#Откровеночка, или Делу время, потехе — хорнябрь!

Дует, дует ветерок, Ты мой белый Мотылёк, Я к тебе с букетом роз, Все, что хочешь, не вопрос (с) Ryze — Белый мотылёк Жила — долбоёб. Это неоспоримая истина. Так считают все — и его брат, ментяра поганый (надо бы помириться, не чужие всё же, да и квиты теперь), и главари других ОПГ Катамарановска (сами те ещё дебилы конченые, но при их образе жизни что с них взять, по башке ж вечно прилетает), и даже его собственная мать, мир праху её. Единственный человек, который никогда так не считал, сейчас теребит в руках серебряную подкову, задумчиво глядя в никуда, и ещё не подозревает, кто припёрся к нему аккурат под закрытие магазина. Музыка ветра позорно выдаёт его приход. Эдик вздрагивает, оглядывается — и раскрывает рот в красивом, нежном «О». Он всегда такой был, этот рот и Эдик, собственно: красивый, нежный, волнующий. Потрясающий. Даже жаль, что из-за ориентации его попёрли из университета и в итоге он с его умом прозябает в этом продуктовом. — Привет. Голос подводит — ещё бы, заявиться вот так после стольких лет… Колени дрожат, несмотря на количество и качество пережитого за эти годы. Эдик смотрит на него, как на оживший призрак. — Зд-здравствуйте. Не признал? Жила горько усмехается — и протягивает через стойку букет кроваво-красных, почти бордовых роз. — Тебе. Эдик сглатывает. Жила всё ещё помнит, как он звонко смеялся на переменах, как стрелял глазами, как вздрагивал сладко от поцелуев в шею за пару секунд, вырванных во время урока в школьном туалете. Их всё время пасли — Жилу брат, а Эдика одноклассники, и толком ничего не выходило, но память — она сохранила всё. У Жилы поджатые губы дёргаются — заплакал бы сейчас, будь от этого прок. Испорченной жизни, похеренной, вышвырнутой в трубу — жалко. Но ещё более жалко этого зашуганного, потухшего мальчика, который так ярко сиял когда-то. Эдик недоверчивый — дрожащей рукой тянется за цветами, забирает. Ещё бы, десять лет — чёртова прорва жизни позади. А у них и старт, и финиш — тот долбаный выпускной, разделивший всё на «до» и «после». — Спасибо. Упаковка шуршит, сминаясь в неловких пальцах. Жила опускает голову — стыдно до безумия, но не прийти не мог — десять лет в себе протаскал это юное, чистое чувство, проберёг от тюремной грязи, вынянчил. Какой дурак — и до чего долбоёб. — Эдь, ты вообще… Как? Стрёмно, стрёмно! Ебанулся ты, Жила — у Эдика давным-давно другая жизнь, какой-нибудь причёсанный хороший мальчик вроде Веньки Лебедева, который на телевидение, говорят, подался, и забыл он думать, что вылетел из университета. Сытая, спокойная, тихая жизнь — чего ещё желать? Это не с тобой, долбоёбом, якшаться… — Хуёво. Жила вскидывает голову, впивается в Эдика жадным, соскучившимся взглядом. — А чего так? Улыбка. Грустная, но по-своему счастливая. Эдик нюхает принесённые им дурные, совершенно вульгарные розы и улыбается. — Да вот, понимаешь, — голос у Эдика тоже непослушный, подрагивающий, — позвал меня тут один парень на свидание… Десять лет жду, а он всё не идёт. И тут Жиле самому себе глотку перегрызть хочется за тот дебильный грабёж, за то, что попался, что помчал на выпускной, чтоб хоть одним глазком увидеть… Он таким Эдика и запомнил — ожидающим, предвкушающим. Сам всё похерил, мудак. Своими грёбаными руками. — Прости. Встать бы на колени, но слишком пафосно будет. Поэтому Жила просто тянется через стойку и берёт Эдика за руку — тёплую, с длинными изящными пальцами, руку пианиста или художника, но никак не продавца в провинциальном магазине. Берёт — и губами прижимается к тыльной стороне ладони. — Костик… — Прости, прости, прости! Шёпот извинений срывается с губ так легко, что Жила пьянеет. Так ждал этого, так надеялся, что однажды увидит, обнимет, прижмёт — и страшно, что вот-вот оттолкнут… Эдик вдруг ахает — и отталкивает. Жила уже успевает утопиться в ближайшей речке мысленно — ну, или нарваться на вражеское перо — но Эдик бросается к дверям, закрывает их на ключ, звонко щёлкая замком, а потом, бросив розы прямо на прилавок, тянет Жилу за руку. — Идём. Он слушается — и Эдик тянет его в подсобку, заталкивает внутрь и закрывается на щеколду. Жила переспросить ничего не успевает, как Эдик встаёт на колени и рывком стаскивает с него штаны. — Эдь… — Тс-с-с! Миг — и жаркий рот накрывает головку. Эдик забирает глубже, и Жила, у которого и намёка на стояк не было, хватается за железный стеллаж позади себя, чтоб не рухнуть позорно на колени. Член наливается кровью, послушный движениям языка, и Эдик как-то горько скалится снизу вверх, а потом берёт в рот почти до самой глотки. В подсобке тихо, мелко мигает лампочка — и Жила только и видит, что кадры из лучшего минета в своей жизни. Эдик жмурится, двигает головой в ровном ритме, такой умелый и прекрасный — и Жила не может не думать, что кто-то пользовал его, не любил, не ласкал, а пользовал — для себя, для