𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Дельфини Беллатрикс Лестрейндж Диаваль Василис Мракс Прозерпина Лилиан Мракс Говорят, что дети — отражение своих родителей. Дельфини, Диаваль, Прозерпина — тени своего отца. В каждом их них таились Его черты, будь они плохи или, напротив, хороши. Дельфини, или же ласково — Дельфи, старшая дщерь Темного Лорда, выношенная безумной Беллатрикс Лестрейндж, походит на отца своим безудержным стремлением к знаниям, мнимым спокойствием, под плотным слоем которого порой бурлили невыразимые чувства, походит поражающей проницательностью. Диаваль, единственный сын Темного Лорда, Леди Гермионы, мой милый малыш Василис, схож с отцом в непоколебимости своей воли, в непреклонной горделивости, схож с отцом в преданности своим принципам, в стремлении к несправедливой справедливости. И наконец Прозерпина, я предпочитала простое и краткое — Лили, чья божественная красота резко контрастирует с уродливым нутром, она — совершенное отражение своего отца, Прозерпина переняла от Него гибкость ума, не ведающую границ безжалостность, переняла ужасающую холодность, что во мгновение ока могла обратиться палящим гневом, непривычной нежностью, она переняла наигранность и театральную изящность своих действий, неясных своих речей. Средь избранных магов, коим когда-либо посчастливилось знать семью Великого Лорда Тьмы принято считать, что более всего Лорд Волан-де-Морт дорожит младшей дщерью, что всю прелесть отцовской любви вкусить сумела лишь она, однако Я, Леди Гермиона, безмолвный свидетель чужого детства, мать наследников Темного Господина, я ведала истину, что изредка отражалась в кровавых очах: ежели Он умел любить, то скупые его чувства были равномерно распределены меж каждым средь детей, пусть никто этого и не замечал, пусть Он и не позволял сего замечать, пусть Он и ненавидел меня за знание, за понимание, что ранними морщинами оседало на моем лице. Дельфини, кою с подачи Прозерпины прозвали Мальвиной, занимала особое место в каменном сердце своего отца. Он любил ее издалека, Он любил ее, как садовник любит лучший средь своих цветков: бережно поливая, ухаживая, дивясь его красоте, но не смея потревожить покой растения. Темный Лорд называл ее Беллой, глядя на огонь, что горел в хрустальных ее очах, когда Он делился с ней знаниями, ведал о забытых языках, о древних рунах, о матушке-Магии, она была Его маленькой Беллой, когда нескончаемыми проказами мучала бедного дядюшку Руди, она была просто Дельфи, когда серебряные пряди вдруг становились зелёными, рыжими, фиолетовыми, она была милой Дельфи, когда опасливо жмуря небесные глаза, неловко целовала в острую скулу дражайшего отца, а тот снисходительно позволял, устраивая ее на костлявых коленях, путаясь в кудрявых, точно были у ее матери, волосах. Чувства к Диавалю таились где-то в сумрачной глубине каменной груди. Он никогда не был излишне добр и внимателен к единственному сыну. Его любовь отражалась в редких, сочащихся глубоким удовлетворением, взорах, в скупой похвале, в снисходительной улыбке, когда: — Круцио! — слетало с уст мальчишки десяти лет, неизменно доходя до адресата. Наш Диаваль был способным учеником, незаурядным волшебником, достойным отца сыном, но помимо довольства в алых омутах отражался знакомый мне страх, Он глядел на сына с опасением, Он по-своему любил его, вероятно, гордился, Он был особенно привязан к нему, как к единственному сыну, законному наследнику, Он несомненно уважал его, как единственного человека, который безмерно страшась Лорда Волан-де-Морта имел достоинство, презирая пустую лесть, глядя в кровавые очи своего