𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Я любила историю. На этих страницах именно она. И, вероятно, когда-нибудь магическое сообщество задастся вопросом: «Каким, Каким на самом деле был Темный Лорд?». Темный Лорд был моей жизнью, он был моей смертью. Но эта история, пожалуй, не обо мне. Возможно когда-нибудь кто-нибудь посвятит Леди Гермионе страницы, кто-нибудь опишет её жизнь, быть может, даже докопается до мнимой истины. Эта история о Тёмном Лорде, о Его проклятых детях, а уже следом — обо мне. Ибо жизнь Леди Гермионы невероятно скучна. Жизнь её крутилась вокруг гранатовых очей, грёз о свободе, слез по прошлому. Быть может, эти записи дойдут до биографов, до историков, дойдут до следующих поколений. Специально для вас: Темный Лорд не был монстром, не был Он и ангелом. Темный Лорд был гением, а ещё — ублюдком. Мальчик Том пережил войну, звуки бомб отпечатались в Его памяти навсегда, они сияли в темных очах юноши на тайком вырезанной колдографии. Мальчик Том помнит о нацистах, мальчик Том помнит Адольфа Гитлера. Мальчик Том столь сильно страшился Гибели, что ею стал. Лорд Волан-де-Морт — Гитлер для магов, пожиратели смерти — те же нацисты, Его чёрные псы. Ирония в том, что Темный Лорд воевал против дурнокровных волшебников — в жилах Его детей кровь одной средь них. Я никогда не смогу сего понять, я никогда не осмелюсь копаться в безумных мыслях безумной Его головы. Но что если сумасшедшие наиболее приближены к истине? Хотя, говоря о Волан-де-Морте, трудно причислять Его к ним. Лорд Волан-де-Морт нечто большее, чем просто человек. Это истина. Ее бессмысленно отрицать. Он был большим, когда не ведая жалости лил невинную кровь, Он был большим, когда оставлял Смерть в дураках, Он был большим, когда наблюдал за Дельфини, когда кивал Диавалю, когда усмехался Прозерпине. Он был большим, когда несмотря на всю грязь, что облепила огрызок Его души, сорвался на пропитанный болью крик — тот был Реквием по Белле Блэк, Реквием по Молли Уизли. Лорд Волан-де-Морт был большим, когда создал империю, какой не видывал свет. И вероятно, где-то на небесах Салазар Слизерин склоняет главу в почтении, вскидывает ее в гордости, в небывалом довольстве. Я — мать. А посему могу предположить, что там же Меропа Мракс обливается горькими слезами, и дурной моей голове одинокими ночами не даёт покоя вопрос: что было бы с мальчиком Томом, не покинь она его, останься жива? Предположений бесчисленной множество. Но где истина? Я — мать. Мать наследников Темного Лорда, главный свидетель их детства. И я хочу написать о каждом, даже обо всех. Обо всех кого за годы иллюзорного заточения повидала, обо всех с кем довелось побеседовать, обо всех, в чьих глазах сияла звериная боль. И я, пожалуй, найду в себе силы написать о многих. Но сегодня я видела тайком срывавшую в саду яблоки Дельфини. Сегодня я видела спешившего неясно куда Рудольфуса Лестрейнджа. Сегодня я пила чай в Малфой-Мэноре, я была в палатах Нарциссы — там стояла колдография Беллы Блэк. Сегодня я напишу о них. Мне несомненно нравился Рабастан, я была в некотором смысла близка с Рудольфусом, а ещё безмерно уважала Лестрейнджа-старшего. Так вот, Раджинмар Лестрейндж, поглядывая на старшего сына, крутя в покрытых морщинами пальцах сигару, ловя полные почтения взгляды, молвил из раза в раз: — Красивые женщины подобны дьяволу. От них одни беды, — он, очевидно, был прав. Простой тому пример — Рудольфус, дядюшка Руди для Дельфини. Ещё совсем юного Лестрейнджа погубила страстная, но безответная влюбленность в роковую красавицу, в Беллу Блэк. Я видела траур в его глазах, я поражалась силе его духа, я могла его осуждать, но не стала. Рудольфуса можно называть слабаком — он без боя отдал свою жену в руки иному мужчине. Рудольфуса можно уважать — он всем сердцем любил дитя неверной своей супруги, рождённое от другого. А ещё им можно восхищаться — он был верен своему Лорду несмотря ни на что. Люди любят говорить, мол, любовь губительна. Однако я за свою относительно короткую жизнь повидала достаточно, дабы опровергнуть сии