𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Гермиона Джин Грейнджер родилась 19 сентября 1979 года в Лондоне. Гермиона Грейнджер верила в волшебство, и в один день сова принесла ей письмо из Хогвартса. Гермиона была хорошей подругой, умной девчонкой с большими передними зубами, искренней улыбкой, непокорными волосами. Ещё была Леди Гермиона, она умелая иллюзия, сотворенная злым колдуном из детской сказки. Леди Гермионе Темный Лорд дарил бриллианты в оправе серебра, Леди Гермионе кланялись некогда глядевшие с невыразимым презрением Малфои, о грязнокровной Леди Гермионе, любовнице Великого Лорда Волан-де-Морта, матери Его детей был наслышан весь мир. Леди Гермиона — обманчиво верная раба, страстная любовница и никудышная мать.

***

— Вы не видели жабу? — спрашивала кучерявая девочка. — Гарри! — укоризненно качала головой повзрослевшая она. — Рональд, — перед первым и, вероятно, последним поцелуем прошептала девушка.

***

Я кивала Северусу Снейпу, я хватала детей в охапку, я бежала. — Поганая грязнокровка! — боль от проклятого кинжала не сравнится с той, что причиняли произнесённые родной моей дщерью слова. — Темный Лорд не простит предательства, — шелестела она же, но глупая девочка Гермиона, конечно, советам не внимала. И Темный Лорд предательства, в самом деле, не простил. Он пнул содрогающееся в рыданиях тело ногой, Он выплюнул в лицо: — Ты жива лишь благодаря своим детям, — моя жизнь стоила скупого: «— Диаваль и Дельфини будут убиваться, папенька…», произнесённого Прозерпиной. Я жалела и нет. Я жалела, что оказалась поймана. Я жалела о смерти Снейпа, у того осталась дочь — ровесница Диаваля, у неё были глаза отца, златокудрые патлы никому неизвестной матери, я жалела о смерти сердобольной Леди Долоховой, та была неприметна, извечно тиха, та мне, правимая светлыми побуждениями, послания орденцев передавала. Та была задушена безжалостным Церебром Лили, её отца. Но я не жалела о мимолётной встречи с прошлым, я не жалела о по-своему прелестном завершении мнимой влюблённости из далекого детства девчонки с рычащим именем Гермиона. Я ненавидела себя за обретенное знание: безвкусные уста хладного монстра были куда предпочтительнее пустого поцелуя с Роном Уизли. Безвкусные уста хладного монстра были неугасающей страстью, главным средь желаний, худшим средь пороков. Он тоже это знал, Он знал, но Ему, очевидно, стало в самом деле плевать, Он посещал мои покои редкими ночами, Он валил меня на постель, с силой вдавливал головой в матрас, шелестел: «Круцио!», с глубоким удовлетворением наблюдал, яростно целовал, выдирал волосы, прокусывал бледную кожу, безумно улыбаясь, шептал: — Не плачь, грязнокровка, в происходящем лишь твоя вина! — я знала, знание било по вискам, заставляло вопить от боли, корчится в судорогах, беспомощно глядеть в ненавистные, в возлюбленные глаза. А в дверном проеме стоял запуганный Диаваль, он был замечен мной, он был замечен Им. И Темный Лорд костлявым пальцем сына поманил. И впился уродливыми ногтями в острое мальчишеское плечо. Он его к постели подвёл, Он ему в гнетущей тишине темных покоев угрожающе прошипел: — Взгляни, Василис-с-с, Лорд Волан-де-Морт милосерден, Лорд Волан-де-Морт сохранил никчемную жизнь твоей матери, но предательство нельзя прощать, сын, предательство нужно, не ведая жалости, карать. Вероятно, в тот миг сумасшествие одержало неоспоримую победу надо мной. В тот миг мнимая надежда на безоблачное будущее разрасталась глубокими трещинами, с небывалой силой ударяясь о суровые реалии, в то злополучное мгновение во влажных очах сына искрилась тьма, тогда обнаженная я, осознала простую истину: свобода невыразимо близка. Ее не надо вымаливать, ради неё не следует сбегать. Свобода таилась в изумрудном свечении Авады, в переливах яда акромантула, в лезвии проклятого кинжала безумной Беллатрикс. В тот миг я завидовала убитому Гарри Поттеру, казнённому Северусу Снейпу, Рональду Уизли с отрубленной головой. Все члены семьи Темного Лорда были одержимы. Я — гранатовыми очами. Он — Прозерпиной. Дельфини — Рудольфусом. Прозерпина — Им. Диаваль — мной. Понимание последнего пришло ко мне проклятой той ночью, в