𝐇𝐄𝐑𝐌𝐈𝐍𝐄

Что людям свойственно вспоминать перед смертью? Хватаясь за жизнь? Попадая в беду? Мать. Следом — Отца. Джин Грейнджер — мать грязнокровной девчонки с рычащим именем «Гермиона». Хьюго Грейнджер — её отец. Сегодня я желаю заглянуть в прошлое, в начало всех начал.

***

— Гермиона, на этих выходных мы едем в книжный, — худая женщина с полнящимися материнской нежностью глазами ерошит и без того непокорные патлы осчастливленной девчушки лет так семи. Высокий мужчина в отцовском поцелуе припадает к ее лбу. — Я хочу книжки про волшебников! — восклицает дитя, хмуро наблюдая за смеющимися родителями. И женщина, ей улыбаясь, слегка качнув головой, снисходительно выдаёт: — Детка, волшебства, к сожалению, не существует… Лет так через пять чудная сова принесёт ей странного содержания письмо, лет так через пять на пороге магловского дома появится хмурый волшебник в угольно-чёрной мантии. И малышка Гермиона окажется в гуще поистине удивительных событий такой чужой, незнакомой ранее жизни, жизни, о которой она, сидя в бесцветном классе простой школы, грезила. зря.

***

— Я Гарри Поттер, — герой магического сообщества в забавных очках, с сокрытыми за разбитыми линзами глазами-изумрудами. — Рон. Рон Уизли, — веснушчатый паренёк в потрепанной одежке глядел на неё с затаенным недовольством. — Гермиона Грейнджер, — так началась эта история.

***

Ей, пожалуй, нравился Виктор Крам. Суровый болгарин, державшийся в небе уверенней, нежели на земле. — Гермивона, — она так и не научила его верно выговаривать своё имя. Она никогда не забудет святочный бал забытой жизни. Не забудет взгляд милого и неуклюжего Рона, робкую улыбку Виктора, ворчание Гарри. Да даже Малфоя в белом сюртуке не сумеет забыть! Это было важно. Это были последние месяцы их детства.

***

Лорд Волан-де-Морт. Девочка Гермиона страшилась Его до ужаса, страшилась в очередной раз надевая проклятый медальон на тонкую шею, блуждая в видениях, порождённых отправленным тёмной магией ее сознанием. Она помнит последнюю битву. Битву, которая вершила их судьбы. Она помнит изумрудное свечение летящей в грудь избранного мальчишки Авады. Она помнит, что воскреснуть два раза за день уж точно не представляется возможным, даже в мире полном волшебства. Помнит смех безумной Беллатрикс. Помнит пропитанный неким, тогда ещё ее нераспознанным, чувством вопль Темного Лорда, когда Лестрейндж рассыпалась по дикому камню прахом ушедших лет, прихотью злобной Войны. Помнит глупца Невилла, убившего Нагайну, но наверняка знавшего, что сим не сумеет многого изменить, лишь алой кровью подпишет смертный свой приговор. Лорд Волан-де-Морт. Во всем виноват Он.

***

В лабиринтах малфоевских подвалов время тянется бесконечно долго, в лабиринтах малфоевских подвалов заточена бравая подруга Гарри Поттера, там, покрытая кровью и грязью, в темнице мечется Гермиона Джин Грейнджер. В лабиринтах малфоевских подвалов время нескончаемо, смерть далека, жизнь бренна. Ей кажется идут века. Ей кажется она успела состариться, а морщины наверняка обрамили безжизненные глаза. Чёрными ласточками летят месяцы, рассекая на куски её жизнь, разделяя прошлое и будущее, не оставляя места настоящему. И в один счастливый? злополучный? день обыденный ход вещей прерывается. Ржавая дверь скрипит, разрушая хрупкое безмолвие её обители. Она знает Кто пришёл её навестить, она слышит Его шаги, она чувствует Его дыхание. — Мисс Грейнджер, как поживаете? — не голос — змеиное шипение. Куда же затерялась былая её храбрость? Отчего от одного взора Зверя тело пронзают сотни игл, дыхание сбивается, и без того ослабленные голодом ноги подкашиваются. — Вы наверняка зайдётесь вопросом: «Отчего Лорд Волан-де-Морт решил нанести вам визит?». Незваный гость. Прошу простить меня за пренебрежение этикетом, — каждая буква пропитана ядом. Он скользит по венам, отдаётся горечью на кончике языка. Серая мантия струится по костлявому телу, Хищник чует запах грязной крови, хищник кружится вокруг истощённой своей жертвы. Наклоняется непозволительно-близко так, что чувствуется редкое Его дыхание, словно в воздухе нет нужды, словно это всего-навсего прихоть Господина. — Гермиона Грейнджер, лучшая ведьма столетия, что с тобой стало, девочка? — Война. С ней приключилась роковая соблазнительница Война. Та красила тонкие уста кровью павших, пудрила нос прахом проигравших, из костей главу отказавшихся склонить сооружала трон. И отчего-то слёзы впервые потекли по исхудавшему её лицу. И отчего-то Темный Лорд смолчал, коснулся точеных, точно лезвие кинжала Беллатрикс, скул, размазал унизительную соль. — Лорд Волан-де-Морт милосерден, Лорд Волан-де-Морт ценит умных людей, тех, кто безоговорочно Ему предан, — эта была прелюдия, прелюдия перед началом новой жизни, перед рождением Леди Гермионы.