боггарта, говорить правду, пусть та, зачастую, и оказывалась чрезмерно дорога. Солнцеликая Прозерпина была отдушиной для своего отца, Он часто проводил с ней свободное время, любил вести беседы на занимающие лишь их двоих темы, она была ненавязчива, скупа на слова, она предпочитала людской речи парселтанг, она беззастенчиво пользовалась Его благосклонностью, а Он снисходительно позволял. И Пожиратели, преданные псы Лорда Волан-де-Морта, трепетали от хладных взоров юной Госпожи, пожиратели видели в ней безжалостность её великого отца. Пожиратели шептались, мол для Темного Лорда важна лишь младшая дщерь, мол достойной своего трона он признаёт лишь её, мол в каменном сердце Господина есть место лишь для неё. Сущая глупость! Все было совсем иначе. Это знала Я, Это знал Антонин Долохов, Это знал Рудольфус Лестрейндж, Это знал Темный Лорд, Но, что самое ужасное — этого не знали дети. Его любовь перерастала в одержимость. Это не походило на нежность, с коей Темный Лорд наблюдал за Дельфи из отдаленного окна, это не походило на строгость, с коей Темный Лорд наставлял Диаваля, с коей ругал за очередные проступки. Его любовь к ней была многогранна. Он не видел в ней дочь, Он глядел на неё, точно на своё великое творение, как на трофей, что следует должным образом оберегать. Он хотел ею обладать. — Вы больны, — шептала Hermine, а Волан-де-Морт притворялся, будто не понимал. Он любил Дельфини, Он гордился Диавалем, Он был одержим Прозерпиной. Наследники Темного Лорда — Его Тени. Я им говорила, мол вы должны любить своего отца. Они мне отвечали: — Я его люблю, — тёплая улыбка подтверждала сии слова. — Я горд, что мой отец Лорд Волан-де-Морт, — в глубоком голосе жила истина. — Ты, мамочка, тоже должна, — в обжигающе-карих очах сияла насмешка. — Белла, — имя то резало слух, — спой нам, — Он был хмур и задумчив, Он впивался безвкусными устами в мои жаждущие, Он глядел в пустоту — там прошлое смешивалось с будущим, там жила Тьма. А милая Дельфини утопала в багряной крови хладных взоров дорогого отца, Дельфини Его любила, Дельфини отчаянно желала Его похвалы, Его одобрения. Дельфини сдавала экзамены на «превосходно», Дельфини завидовала Лили, та казалась неизменно равнодушной, но все же была объята вниманием отца. — Спой песенку, Дельфи! — хлопала в ладоши Прозерпина. Прозерпина всегда все знала, она ведала больше, нежели все вокруг, но неизменно меньше Темного Лорда, а жаль, ведь истина была до глупого близка. Lascia ch'io pianga mia cruda sorte, E che sospiri la libertà! E che sospiri, e che sospiri la libertà! Lascia ch'io pianga mia cruda sorte, E che sospiri la libertà! Время безжалостно в своём полёте — дни сменяли недели, месяцы — годы. Дети вырастали, но знакомые строки реквием, безнадёжной мольбой лились из уст. Il duolo infranga queste ritorte de miei martiri sol per pietà, de miei martiri sol per pietà. Вольные ветра уносили воспоминания о прожитых летах, вольные ветра уносили ароматы далеких весен, вольные ветра несли холод и смерть, вольные ветра хлестали меня по бледным ланитам, они шептали мне о Вечности, манили в иные миры, куда не ступали морозы. Дай мне слезами выплакать горе и о свободе дай пожалеть Хоть на мгновенье дай ты утихнуть жгучим страданьям моей души. Вторила сестре Прозерпина, и голос её был невероятно глубок, она была совсем мала, не больше восьми лет, однако глаза ее были поразительно мудры. Прозерпина считала себя глупой, горячность детства, первые симпатии с презрением называла наивностью, в любви видела наказание, Прозерпина была маленькой девочкой со взором старости, со взором мудреца. Пусть страдание