𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Патронус — зеркало души. Когда-то давно, вероятно, в прошлой жизни, в цветущих садах Хогвартса ушедшей моей весны голубая выдра кружилась вокруг своей хозяйки. У ныне Леди Гермионы, увы, не находится сил на сиё заклинание, в последние годы ореховая палочка пускает в пляс лишь голубые искры, и она, поглощенная самокопанием, желает завыть побитым животным, но из разодранного горла вырываются лишь стоны в глубину безвкусного Его рта. И Темный Лорд, за чужими терзаниями наблюдая, шепчет в ответ: — Не отчаивайся, грязнокровка, — с едкой усмешкой, с наигранным сочувствием. Миледи тошнит, но по искусанных губам стекает лишь желчь с кровью. Он назвал её грязной, на деле же — алая, точно бездонные очи напротив. И Леди для Него, правимая зарождающимся безумием, размазывает её по серому своему лицу. Ярко-красный на мраморно-белом пылает, ярко-красный стекает по губам, уродует костлявые колени, дрожащие ладони. Он морщится — Она смеётся. У Темного Лорда, у Тома Марволо Реддла, даже у мальчишки Тома патронуса быть, конечно, не могло. Однако верными друзьями преклонялись они пред обреченными Его детьми. И были непроглядно черны, являя собой истинное нутро заклинателей, сокрытые в глубине лишь пока невинных душ их черты. Диаваль, к примеру, наколдовал свой в возрасте одиннадцати лет. Вы удивлены? Незачем! Это ведь дети сиятельного Лорда! Разве могут дела обстоять иначе? И, пожалуй, Он именем данным сыну годы назад предрёк его будущее, его судьбу. Диаваль — ворон, верный слуга, тень своего заклинателя, своего создателя. И когда чёрная палочка из эбенового дерева рассекала воздух, угольная птица устремлялась ввысь, каркала вестницей беды, горя неминуемого, в тяжело вздымающейся груди моей томилось немыслимое страдание, в сердце моем жило тяжкое сочувствие к милому сыну. Ибо гадальные карты на шелковых платках миссис Лестрейндж рисовали неизбежную судьбу. Неточно, размыто, но достаточно ясно, дабы носить нескончаемый траур, дабы оплакивать того, кто стоит пред тобой, любовно заглядывая в обрамлённые тщательно выкрашенными ресницами глаза. — Матушка? — деревяшка в бледных руках юного Василиса пускала огненные искры. — Сердечная жила дракона, — усмехнулся семилетнему мальчишке Темный Лорд, — недурно, — Он имел ввиду «тривиально». Волан-де-Морт ожидал от каждого средь своих наследников чего-то выдающегося, особенного, иного, подобного Ему самому. Все знали: Диаваль был необычайно сильным волшебником, разумным мальчишкой, не обладавшим однако какими-либо достойными обожествления дарами. Он был горделив, непреклонен в своих суждениях, в более ранние годы труслив. Но время имеет свойство ворошить былые лета, путать истину с ложью, калечить души, менять суть и предназначение. И дражайший мой Диаваль не был исключением. Вероятно, кровь отца всё-таки своё взяла. Взяла, когда мальчик десяти лет без труда колдовал Круциатус, что неизменно настигал адресата. Альбус Дамблдор ведал мальчишке с изумрудными очами, прошу прощения, Гарри Поттеру, чьё имя ныне не произносят, предпочитая позабыть грязное пятно в великой хронике, мол Том Реддл в свои девять без особого труда терзал обитателей приюта, будь то маглы или животные, не имея даже палочки, не ведая о том, сколь щедро одарён. Наследники — Тени, однако никто так и не сумел превзойти отца, разве что… впрочем об этом лучше через пару-тройку десятков пустых или всё-таки несколько полных строк. К Дельфини же Темный Лорд был куда более благосклонен, нежели к единственному сыну. Он лишь склонил главу, когда дщерь Беллатрикс Лестрейндж избрала изящная палочка из Акации, с волосом Единорога в сердцевине. Это было правильно, это ей подходило. Это было также ожидаемо, пусть и непонятно, пусть и чрезмерно иронично, даже для проказ Озорницы-Судьбы, но ей, как кроткой и милой девочке, конечно, прощалось. Прощалось, ведь искусный Империус неизменно опутывал в прочные сети несчастную свою жертву. А посему, спустя пару лет, когда чёрный лебедь изящно склонил длинную шею пред своей хозяйкой, Темный Лорд взъерошил и без того буйные кудри, вдохнул их легкий аромат, скупо улыбнувшись, вымолвил: — Маленькая Дельфи достойна награды Лорда Волан-де-Морта, не так ли? — второкурсница, парой часов ранее прибывшая из Хогвартса, лучезарно улыбнувшись, Ему кивнула. И вот, вчера восьмилетняя Прозерпина стала причиной безмерного довольства возлюбленного своего отца. Для неё не представилось нужным изготавливать древко: тисовая палочка с сердцевиной из пера феникса, некогда верой и правдой служившая самому Лорду Тьмы, признала её неоспоримой своей хозяйкой. И залитым лунным сиянием вечером вчерашнего дня чёрная пантера угрожающее рычала на всех вокруг, обнажая острые клыки, готовясь к нападению, стоило лишь заклинательнице ей лениво на жертву праздной своей прихоти указать. Сомнений в моих мыслях появлялось все больше. Они паразитами пожирали душу, не давали успокоения ни днём, ни ночью, отдавались нестерпимой болью в висках. Тисовая палочка. Столь мощное воплощение патронуса. Девочка восьми лет. Разве имеет подобное место быть? Гарри Поттер. Гарри Поттер. Гарри Поттер. Отчего-то, казалось, давно