кровавых омутах — ключи от всех ларцов, я жаждала разгадать тайну антрацитовых очей Василиса, а Том Реддл был достаточно великодушен, дабы мне её даровать. Но есть знания, от которых лучше воздержаться, есть тайны, коим лучше ими и оставаться. Я лежала у белесых ступней подчиненной рабой, я целовала полы серой мантии, я заглядывала в гранатовые омуты — они смотрели сквозь меня, я правимая бредом в бескровные уста шептала: — Я влюблена в Ваши глаза! — Темный Лорд надменно усмехался. Прозерпина устраивалась на Его коленях, Прозерпина Его крепко обнимала, Прозерпина ведала о глубокой привязанности своего отца, и, широко улыбаясь, шепча на ухо: «Я люблю Вас, папенька!», пользовалась этим в свою угоду. Дельфини знойными вечерами сбегала из замка — я ее неизменно покрывала, Дельфини со всей страстью на кою только была способна целовала Рудольфуса, Дельфини блуждала по пустым коридорам Лестрейндж-Мэнора, Дельфини Рудольфусу обещала: — Я схожу с ума от любви к вам, дядюшка Руди, мы будем вместе, клянусь! — пожиратель, заправляя за ухо выбившуюся прядь, скупо и как-то тоскливо кивал. Темный Лорд снисходительно внимал неясным речам Прозерпины, когда она, особенно взбудораженная неким известием, спешила тем поделиться. Темный Лорд ею восхищался, когда она, устроив головку на Его плече, заходилась родным и привычным парселтангом, Темный Лорд её обожал, когда она беззастенчиво с Ним флиртовала, дуя пухлые губки, морща лоб, поднимая выразительные брови. И Он, щёлкая ее по изящному носику, лукаво вопрошал: — Моя дорогая Алиска, ведаешь ли ты, сколь очарован тобою Карабас-Барабас? — она заливисто смеялась, она, преисполненная коварством, хлопала озорными глазами. Диаваль покрывал невинными поцелуями мои дрожащие руки, Диаваль меня, не зная меры, восхвалял, Диаваль, устраивая полную темных мыслей голову на острых моих коленях, восклицал: — Я вас люблю, матушка, как никого и никогда! — мне нечего было ему сказать. Время размеренно шагало, Дельфи говорила, что у него стелечные глаза и густые-густые усы. Я ей верила. Ночами мне снился взор сына, он залезал под кожу, он отвратными насекомыми меня изнутри съедал. Я пила чай с Нарциссой Малфой, я била фарфоровый сервиз о каменный пол, осколки звенели, впивались в кожу — она оставалась спокойна. А где-то за спиной маячил Долохов, и Леди Гермиона ему шептала: — Неужто ты не видишь, Антонин?! Мир сходит с ума! — он не отвечал. Он кланялся проклятому Волан-де-Морту, он целовал маленькую ручку Лили. Я заглядывала в серые глаза Драко, Драко Малфоя, я видела светло-голубые глаза Астории Гринграсс, я сажала на колени малыша Скорпиуса — он мне лучезарно улыбался. Я любила всех вокруг, но ненавидела свою мнимую семью. Я не могла любить Темного Лорда, не могла любить Диаваля и Прозерпину. Леди Гермиона широко улыбалась политикам, а Гермиона Грейнджер ночами вгрызалась в вены, выла, молила о помощи, но её никто не слышал. Разве что солнцеликая Госпожа Лорда Волан-де-Морта, но та, изогнув уста в презрении, смолчала. Я читала им сказку о снежной королеве — Прозерпина ею была. И отчего-то, как бы глупо и наивно это не звучало, мне казалось, будто мальчишка Том был моим Каем, а я — Его Гердой. Мальчик Том. Том Реддл. Он любил звёзды, Он любил Хогвартс, Он был одинок. А ещё мне снился Гарри. С забавной прической и изумрудными глазами. — Гарри, Гарри, Гарри, ты сумеешь меня простить?! — вопрошала я, а парень мне улыбался. В разводах на стеклянном бокале — прислуга долго корчилась под Круциатусом — мне чудилась таинственная в своей обманчивой простоте улыбка Альбуса Дамблдора. Дельфини — девушка-змея, Дельфини была совсем иной, она была возвышенная над всеми нами, она была живой. Дельфини совершенно не походила на Беллатрикс Лестрейндж, нет, но Дельфи была поразительно схожа с Беллой, с Беллой Блэк, та отражалась в васильковых очах младшей сестры, в скупых, но давивших необъятным своим значением словах: «живее всех живых». Дельфини была тем самым небом — к нему тянулся мальчик Том. Его же страшился Темный Лорд, ибо небо было знакомо с Марволо, ибо небо знало Меропу Мракс. Небо — свидетель всех постыдных тайн Лорда Волан-де-Морта. Мы