разобьёт эти цепи, хотя бы из жалости к моим терзаниям. Я глядела на Диаваля — он был похож на отца, казалось, в глубине антрацитовых очей жил Том Марволо Реддл с выпускного альбома, с вырезанной тайком колдографии ушедших в небытие лет. Я глядела на Диаваля — в его глазах жила тайна. Я стремилась ее разгадать, я знала, что в кровавых очах его отца — ключи ко всем ларцам, но Тот молчал, лишь раз, поздней ночью, когда я, устроившись на едва вздымающейся груди слышала удаляющиеся шаги, видела тень из проема в двери, когда соленые мои слёзы катились по белесому торсу, Он едко усмехнувшись, прошелестел: — Кровь не водица… «Все мы родом из детства» — гласила любимая сказка девчушки с рычащим именем «Гермиона». Проклятое детство проклятых детей проклятого Лорда, проклятой Гермионы — сплошной порок, иллюзия нормальности днём, грехопадение — ночью. Мне было стыдно глядеть в небесные очи повзрослевшей Дельфини, та предпочитала общество Рудольфуса, пыльные комнаты Лестрейндж-Мэнора, однако была обязана терзаться в замке сотканном из Тьмы, она, точно все мы, была его пленницей, безмолвным наблюдателем безумия грязных ночей. Мне было больно разглядывать тени, залёгшие под антрацитовыми очами Диаваля, он, вероятно, желал ненавидеть родителей, и я бы его поняла, но отчего-то не мог, отчего-то молчал, хотя впору было бить хрусталь и кричать. То ли слишком страшился отца, то ли слишком любил меня. Зато, казалось, не ведала страха Прозерпина, она открыто презирала меня, она с вызовом смотрела на отца. — Вы верите в Бога, матушка? — усмехалось дитя. — Вам следует молиться, вы грешны. Леди Гермиона заливисто смеялась ей в ответ: — И в чем же мой грех, Лили? — оборачиваясь на Темного Лорда, растягивая тонкие уста в неуместной улыбке. — В блуде, в предательстве, в ничтожности, — я хотела её убить, я хотела срезать насмешку с до отвратного идеального её лица. Был январь, была метель, были алые глаза, они глядели пронизывающе, они принадлежали Лорду Волан-де-Морту, Он раскрывал мертвецки-бледные уста, Он шептал: — Прозерпина, отправляйся к себе. Он пред детьми меня никогда не защищал, Он волю детей своих превозносил выше всех остальных, Он видел в них Себя, Он их любил. Я Гермиона Грейнджер, Я раба Темного Лорда, Его любовница, мать проклятых Его детей, Я отдаю главу на отсечение — Он их любил. Но у сего была и иная сторона, Альбус Дамблдор был несомненно прав: «Волан-де-Морт не умеет любить!», он был прав — Темный Лорд не умел любить, но любил и любовь Его была губительна, была смертью неминуемой, была извращена и грязна. Все по глупости, в силу нелепого незнания, нелепого, ибо истина была на поверхности, мечтали оказаться на месте Прозерпины. Я же завидовала Дельфини. Я не могла ведать судьбы ее, однако не нужно было быть гением, дабы догадаться — ее будет терзать бесстрастность отца, мнимое равнодушие, что за собой таило всю нежность, на кою Он только был способен. Темный Лорд любил своё старшее дитя издалека, будто страшась навредить, страшась грубыми своими руками оторвать бархатные лепестки, иссушить их горячностью кровавых очей. Дельфини следовало завидовать, ибо одна она была подлинно свободна. Она могла сбежать — Он бы не стал искать, она могла ослушаться — Он бы смолчал, Он бы не стал принуждать, но она была неизменно покорна, сама не ведая, что страданья ее иллюзорны, что свобода томилась в её руках. Дельфини, сама того не ведая, была истинно возвышена над Прозерпиной и Диавалем тем, что любовь отца к ней была, точно небесные ее глаза, невинна и чиста. А Маги всего мира считали наивысшей честью быть знакомыми с великим Лордом