору, рассеянно пытаясь сбить волнение (тщетно) и разминая затекшие ноги, когда за моей спиной раздается громкий голос: –Клэр! Тяжелая рука опускается на моё плечо и я, вздрогнув, оборачиваюсь. Мать смотрит на меня уставшими глазами, в которых ясно читается, что эту ночь она тоже не спала. Белок красный от вылезших сосудов, а кофта пропитаная запахом сигарет. Она курит только тогда, когда зла или волнуется. Или и то и то сразу. –Ты откуда здесь?–Мой голос хриплый от многочасового молчания. –Полночи объезжала все больницы по городу, раздавала деньги и искала тебя! Мы идём домой. С этими словами она хватает меня за руку и начинает тащить к выходу. Я вырываюсь; чувствовала бы испуг, если бы могла чувствовать хоть что-то. –Хуй там, я никуда не пойду. Она смотрит на меня и я почти пугаюсь её взгляда. Таким взбешенной я не видела её очень, очень давно. –Я сказала мы идём домой. Не заставляй меня устраивать сцену и тащить тебя на плече. Она крупнее меня, сильно крупнее. Я понимаю, что угроза вполне реальна, поэтому, когда она хватает меня за плечо, до боли сжимая пальцы, я тащусь за ней следом. На лбу выступает холодный пот. Не от осознания, что она всё знает, а от того, что она уводит меня от неё, и я ничего не могу поделать. –"Я вернусь, я скоро вернусь, держись"–шепчу я в своей голове. Она тащит меня вплоть до машины, не давая даже натянуть куртку. Знает меня, боится, что я вырвусь и убегу. Буквально заталкивает в свою тёмно-серую ауди, хлопает дверью. Я с тоской смотрю на главное здание больницы и думаю о том, что вот сейчас, пока она идёт на место водителя, я могла бы убежать. Бегала я всегда хорошо, когда что-то воруешь – иначе нельзя. Но толку? Теперь она знает куда я вернусь. Хлопает водительская дверь, ремень безопасности щёлкает. Я смотрю вперёд, слёз нет, кажется, я всё-таки выплакала всё, что могла. –Пристегнись. Я послушно тяну на себя ремень безопасности. Есть в этом что-то нелепое, от чего хочется рассмеяться. Кажется, машины созданы для того, чтобы ломать мою жизнь раз за разом. Она вдруг вздыхает и я, повернув голову, вижу, как она прячет лицо в ладонях. –Ты понимаешь, как я волновалась? Клэр, это… Это слишком. –Что я опять убежала?–Хмыкаю. Как бы не рассмеяться, хотя ситуация совсем не смешная. –Ты знаешь, о чём я. Я даже не пережила бы, что это девушка. Ты всегда умела и хотела выделиться. Но тут, господи, тут пахнет обманом, ты понимаешь? Я бы вскипела, если бы не шоковое оцепенение. –Чувствую себя полной идиоткой.–Говорит она, я хмыкаю и вновь отворачиваюсь. Ты и есть идиотка. Это вертится на моём языке, но я молчу. –И что теперь, отправишь меня к родственникам?? На самом деле я боюсь услышать её ответ. Но знаю, что смогу выкрутиться, сбежать, остаться с ней. Впервые за долгое время в моей жизни есть что-то такое, за что можно вылезти вон из кожи. Она, наконец, отрывает ладони от лица. Закуривает, попутно поворачивая ключ. Тихим звуком машина оповещает о том, что вся автоматика в порядке, а на улице гололёд. Начинает вдруг играть радио, в уши врезается песня неизвестрого. И я тут же вырубаю её, пока на глаза наворачиваются слёзы. Мир, ты стебёшься надо мной, да? Достаю сигареты тоже, не боясь гневной тирады. Все мы понимаем, что сейчас есть проблемы посерьёзнее. –Мы едем домой. Нам обоим надо хорошенько подумать о том, что делать дальше. Особенно тебе. Я ухмыляюсь. Домой так домой. Даже если она отберёт у меня ключи, я найду способ выбраться. –Питер за тобой присмотрит. Я вздрагиваю, слыша это имя. А потом меня вдруг одолевает злость. Я словно взрываюсь ей, она сметает оцепенение, словно цунами. Это мой отчим, с недавнего времени. –Ты издеваешься!? Да ты хоть понимаешь, что он значит для меня? И вдруг мать тоже срывается на крик. От неожиданности я замолкаю; она никогда не кричала на меня. –Это ты издеваешься! Ты думаешь, тебе одной было тяжело после смерти отца? Я бессильно откидываюсь на спинку сидения, вновь вперившись взглядом в лобовое стекло. Родная, я к тебе приду. Ты только держись. Только держись. Машина трогается с места...

***

–Клэр… Я открываю глаза от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Рассвет бьёт в лицо солнечными лучами. Как будто вечно хмурая погода в издёвку даёт радостным людям солнце. С трудом фокусирую взгляд: надо мною стоит отчим. –Что тебе надо? – Хрипло выдавливаю я, чувствуя в груди разрастающийся комок злости на него. Решил помучить меня именно сейчас? –Одевайся. Мать ушла на сутки, я отвезу тебя обратно к ней. Я рывком сажусь на кровати, едва не столкнувшись с Питером лбами. Тот, убедившись, что я проснулась, выходит из комнаты. Мне хочется ущипнуть себя. Это не сон? Что происходит? Он… помогает мне? Я ошалело тру лицо руками, а затем подрываюсь одеваться. Всё сыпется из рук, я дважды надеваю футболку не той стороной, подгоняемая силой недоверия. Наконец вылетаю в коридор; Питер на кухне варит кофе. –Пошли, пошли!–Почти кричу я ему, не веря своему счастью. –Кофе… –Нахуй кофе! Меня подгоняет страх. Страх, что это всё сон, что он вот-вот передумает, рассмеётся над своей злой шуткой. Но он действительно выключает плиту и идёт одеваться. Я стою, жуя искусанную до крови губу, всё внутри меня бушует. Волнение. Радость. Снова слёзы. Я боюсь того, что узнаю, придя туда. Безумно боюсь. Мы выходим во двор, быстрым шагом идём к машине. Я закуриваю, накидываю на себя ремень, глядя на то, как отчим садится за руль. Заводит машину, после чего оборачивается, чтобы сдать назад. –Почему?–Едва слышно произношу я. Какое-то время он молчит, словно подбирая слова. А потом говорит то, что я никак не ожидала от него услышать: –Потому что я видел, как счастлива ты была. Я вижу, что происходит с тобой теперь. И я думаю, что Оливия жестоко поступила, хоть и понимаю её, она мама. Ты для меня… не дочь и никогда ей не будешь. Наверное, поэтому мне проще судить объективно, чем ему. Но я всегда хотел твоего счастья, всегда волновался за тебя, потому что ты всё равно ребёнок. Я ошалело качаю головой. С сигареты в приоткрытое окно валится пепел, но я даже не замечаю, что она уже истлела наполовину. –Мы разберёмся с этим позже. Я не обещаю, что тебя не увезут далеко. Но сейчас будь с ней. Мы выезжаем со двора, и я молча пялюсь на пролетающие мимо дома. Я вдруг начинаю ощущать стыд. За всё, что говорил ей раньше, за всё, что делала назло всем. Я действительно никогда не думала, что он чувствует ко мне… Такое. Я снова плачу. В тысячный раз за сутки.