забытое, запертое на семь замков в дальнем углу истерзанного сознания имя вновь всплывало в памяти. Я тянула дрожащие руки к истине — она была безмерно близка, она была прозрачна и до глупого ясна, но при всем этом нежеланна и отвергаема без конца. Сотни воспоминаний ворохом кружились в скоротечно увядающем сознании. Прозерпина. Что было с ней не так? Отчего один лишь взор из-под тяжелых век способен был ужаснуть до полусмерти, отчего растянутые в лукавой улыбке уста, будто шептали о тяжких муках, отчего бледная кожа была холодна, точно у мертвеца? — Что Вы сделали? — спросила я у Темного Лорда ранним утром этого дня. Утром, когда покрытая испариной, судорожно хватавшая воздух, я отходила от безумного сна, где чёрная пантера рычала, наступала, обгладывала кости павших, главу пред Миледи отказавшихся склонить. Волан-де-Морт леденящим душу смехом заполнял пространство, Волан-де-Морт, отвесив мне хлесткую пощечину, вероятно, дабы привести в себя, прошипел, в наигранном разочаровании изогнув уста: — Неужто самая умная ведьма столетия не догадалась? Право, дорогая, Лорд Волан-де-Морт разочарован… А проклятые дети Лорда Тьмы — непростительные заклятья. Гневливый и несдержанный Диаваль с острыми скулами, с извечно сжатыми устами являлся не иначе как воплощением Круциатуса. Обманчиво кроткая, нетерпимая к насилию, гибкая умом Дельфини — Империус. Хладная, точно промерзлая земля, не ведающая полумер, более всего походящая на отца Прозерпина — Авада Кедавра, летящая в грудь. Я разложила гадальные карты на изумрудном платке — они рисовали Смерть. Я отправилась на чаепитие к Руквудам, я осталась наедине с Августом, я его с безысходным отчаянием в голосе спросила: — Может ли дитя неполных девяти лет наколдовать Патронус? Главное средь непростительных? В его проницательных очах сияло понимание, в его скупой усмешке таился осколок истины, он ответил растягивая слова: — Дитя, вероятно, не может. Но ежели его магия сплетена с чьей-либо ещё… Я хотела содрать кожу со своего лица, перерезать глотку скальпелем, каких было множество у забытых моих родителей. Я отпустила крик на волю, стоило мне оказаться в знакомой клетке, где запах крови душил, где запах крови дурманил, пьянил, медленно и неумолимо сводил с ума. Я вспомнила отрубленную голову Рона Уизли, я вспомнила тьму главных покоев, жаждущий взор Диаваля, шёпот его отца. Я вспомнила едкие фразы Северуса Снейпа, полные пустой надежды лица орденцев, Хогвартс, Гарри Поттера. Я спросила у звёзд, у созвездия Сириуса: «Мальчик с глазами цвета Авады сумеет меня простить?», но звёзды молчали, но хладное дыхание Темного Лорда шпарило затылок. — Она крестраж? — спросила я. Ослеплявшие жемчужным своим сиянием, неизменно безмолвные, равнодушные к лютым моим страданиям звёзды, казалось, истекали кровью. Лорд Волан-де-Морт был непостижим, был далёк, был близок, был безумен, был жесток. Он сбросил с покрытых глубокими бороздами плечей шёлк халата, припал губами к исцелённой заклинаниями шее, очертил языком яремную вену, забрался в ушную раковину, забрался глубоко внутрь, прошептал голосом самого Сатаны: — Она большее. Все верно. Она была большим. Была, когда карие, совсем как у меня, глаза во тьме детской спальни отливали вишневым. Была, когда, не ведая жалости и сострадания, умерщвляла живых существ, когда Авада била в спину несчастного кролика рыдающей Дельфи. — Скажи мне, Hermi-i-ine, какую магию принято считать самой тёмной? Какая связь бывает необратима? Беседы с Волан-де-Мортом — шахматная доска. Один неверный ход — игра завершена. Но ежели шагать с умом, имеется существенный шанс безвольную пешку обратить во всевластного ферзя. — Нет ничего ужасней разделения души! — очередной провал — конь остаётся без головы. Раздвоенный язык оглаживает острые клыки, те выпиваются в трепещущую шею, кровь-кровь-кровь — её было так много, она была везде: на шелковых простынях, на белой плитке, в полной лепестков роз ванне, в ненавистных, в любимых глазах. — Нет магии темнее магии крови, моя глупая грязнокровка, — все верно, связь крови нерушима. — Вы превзошли Самого Себя, Мой Лорд! — в звонком голосе зарождался истерический хохот. В некогда полных жизни карих очах таилась безнадежность. Соленая слеза струилась по острой скуле символом отчаяния. — Не стоит лить напрасных слез, дорогая, — Он вертел меж паучьих пальцев Старшую палочку, Он, иронично усмехнувшись, промолвил, — сделанного не воротишь… Я всё-таки рассмеялась, не испытывая ни малейшего сожаления, выплюнула в змеиное Его лицо: — Будто чудовищу сродни Вам бывает жаль! У страха и вправду глаза велики! Вы использовали собственную дочь, сделали из неё куклу, пустой трофей! — Лили! Моя бедная Лили! Она была обречена. Отравленная кровью отца, обезображенная прогнившей Его душой. И боль от пощечины, рассекшей алеющую скулу, боль от Круциатуса объявшего сотрясающееся в рыданиях тело была ничтожна, несравнима с той, что так и не сумеет стерпеть материнская моя душа. Я опустилась на колени подле её кровати, я коснулась дрожащими губами морщинки, залёгшей меж бровями, я прошептала в тишине детских покоев: — Солнцеликая Лилиан, ты сумеешь меня простить?