***

— Арман Розье, — представился слегка сутулый мужчина средних лет, скупо кивая головой. — Гермио… — Я знаю. Конечно, она была местной легендой. Безмолвные тени, блуждающие по пустынным коридорам, шептались, мол где-то по поместью Малфоев бродит бравая подружка Гарри Поттера. И к слову, Гермионе с зельеваром, пожалуй, удалось поладить. Являясь чистокровным аристократом, пусть и бастардом, Розье не выказывал пренебрежения, извечно поджатые уста не изгибались в ядовитом презрении, серые глаза глядели с равнодушием, так же, как и на всех вокруг. Ей, пожалуй, удалось поладить с Нарциссой Малфой. Чистокровная в каком-то там поколении Цисси Блэк вернулась с последней битвы рабой вроде самой Грейнджер. Презираемая пожирателями, заточенная в ржавой клетке она обратилась в безмолвного призрака, чьё положение отнюдь не было завидным. Гермиона редкой порой, засыпая в маленькой комнатушке, где на окнах были стальные решетки, глядя на чёрный бархат ночного небосвода, задавалась вопросом: отчего же её помиловали? Отчего не покатилась её голова по мраморному полу?

***

— Какой была Беллатрикс? — Он, широко разведя белесые ноги, восседал на обитом серым бархатом кресле. Она, устроив главу на костлявом колене, завороженно следила за паучьими пальцами, что задумчиво оглаживали кожаный переплёт древнего фолианта. Кожа была человеческой. Грязнокровная подружка Гарри Поттера, вероятно, пришла бы в ужас, однако её больше не было. Она растворилась в глубинах сознания, оставшись не более чем пустым воспоминанием ушедших в небытие лет. Луна того вечера была кровавой. Кровавая Луна отражалась в кровавых глазах напротив. А у Гермионы губы — вересковый мёд и в них — призыв. А у Его грязнокровки глаза — коньяк и в них — мольба. Воинственная Беллатрикс. Мадам Лестрейндж. Белла Блэк. — Желанной… — тут Он замолк, дабы спустя время, нахмурившись, царапнув нежную кожу девичьих ланитов, произнести: — в своём безумии, в своём падении. Беллатрикс — Лилит, подобная Дьяволу.

***

— Едва получив известие Темный Лорд вместе с Долоховым направятся в министерство… — глубокий голос Северуса Снейпа ведал план действий. — Пожиратели будут чрезмерно взбудоражены известием. У вас есть несколько минут, дабы добраться до камина. Иссиня-чёрные патлы спадали на точенное его лицо. Леди Гермиона, горделиво вздёрнув подбородок, наплевав на правила этикета, что большими буквами были расписаны в розовой книжке, любезно одолженной ей миссис Малфой, приблизилась к нему непозволительно близко. Леди Гермиона хладным голосом выдала, бесстрашно глядя в антрацитовые глаза: — Мои дети должны быть в безопасности, если хоть один волосок упадёт… — Вам не следует беспокоиться об этом, Мисс Грейнджер, — тут бывший зельевар глумливо усмехнулся, — ордену совсем не выгодна их скорая гибель. Окрылённая грезами о скором освобождении она отнекивалась от суровой реальности, а жаль, ведь муки, что в наказание глупой девице предстояло испытать, стали для неё смертельны, стали приговором, подписанным сиятельным Лордом Тьмы, Сатаной во плоти.

***

Целовать Рональда Уизли было безвкусно, целовать Рональда Уизли на глазах у собственных детей — грязно и гнусно. Тогда, за стенами, как Гермиону пытались убедить, «безопасного» убежища Британия тонула в крови. Тогда, за стенами убежища её мужчина, отец её детей сражался, убивал, разрушал. Тогда освирепевшие орденцы кидались непростительными, прекрасно осознавая: им нечего терять. Но Гермионе Грейнджер было. Гермиона Грейнджер с режущей глаза ясностью поняла это, когда люди в чёрных мантиях ворвались в помещение, когда взор гранатовых очей обещал немыслимые терзания, самые тяжкие средь возможных мук.

***

— Скажи мне, моя солнцеликая госпожа, — впервые казавшаяся уязвимой Лилиан взобравшись на острые колени, прижималась к белесому Его телу своим дрожащим, — чего достоин предатель? Впервые казавшаяся уязвимой Лилиан, преодолев унизительную дрожь в голосе, промолвила четко, не изменяя твёрдым своим интонациям: — Смерти, Vati! Впервые казавшаяся уязвимой Лилиан прошептала, вероятно, проникшаяся жалостью к скорчившейся в агонии своей матери: — Диаваль и Дельфини будут убиваться, папенька… — такова была никчемной моей жизни цена.