своего мудацкого удовольствия. Найти и урыть — но опять же сядет… Он стягивает с Эдика шапочку, запускает пальцы в мягкие волосы — и гладит, перебирает пряди, не в силах взгляд оторвать от охуенного зрелища. Эдик выпускает его член изо рта, выдыхает — и берёт в рот яйца, посасывает, смотрит снизу вверх испытующе. — Эдичка… Эдя… Родной… Слова срываются с губ, правильные и уместные. Жила вовсе не о том мечтал — скорее, даже думать себе запретил о том, что его сразу простят. Головокружительный минет в подсобке — это явно выше любых его ожиданий. Влажные губы скользят по стволу, Эдик коротко шлёпает себя по языку побагровевшей головкой члена — и вновь заглатывает, чуть задев зубами. Жила стискивает перекладину в руке, гладит Эдика, давя порывы стиснуть волосы, натянуть горячий рот на свой член — не так, не так… Эдик вдруг стонет, лижет ствол со всех сторон, горячо и сладко, у Жилы от каждого мазка языка аж пальцы на ногах поджимаются, а потом берёт глубоко, хорошо, стискивает яйца в ладони — и всё заканчивается. Жила, кажется, даже вскрикивает, кончая — так голову теряет. Как в наркотическом бреду, он понимает, что Эдик усаживает его куда-то, но сил нет ни на что — даже на осознание своего места во времени и пространстве. — Закурить есть? Жила тупо моргает, глядя в потолок и пытаясь осмыслить вопрос. Звезды седьмых небес ещё прыгают у него перед глазами. — А? — Закурить. Эдик тяжело падает рядом с ним на ящики. Жила бросает на него взгляд и едва сдерживает позорный скулёж, глядя, как Эдик собирает пальцем вытекшую из уголка рта сперму и, прикрыв глаза, слизывает. Смысл вопроса, заданного хриплым после глубокого минета голосом, доходит не сразу. — Есть, — Жила непослушной ещё рукой шарит в кармане олимпоса, протягивает Эдику помятую пачку. — На. — Спасибо. Эдик откидывается спиной на холодную кирпичную кладку стены подсобки и суёт в рот предложенную сигарету. Жила протягивает ему зажигалку, завороженно смотрит, как яркие, чуть припухшие губы охватывают фильтр. Щелчок, огонёк. Эдик выпускает первый клуб дыма. Жила бросает взгляд вниз, и кровь невольно приливает к щекам. — Ты не... — Забей. Это никому обычно не важно. Слишком по-пидорски. Вас на зоне разве не так учили? Эдик говорит равнодушно, спокойно, без сочащегося из слов яда даже, но в душе у Жилы поднимается кипящая волна ненависти. Он соскребает себя с ящика и встаёт на колени. То, что это «по-пидорски», его не волнует — пусть кто только попробует вякнуть чего про его Эдика. Расчленит и разбросает по окраинам Катамарановска на радость воронью. — Ты что? Когда Жила задирает на нём форменный передник и оттягивает с члена простые штаны на резинке, Эдик давится дымом, откашливается, на ресницах вновь слезы — как будто ему по гланды затолкнули жилин толстый член. — Костя... Жила прячет глаза — он не привык слышать свое имя, не готов к чувствам, обрушившимся на него из-за воспоминаний о нескладном, влюбленном в него Эдике на своём выпускном. «Аттестат в крови, по бокам конвой»... Они могли бы трахнуться ещё тогда, но сейчас Жила вырос и знает, что ни за что и никому больше не позволит считать то, что между ними, постыдным и плохим. Ни своим бандитским корешам, ни брату, ни соседям-друзьям бывшим. Никто не заслужил иметь мнение, расходящееся с его собственным. — Сосать меня на зоне не учили, но на тебе потренируюсь. Жила лижет гладкую головку, обхватывает её губами. Эдик задыхается, с забытой сигареты падает отгоревший пепел. Сосать непривычно. Но Жила просто вспоминает, как жрать мороженое, старается быть осторожнее с зубами, и неожиданно для себя увлекается. Тихие короткие стоны Эдика долетают будто из другой вселенной, и он очухивается, когда член толкается глубже ему в глотку. Жила давится, слезы невольно выступают в уголках глаз, но Эдик стонет, и все становится неважным. Жила берет глубоко, челюсть сводит от напряжения — с непривычки тяжело не задеть зубами нежную плоть. И вдруг пальцы Эдика почти невесомо гладят его кадык. — Костя... На выдохе, словно самая искренняя в мире мольба. Жила бросает взгляд вверх — и встречается глазами с Эдиком. Тот, зашипев, отбрасывает дотлевшую до пальцев сигарету, гладит Жилу по щекам, забирается пальцами в волосы, чешет за ухом, как любимого кота. — Костя... Жила двигает головой, не разрывая зрительный контакт, видит, как Эдик уплывает, его взгляд мутнеет от удовольствия, но его руки по-прежнему нежные, никакого намёка на управление. Жила теряет ход времени, и, когда Эдик кончает, ничто не становится прежним. — Мотылёк, — сипит он, садясь рядом на ящик, прижимает к себе замлевшего от оргазма Эдика и гладит по растрепанным волосам. Эдик целует его в ключицу. — Жила. Их первые клички, их самые главные клички. И, кажется, Жила знает, кого первым возьмёт в свою новую банду. Если Эдику нечего терять, кроме него, стать частью ОПГ Алюминиевые штаны он наверняка согласится.