𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Том Марволо Реддл. Темный Лорд. Лорд Волан-де-Морт. За относительно короткую жизнь Леди Гермионе довелось повидать множество сильных мужчин. Одни курили сигары, носили серебряные запонки, властно обнимали за осиные талии своих бесподобных жён. Иные выкрикивали: «Круцио!», с честью носили метку, душили детей и женщин, в коньяке грешную душу топя. Однако Леди Гермионе так и не довелось повстречать человека, хотя бы отдалённо походящего на Него. Темный Лорд был вселенной. Целым миром с его вулканами, бурными водами, жаркой сушей, айсбергами, прекрасными ужасными созданиями. В тот день Солнце было пьяным, оно словно пригубило вина. Солнце ласкало кожу, целовало в губы, Солнце — свидетель откровений Лорда Тьмы. Белое полусухое плескалось на дне пузатого бокала, паучьи пальцы сжимали тонкую ножку, били хрусталь о мраморный пол. Гранатовые очи принадлежали неминуемой моей гибели. Они глядели с неясной тоской, с отчаянным призывом, они глядели сквозь меня, сквозь нестерпимо долгие года. Сегодня на этих страницах не будет лишних строк о Дельфини, Диавале, Прозерпине. Здесь не найдутся имена пожирателей, никчемные, порой забавные воспоминания прошедших лет. Здесь будут двое: Он и Я. Сегодня на арене Судьба, Господа! Что же чувствует человек, навечно утративший частицы собственной души? Что чувствует тот, кто обрёл бессмертие, тот, для кого цена была поистине велика? За маем, друзья, всегда ступает июнь. За маем, друзья, стоит Смерть. Она тянет ко мне костлявые руки, гнилым дыханием шпарит скулы, ведает о далеких прелестных мирах. — Каково это? — продолжать не имело смысла, Он и так все понимал. — Я солгу, если скажу, что больно… Во всех Его речах чувствовалась недосказанность, да и сам Он чувствовался не до конца. Словно чего-то не хватало, словно что-то было безвозвратно потеряно. Душа. Темный Лорд молчал.молчал.молчал. Ему нечего было сказать. В Его глазах жила правда, жил весь рассказ. — Я влюблена в Ваши глаза, — Он гладил меня по голове, точно Нагайну. Он называл меня: «Hermi-i-ine», растягивая «i». Полагаю, говорить об иллюзорной ненависти ни к чему? Я пыталась, о, видит Бог, в коего я никогда не веровала, я пыталась ненавидеть, но не могла. Вероятно, мое сумасшедшее сознание пытаясь защититься, сохранить жалкие остатки осознанности, отгородиться от истины, спрятало её в златой ларец, а заветный ключик вручило Ему. Темный Лорд — наблюдатель. Темный Лорд — вершитель судеб. Он тот, чьё имя нельзя называть. Корявым почерком, размазанными под гнетом алых слёз чернилами, томными вздохами, хриплыми стонами я напишу свою правду о Нем. — Что значила Меропа Мракс? — Леди Гермиона спросила у ветра, он донёс её вопрос до Лорда Тьмы. Кровь потечёт по улицам, Кровь затопит города. Кровь на белой плитке, Кровь на чёрных простынях. — Всё, — ответил Он. Этого было достаточно для биографов, но ничтожно мало для меня. И тогда, собрав из осколков хрусталя остатки былой храбрости, я спросила: — Что значила Меропа Мракс для Тома Марволо Реддла? Исповедуйся святому отцу, поведай ему о грехах своих, покайся, моли Бога о снисхождении. Темный Лорд исповедовался своей любовнице, матери проклятых своих наследников, Он набросил на хрупкую шею удавку, сотворённую непреклонной истиной, не забыв напоследок шаткий стул выбить из-под ватных ног. — Меропа значила многое для глупого Тома. Меропа значила многое для наивного мальчишки, что ночами из приютского окна глядел на жемчужные звёзды. Для мальчишки, что терпел от презренных животных унижения, для мальчишки, который узнал, что является наследником Великого Слизерина. Для мальчишки, который отправился мстить. Для мальчишки, которого