Волан-де-Мортом. Они кичились этим, они считали себя избранными. Но кем тогда была Я? Кем же была Леди Гермиона, единственная живая душа, знавшая самого Тома Марволо Реддла? Кем была видевшая обратную сторону Лорда Тьмы, забравшаяся в потайные углы гнусной Его души? А Девочка Гермиона, продолжавшая жить где-то в глубине израненного моего сердца, ни раз задавалась вопросом: быть может, та всепоглощающая любовь, кою питала к своему Господину Беллатрикс Лестрейндж, не принадлежала Лорду Волан-де-Морту, быть может, эта, без сомнения, сильная женщина положила свою жизнь к ногам Тома, Тома Реддла, которого, подобно мне, видела, которого знала? И в очередной раз гостя у Малфоев, за чашкой прелестного чая я смолчала при Нарциссе Малфой, но спросила сломленную и склеенную Цисси Блэк: — Какой, какой на самом деле была старшая ваша сестра?! — в васильковых очах женщины виднелась неутихающая боль. — Я не спрашиваю о безумной Беллатрикс, я спрашиваю о Белле Блэк. Она безмолвствовала, она была слишком горда, дабы дать волю соленым слезам, она оставалась Нарциссой Малфой, она мне холодным голосом ответила: — Живее всех живых, — в трёх бесцветных словах умело расписана вся суть. Я знала, что когда-нибудь эпоха Темного Лорда завершится, я не ведала когда, но была убеждена, я видела это в кровавых очах, я видела это в едкой усмешке Прозерпины, в извечно тоскливых взорах Дельфини, в нахмуренных бровях Диаваля. Я знала, что спустя года, быть может, столетия, семья Темного Лорда станет всего лишь мрачными страницами истории. Я также знала, что историю пишут победители. Я знала, что всех нас назовут монстрами, но я также знала нечто более важное: монстрами не рождаются, монстрами становятся. Я была монстром, когда обрекала своих детей на муки, я была монстром когда мои стоны разносились по поместью, когда знала, что Темному Лорду плевать, что Темный Лорд ломал наших детей, когда знала и вторила Ему. Я была монстром, когда правимая лютой ревностью, подначенная ехидным голосом Прозерпины, с ледяной маской на точёном лице слушала голос одного из слуг, тот Темному Лорду ведал, что миссис Дюран этим утром нашли мертвой в ее спальне. — Вас не было всю ночь, Мой Лорд… Он глядел на меня с безразличием, оно на меня давило, оно меня хлестало по щекам. — В самом деле? Причина смерти? — Он ранил своим бесстрастием, Он пытал показным равнодушием, Он предвидел сиё ранее, усмехался, гранатовые очи щурил. — Неужто ты, мамочка, позволишь какой-то девице порочить твоё имя? — наигранно взволнованно восклицала Лили. — Что я могу сделать?! — вплетая в тёмные волосы изумрудные ленточки. Девочка семи лет оборачивалась, девочка семи лет кровожадно улыбалась, девочка семи лет мне на ушко шептала: — Избавься от неё, мамочка! Юный пожиратель, спешивший ответить, был прерван насмешливым голосом Прозерпины: — Дюран была отравлена, Vati, — она глядела на Него бесстрашно, она глядела на Него с озорной улыбкой на вишневых устах. — Как? — был солнечный день, был багровый закат, Асмодей — князь мстителей, он шептал голосом Лили: — Антонин, полагаю, сумеет нам помочь, — запах табака, клыкастая улыбка, лёгкая щетина, редкая седина. — Леди Гермиона, Леди Прозерпина, чем я могу быть полезен? — казалось, Долохов уже знал ответ, они с Лили переглядывались, они с Лили в предвкушении скалились. — Мой милый Цербер, пусть это будет яд! — она смеялась звонко-звонко, она была ослепительна в своей красоте, она была омерзительна в душевном своём уродстве. — Кто же виновник? — склоняя главу, постукивая острыми когтями, шелестел Темный Лорд. — Блуд, — со смешинками в глубине карих очей отвечала она.