с Ним как-то летали — без всяких дурацких мётел. Он белесыми руками обвивал мою талию — я спиной вжималась в покрытую льдом Его грудь. Было слишком хорошо, было непривычно спокойно, был майский вечер, был знойный ветер, был шёпот: — Мир не сходит с ума, ты не сходишь с ума, Hermine, мир возрождается, обретает былое величие, Британия строится заново, дабы стать легендой, стать вечностью, дабы звёзды без умолку шептались о Нас. И Он был прав, я наблюдала за звёздами из окон детских спален, я вплетала в шелковые космы Лили ленточки, темно-синие, точно небо ушедшей в небытие ночи, жемчужно-белые, напоминающие о сиянии звёзд. Темный Лорд устраивал дуэли с Диавалем, иногда без палочек, иногда лезвие кинжала Слизерина вонзалась слишком глубоко — по бледной шее сына огненными змеями струились кровавые ручейки. И тогда Его ноздри раздувались, шершавый язык смаковал вкус металла, и тогда в скрещённых взорах виднелась призрачная, тогдашним днём далекая вражда. В хрустальной вазе розы оттенка бордо, мне их дарил малыш Василис. Сынок заботливо срезал шипы, завязывал забавные бантики и, признаться, что-то в этом было, что-то далекое и, казалось, давным-давно позабытое. Оно скреблось в груди, оно звучало треском огня в разинутой пасти камина гриффиндорской гостиной. Я целовала его в пухлую щёчку — он подставлял другую. И, конечно, можно было уподобить Диаваля Дельфини, однако он был грешен, он был опорочен своими желаниями, пусть и не сразу сумел омерзительную суть их понять. Я читала им о снежной королеве, ею была Прозерпина, хотя сама она предпочитала называться Лиской Алиской, какая умора! Пожалуй, это было даже оскорбительно для рыжей плутовки. Прозерпина верила в Бога, и раз уж на то пошло — Прозерпина была слишком скверна даже для снежной королевы. У Кощея есть жена — Морана, её прозвали Зимой. Лилиан как-то выклянчила разрешение отправится на Русь с отцом, за ней, конечно, потянулись Дельфини и Диаваль. Лилиан верила в Бога, даже слишком. Лилиан верила в Сатану, даже сильнее. Прозерпину не трогало усыпанное звёздами небо, ей были безразличны розы оттенка бордо, Прозерпина горящими глазами глядела на златые ларцы Кощея, Прозерпина с не присущим ей пылом целовала покрытый ясмандами крест, она восхищалась алыми сводами Кремля. Был вечер, был волчий вой, была мнимая семья. Мы сидели за праздным столом в гостях у русского Царя. Его лицо не было обрамлено морщинами, его седая борода была длинна, у него глаза были угли — при взгляде на Лили лукавы и озорны: — По нутру тебе пришлись земли мои, лапушка? — вопрошал колдун, следил за Темным Лордом — у того глаза метались. Девочка семи лет сжимала в руках малахитовую шкатулку, там гремели златые цепи, кресты жемчугами, да рубинами крытые, там светом солнечным обласканные бриллианты, да изумруды сияли. Прозерпина Царю светозарно улыбалась, обжигающе-карие очи светились довольством, она, лисой плутавой голоском сладостным ему отвечала: — По нутру, солнце ясное, — выразительные брови Кощеевы в подлинном удивлении изгибались, кровавые колодцы Темного Лорда пылали, — жалею лишь, что женаты вы, а не то я бы сама замуж за вас пошла, любила бы, да жаловала! — Морана, ровно как и я, тогда заливисто рассмеялась. И с моей стороны будет, пожалуй, сущим преступлением не поведать о красе женщины этой. Кожа её была белее снега, уста были красны, точно кровь алая, хрустальные очи обрамляла смоль пышных ресниц, круглых бровей. Толстая коса билась о полы голубого сарафана, кокошник крылся жемчугами, да самоцветами, лебединую шею покрывали украшения замысловатые. Она была ослепительна в красе своей, однако Лили переняла упёртость отца, Лили получала все, чего желала, а посему, когда Кощей хриплым голосом у неё спросил: — Экая ты, Леди Прозерпина, шельмочка, меня али злато мое любить, да жаловать собираешься? — она без промедления ему ответила: — У меня, дедушка, душа широкая, сердце ласковое, любви моей на все про все с запасом хватит! — ну что за вздорная девчонка! Она читала Библию, она читала о смертных грехах, повинная в каждом средь них. Все дети Темного Лорда так или иначе походят на Него, и Морана, наклоняясь к