слова. Любовь вовсе не губительна, губительны люди, коим мы ее безвозмездно даруем. — Каково это, — он с поразительной сосредоточенностью рассматривал перстни на своих покрытых морщинами руках, — каково любить Беллу Блэк? Я понимала, что ему, вероятно, тяжело об этом говорить, однако мне было важно знать. Оно, понимание, отражалось в бесчисленных колдофото, что в серебряных рамках стояли на каждой поверхности в Лестрейндж-Мэноре. В потухших очах, что вновь оживали лишь при виде юной Дельфини. В скорбном изломе губ и бровей. Рудольфус мне ответил: — Простите мне некоторую вольность, однако вы сами спросили… — тут он наконец оторвал взор от едва дрожащих рук, он сощурился и задал вопрос: — Я знаю про пытки, коим вы подверглись у Малфоев. О шраме и о Круциатусе. Вам было очень больно? — я не сдержалась — провела пальцами по кисти левой руки — там более не было рубцов, — Я делаю тебе большое одолжение, грязнокровка. однако воспоминания того дня неизменно точны до сущих мелочей. — Невыносимо, Рудольфус, невыносимо… Он позволил себе безрадостную улыбку, он обратил свой погасший взор на меня, он сказал на грани слышимости: — Любить Беллу Блэк в сотни раз больнее. Леди Гермиона глядела на Теодора Нотта, Темный Лорд глядел на Дельфини и Рудольфуса. Как-то ночью Он мне прошептал: — По окончании Хогвартса Дельфи выйдет замуж, — Его голос был тих, Его руки блуждали по оголенному моему телу, путались в буйных волосах. — Рудольфус достойная пара, Милорд, я рада, что вы одобрили… — моей наивности можно было позавидовать. Темный Лорд над ней посмеялся. — Теодор Нотт станет достойной парой, — мне хотелось срезать едкую усмешку с Его лица. Мне хотелось Его убить, а после и саму себя. Знаете, у меня ничего не было, ничего не было и у Тома. Зато было у Дельфини, и я, пожалуй, любила её сильно-сильно, как никогда и никого. А Дельфини любила Рудольфуса и её любовь была чиста, точно небесные её глаза. Я Дельфини как-то раз попросила: — От тебя исходит свет звёзд, не дай ему погаснуть, моя милая девочка, — я сказала ей это поздней ночью, а сонный месяц, будто бы в подтверждении слов сих, кивнул. Леди Гермиона вцепилась в локоть Рудольфуса Лестрейнджа, грязнокровная Леди Гермиона имела огромную власть, она ему прошипела: — Я, подобно истинной маглорожденной, не воспользуюсь магией: за одну ее слезинку Миледи выцарапает твои глаза, — он знал, что я не шучу, он кивнул. Гермиона Грейнджер помнила Теодора Нотта из прошлой жизни. Там его называли Тео. У него были тёмные волосы, льдистые глаза, тонкие губы, высокие скулы. Теодор был безмерно умным юношей. Он отчего-то никогда не стремился быть лучшим, хотя мог. Мистер Нотт был прекрасным невыразимцем, безжалостным противником, искусным колдуном, верным псом Темного Лорда. У мистера Нотта был уродливый шрам на пол-лица, морщины вокруг суровых глаз, у мистера Нотта была милость его Хозяина, была затаенная любовь к Леди Дельфини. Лестрейндж-старший качал головой, я поджимала губы, Темный Лорд молчал. — Вы продадите родную дочь? — это, конечно, было лишним, однако трудно было сдержаться. — Разве Твой Лорд получит что-то взамен? — я как-то сказала Прозерпине, мол, жизнь — не театр. Ложь! Жизнь людей, связанных с Темным Лордом, всего-навсего поставленный умелым режиссёром спектакль, где судьбы каждого давным-давно предопределены. — Ненависть… Ты получишь её ненависть! — это так просто, куда проще, нежели любить. — Пусть, — ответил Он, а я не смогла понять, да и не пыталась более. Я устала. И Освобождение моё таилось в переливах лезвия — я его отчаянно желала. Я села за стол, я сняла жемчужное ожерелье, я обмакнула в кровавых чернилах перо. Я начала писать корявым почерком, размазывая неровные строки солёными слезами. Я выложила на пергамент то, чем не поделишься даже с собой, что старательно утаивала долгие годы от самой себя. Я не подписалась Леди Гермионой, я написала: «Гермиона Джин Грейнджер». И в графе адресата не было: «Лорду Волан-де-Морту», в графе адресата кровавыми чернилами сияло: «Тому Марволо Риддлу». Он смог бы понять.