она оставила одного! В переливах огненно-рыжего заката Его мраморное лицо выглядело пугающе, на нем словно отразилась немыслимая мука. Сухие уста были приоткрыты, гранатовые глаза остекленели, змеиные ноздри раздувались, точно от боли. — Где же ныне мальчик Том? — почему же мне было так тяжко? Отчего восковые слёзы скользили по застывшему моему лицу? — Его убил Альбус Дамблдор, — тут он с растворившейся в былых годах яростью рассмеялся. Он был похож на Сатану, что был изображён на страницах бесчисленных книг Лилиан. Он был прекрасен, Он был ужасен. Он был Велик. — Его убил старик, милая Hermi-i-ine, когда уничтожил кольцо моего деда. На указательном пальце левой руки сиял изумруд в оправе чистейшего серебра, то был подарок милой Дельфи. Он напоминал: — Гарри Поттер. Его убил мальчишка с глазами цвета Авады, пронзив исповедь юного Тома клыком Василиска. Его убила Миссис Коул, извечно глядевшая с презрением, никогда не пытавшаяся защитить, Миссис Коул с розгами в уродливых старых руках. Он молвил сиё с хладным равнодушием, Он был бесстрастен и невосполнимо пуст. Но я в тот злополучный миг испытала боль, что предназначалась двоим. Меня, точно ядовитым кинжалом, пронзило тяжкое осознание, поражающее своей силой сочувствие. Темный Лорд, конечно, принял это за жалость. Темный Лорд вмиг оказался напротив меня. Он до искр пред влажными глазами сжал шею, впился в бледную кожу острыми ногтями. Он шипел мне в раскрытые губы, в покрасневшее лицо: — Я не нуждаюсь в твоей жалости, поганая грязнокровка. Погляди, я стал Великим, мне лижут ноги чистокровные аристократы, моля о снисхождении, мне присылают бесценные дары иные правители, меня страшатся до потери пульса. А что стало с ними? Где они? Лежат, поедаемые мерзкими насекомыми, в сырой земле. Убогие и ничтожные! В тот день пазл собрался, в тот день я целовала Его сама. Его, разбитого и склеенного заново. Его, сильного и слабого. Его, живого и мёртвого. Любить Темного Лорда — выстрел в переносицу. Шанса выжить нет. Любовь Темного Лорда — яд Василиска. Помогут лишь слёзы феникса. Месяц-Красавец сиял на небосводе. Диаваль более не дарил роз оттенка бордо. Декорации рушились. В театре был пожар. Он опрокинул меня на зелёную траву, Он кусал мои губы, слизывал соль унизительных слёз с разгоряченных ланитов. Он разрывал шелка, шарил по исхудавшему телу, пересчитывал ребра, очерчивал позвонки. И было в этом единении нечто безумное, выходящее за грани привычного, за грани людского. Было в этом нечто животное, полное зверской боли, полное желанного освобождения. Декорации рушились, в громких стонах, хриплых вдохах жило нечто важное, откровенное и постыдное — оба знали, что наутро все забудется, растворится в пыльных углах памяти, точно дурной сон. Так было проще, так было привычней, так было всегда. Но сейчас рассвет казался далёким, призрачным и туманным, сейчас Темный Лорд, вероятно, охваченный бредом, шептал: — Я видел ад, девочка. Мне было холодно тогда, холодно и по сей день, — что же Он имел ввиду? Что же было для Него адом? А что могло подарить желанное тепло? Кто? Во снах я бежала, во снах за мной гнались монстры, в жизни я им улыбалась. В жизни я вгрызалась в вены, в жизни из злополучного шкафа вместо Минервы Макгонагалл с табелем оценок вываливался труп Лорда Волан-де-Морта. Я бежала в жизни. Я бежала во снах. Я не ведала успокоения, Он — тепла. Я обнимала мальчика Тома валяясь в зелёной траве, я царапала белесую спину до крови. Я хотела умереть в том моменте. Забыться в нем. Исчезнуть. Но рассвет приближался, месяц на небосводе тоскливо вздыхал, а ядовитое Солнце едко ухмылялось, обещая сохранить постыдную тайну. Декорации рушились. Театр сгорел дотла.