#Откровеночка, или Делу время, потехе — хорнябрь!

Малина притаскивается домой поздно — на улице уже темно, а летом ночь наступает слишком медленно. И тем страшнее ему видеть залитое кровью крыльцо. Чьё-то безжизненное тело свисает с перил. — Аль? — зовёт он, поднимаясь по лестнице, отворяет приоткрытую дверь. Трупы. Целые, порубленные на куски — наверняка любимой аликовой саблей. Лужи крови, реки крови, целые океаны крови. Горло будто проволокой сдавливает, и Малина заглядывает в каждую комнату, зовёт, паникуя — неужели, пока он махался на окраине города с местной шпаной за территорию, его Алика… Его Алика… Влетев в большую гостиную, он останавливается и выдыхает со всхлипом. Щекам тут же становится холодно — Малина тянется рукой к глазам и стирает выступившую влагу. — Аль? Заботливо вытертая сабля валяется посреди гостиной возле окровавленной тряпки. Алик, мрачный и холодный, сидит в огромном для него кресле с рюмкой коньяка в руке. Волосы распущены и растрёпаны слегка, аккуратный белый деловой костюм залит кровью. Весь Алик с головы до ног уделан в кровь и потроха — но пустой, чужой взгляд пугает Малину больше всего. — Алик? — На колени. Голос безжизненный, лишённый эмоций. Малина падает на колени покорно, опускает голову — ждёт. — Ко мне. Малина начинает ползти вперёд — руки за спиной, хоть и приказа не было. Он знает, что для возвращения из-за пелены ярости и жажды убивать его Алику нужен контроль — если не над собой, то над кем-то. Они уже проходили это, но каждый раз Малине страшно, что тот тёмный и злой, кем становится Алик, стоит ему начать убивать, останется навсегда. Не проглянет обжигающий, как коньяк на голодный желудок, до боли родной Алик — останется только жестокий, бесчувственный Альберт Зурабович. Но и такого его Малина будет любить. Колени упираются в кресло. — Посмотри на меня. Малина вскидывает голову почти отчаянно — и с облегчением видит, что лёд уже начал оттаивать. Алик сейчас усталый и вымотанный, но уже определённо не машина для убийства. Он подпирает ладонью подбородок и смотрит на Малину ласково, знакомо — так близко, что сердце щемит. — Иди сюда. Алик похлопывает себя по колену — и Малина тут же садится, куда велено, кладёт ладони под раскрытые полы пиджака на бока, затянутые в чёрный шёлк рубашки. