𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Антонин Долохов — Цербер для Прозерпины, для Плутона, для Аида, для Персефоны. Поздним вечером ушедшего в небытие лета я блуждала по замку, и любопытному моему взору предстала поистине занятная картина. Суровый пожиратель, лучший средь лучших, глава мракоборческого — иронично — отдела, с сосредоточенным лицом колдовал над покрытой золой Лили. Признаться, зрелища забавнее мне уже давно не доводилось лицезреть. Утром следующего дня заклятью Круциатуса подверглись домовые эльфы, гувернантки, няньки, а Темный Лорд был зол до невозможного, Он едко выплюнул мне в лицо: — Неужто ты, грязнокровка, столь занята решением проблем вселенского масштаба, что не можешь уследить за этой неугомонной девчонкой?! — после следовала внушительная чреда оскорблений, впрочем я была чрезмерно преисполнена злорадством, дабы на них внимание обращать. В главной библиотеке Верховного Мага, полнящейся драгоценными фолиантами, этой ночью был пожар. Стоит ли упоминать, что несколько стендов сгорело дотла? Лицо Темного Лорда в момент истины следовало видеть, а ещё зареванную мордашку Прозерпины, ну и конечно, нас с Долоховым, едва сдерживающих рвущийся наружу хохот. Легкий Круциатус получил и он и я, однако, говоря на чистоту, особого эффекта на нас сиё не возымело. — Отец угрожал меня выпороть! — заливаясь крокодильими слезами, вопияла раскрасневшаяся Лилиан. Антонин, заполняя басистым голосом пространство, ей отвечал: «Москва слезам не верит! Неужто Кощей не сказал?». Жизнь в резиденции Верховного Мага текла, точно бурная река. В ней было плохое, в ней порой было хорошее. Сегодня, к примеру, я имела возможность лицезреть спешившего в детские комнаты Долохова с коробкой сладостей в покрытых шрамами руках, сегодня я видела измазанную в шоколаде Прозерпину, сегодня я сидела у ног тяжело вздыхавшего Темного Лорда, и будь Он несколько человечнее, я убеждена — закатил бы кровавые глаза. Лилиан едва ли не каждый день упрашивала приказывала прочесть ей сказку о Буратино. Она была Лисой Алисой, а Долохов — Котом Базилио. Говоря откровенно — этим двоим более чем подходило. И даже у безмерно благосклонного к дочери, да и к пожирателю, Лорда, порой иссякал запас терпения, и тогда Он гневливо шелестел, то и дело срываясь на парселтанг: — Паршивка! Старый болван! — Антонин говорил, что такие моменты навевают воспоминания о годах Их скоротечной молодости. Лестрейндж-старший, глядевший на сиё со стороны, смешливо блестя глазами, кивал. Я обещала написать о многих. Сегодня — о Долохове, Тёмном Лорде, о Прозерпине, да и вообще — о молодости! о детстве! «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений», — писал Толстой. И как же он был прав! Посему я вкладывала в детство своих детей все, что только могла. Лучшие учителя, замысловатые развлечения, бесчисленные проказы. И Темный Лорд, их жестокий отец, позволял. У Него детства не было, лишь звуки бомб и застиранная приютская форма, но Он благодушно даровал его проклятым своим детям, несмотря на прогнившее нутро по-своему каждого любя. А вокруг наследников Лорда Волан-де-Морта льстивыми змеями вились пожиратели, каждый средь детей отбирал себе окружение, каждый отбирал себе верных псов. Прозерпина была достаточно хитра, дабы избрать самых сильных, лучших средь лучших, худших средь худших. Прозерпину любил Антонин, ею восхищался Лестрейндж-старший, ей с особым почтением кланялись Август Руквуд, Теодор Нотт, Уолден Макнейр. Дельфини было глубоко плевать на дела Британии. Диаваль выбирал политиков. Прозерпина — палачей. Но что важнее всего: последняя имела особое расположение своего отца, ибо её взгляды на жизнь и правление полностью соответствовали Его. Она не упивалась чужими страданиями, подобно Беллатрикс или же Диавалю, она не была безразлична к политике в отличие от Дельфини, но она любила власть, точно свой отец. И ради неё, ровно как и ради Темного Лорда, была готова пойти на многое, во имя последнего, вероятно, на всё. Ещё несколько лет назад Гермиона Грейнджер считала пожирателей людьми с каменным сердцем, подлыми преступниками, не ведающими жалости, не имеющими души. Отчасти это было в самом деле так. Но существовала и иная, ранее незнакомая сторона. Присущая Слизеринцам, даже больше нежели представителям остальных факультетов. Для них семья — святыня. Настоящая семья, где каждый готов отдать жизнь ради другого. Где женщины имели честь и достоинство, а мужчины берегли семью, как нечто возвышенное над всем земным. Простой тому