Прозерпине молвит: — Мы не видели дитя прелестнее сего, Волан-де-Морт, — обращает к Нему взор свой ледяной, — дитя сильнее, дитя лукавее, — на шею ей украшение златое надевает, — мне стоит лучше следить за Кощеем, — шепчет, обращаясь ко мне, — видишь, Леди Гермиона, как очи у него горят?! Говорят, что в детях живут их родители, однако Морана глядя на Дельфини, улыбаясь ей, молвит голосом высоким, голосом бархатистым: — Не ведай я наверняка, ни за что не признала бы в тебе дщерь Темного Лорда, экая ты нежная, света полная девица, — так и было. «Люди не меняются, они могут мудреть, развиваться, новые истины познавать, но люди не меняются», — с улыбкой молвила Джин Грейнджер, моя мать. Не менялась Дельфини, не менялся Диаваль, не менялась Прозерпина. Не менялся Том Марволо Реддл, не менялась Беллатрикс Друэлла Блэк, не менялась Гермиона Джин Грейнджер. Нет. Они просто терялись в годах, в муках, в лабиринтах реальности, они, казалось, навсегда исчезали, заменялись кем-то совсем иным — то лишь иллюзия. Том Реддл, Белла Блэк, Гермиона Грейнджер были живы, они жили в глазах тех, кому довелось когда-то их знавать, тех, кто сквозь слои льда, безумия, обреченности сумел разглядеть их, а, быть может, даже понять. Мои дорогие друзья, в вашем сердце когда-нибудь селилась тяжкая тоска? Такая, что хотелось выть от безысходности, стонать от беспомощности… мое сердце стало ее обителью. Гермиона. Джин. Грейнджер. На ее могиле не будут рыдать, ей не станут носить цветов, её не будут поминать, ибо не будут знать. Разве что… впрочем это не важно. Леди. Гермиона. Фальшивые, вымученные, принудительные слёзы будут катится по лицам избранных на её похоронах, около её надгробия будут гнить вычурные венки, её будут помнить, о ней будут говорить, говорить, говорить. И вероятно, спустя года, быть может, столетия историки решат настрочить кучу бессмысленных биографий. На обложке будет написано нечто хлёсткое и пустое: «Леди Тьмы», «Любовь Монстра», «Кровавая Госпожа», там будет одна лишь ложь, там соберутся бесцветные факты из бесцветной, незнакомой даже мне самой жизни. Их, вероятно, красиво обыграют, каждый сочтёт надобным добавить пару строк от себя, Леди Гермиону выставят великомученицей или же напротив — предательницей. А люди, конечно, поверят. Как не верить, ведь это история, ведь это факты! А я целовала хмурый лоб Диаваля, для меня он навсегда останется малышом Василисем, моим первенцем. Кощей его «сильным духом, лютым душой» назвал, ему пророчили великое будущее, в нём видел угрозу, им молчаливо гордился Лорд Волан-де-Морт. Я же с беззаботной улыбкой вопрошала: — Сынок, когда тебя спросят кем была твоя мать, что ты… — мне в самом деле важно было знать. — Моя прелестная мать — Леди Гермиона, — не то, совсем не то. Я жаждала иных слов, иных интонаций, я мечтала забыться и я пошла к Прозерпине, я задала тот же вопрос, я уже знала ее ответ. — Я отвечу, что моей матушкой была Гермиона Джин Грейнджер! — она будто бы искренне улыбалась, но извечно покрытые пеленой глаза были пугающе пусты. Я понимала, что не ответит, однако самого знания было более чем достаточно. Я смолчала при детях, я осталась безмолвна при Тёмном Лорде, однако я выпалила при Антонине Долохове: — Разве не должна рана зажить?! Разве не должна боль отпустить?! Разве недостаточно выстрадала я?! — по белой скатерти расползались бардовые пятна, фарфоровая посуда билась о мраморный пол, восковые слёзы катились по бледным ланитам. И Цербер, верный пёс своего Владыки, своей Владычицы, хмурясь пуще обычного, мне, с минуту помолчав, ответил: — У меня на Родине принято говорить, мол, Бог не посылает испытаний, что мы не в состоянии вытерпеть. Истеричный смех несомненно резал его слух, но на лице русского не дрогнул ни один мускул. — Я не верю в Бога, Антонин, — златой крест сиял на груди Прозерпины, она цитировала Библию, она толковала о смертных грехах. Был май. Было ядовитое солнце. Была ироничная усмешка Долохова. — Значения не имеет, Леди Гермиона. Всех нас без исключения ждёт пламя Ада, — его слова запомнились навсегда. «Пламя Ада ныне кажется предпочтительнее хлада кровавых очей»,  — это было начало конца.