пример — Люциус Малфой, любящий Нарциссу до умопомрачения, своеобразно оберегавший избалованного своего сына. И, конечно, сам Лорд Волан-де-Морт, чьи дети были неприкосновенны, любимы и лелеемы. Ближний круг тоже был извращённой нашей семьей. Был, когда Темный Лорд, в моменты особенно хорошего расположения духа, пил вино с Лестрейнджем-старшим, играл в шахматы с Руквудом, устаивал показательные дуэли с Долоховым. И в те редкие моменты мне чудилось будто все прекрасно, однако осознание простой истины не покидало меня: творившееся вокруг — всего-навсего иллюзия призрачного счастья, спектакль умелого кукловода, безумная прихоть Господина Тьмы. И я, после пары бокалов полусухого, оказалась достаточно смела дабы самым что ни на есть дерзким тоном спросить у Него: — К чему весь этот фарс?! — срывая голос, подставляя слезливое, покрытое алыми пятнами лицо под невесомые прикосновения. Его поцелуи были холодны. Я горела в адском пламени — они льдом своим приносили краткое облегчение. Я сказала Ему, что ненавижу. Он ответил: — Ненависть часто обращается зависимостью, — мог ли чувствовать мальчик Том зверскую ту боль, что на протяжении краткой вечности, не ведая успокоения, испытывала я. Мог ли Темный Лорд меня понять? А если и мог: отчего не помог, ведь не может быть настолько плевать?! И пожалуй, самое ироничное, что перед лицом поистине ужасающих событий каждый вспоминает свою мать, свой исток, своё начало. У нас с Волан-де-Мортом был уговор: я подчиняюсь — маглы живут. Впрочем, что это я! Собиралась писать о детстве, а в итоге — о тоске! — Каким было твоё детство, Антонин?! — я улыбалась — в белых перчатках, с жемчужным ошейником на лебединой шее. — Полным проказ, — он глядел на Прозерпину, в ней — детство, молодость. У младшей дщери Темного Лорда глаза озорные, лукавые. Глаза дикие, взор их томный и манящий. У младшей дщери Темного Лорда уста размыкаются в отчаянном призыве, стоит родному парселтангу колыбелью политься из сочных губ. Темный Лорд млел — это знали все. Сегодня я пишу о Прозерпине. Она важна. Я считаю должным описать её, ибо совесть всё-таки стала терзать мою душу. О ней на этих страницах ничего мало хорошего. Я с несвойственной мне сосредоточенностью наблюдала за дочерью около пары часов назад. Они с дражайшим отцом неспешно прогуливались по залитому солнечным светом саду. Её длинные-длинные волосы оттенка темного шоколада, ни в коем случае не чёрного, это был особенный оттенок, в нем — тепло и холод, достигали сокрытых мглой бархатной мантии коленей. Я, конечно, слышать не могла, однако уверена: из алеющих, точно спелые вишни, губ исходило змеиное шипение, столь привычное для неё, что порой, в общении с простыми колдунами, она то и дело срывалась на родной парселтанг. Я хочу написать о Темном Лорде. Я напишу о Нем сейчас. Я неоднократно напишу о Нем позже. Он был важнее всех. — Моя прелестная грязнокровка! — был зимний бал, мы танцевали вальс. — Мой сиятельный Лорд! — дерзко вскинув голову обрамлённую ореолом буйных кудрей, в тон Ему ответила я. Рука на и без того измученной путами корсета талии сжалась до боли, до тихого вздоха из плотно сжатых уст. Он улыбался. Темный Лорд бывал всяким, из раза в раз, берясь за перо, я обещаю себе поведать о Нем. Каждый раз, берясь за перо, я пишу о других, о ком угодно, лишь бы не о Нем. Это тот случай, когда даже самые вычурные и эмоциональные высказывания не способны описать величие личности. От Долохова я узнала, что в русском языке есть некое слово: «грозный» — нечто между ужасным и великим. Темный Лорд был «грозным». Темный Лорд не перешел грань, не стал безумцем, однако он не был здоров. Он ходил по лезвию ножа и волок за собой Лили. Лили. Лили — шепотом в ночи. Песней роковой соблазнительницы. Колыбелью для Сатаны. Но кто есть Дьявол? Быть может, это Темный Лорд или же Долохов, а если это Прозерпина? — Моя Госпожа… — Ты мне нравишься, Антонин! — девочка с шальными глазами взбиралась на разведённые колени пожирателя, елейным голоском шептала ему на ухо. В невинности таился разврат. Прозерпина молилась Богу. Темный лорд до крови кусал уста. Она носила золотые кресты, подаренные Русским Царем. Она целовала их перед сном, цитировала Библию, читала Евангелие. Прозерпина молвила: «Никого средь нас, Матушка, Господь не пощадит». — Разве Дьволу нужно Божье прощенье, разве нуждается он в пощаде отца своего, Лили? — она лежала на мраморном полу террасы, она глядела на звёзды — они её не трогали. — Дьявол появился по Божьей воле. Он его создал, Mutter…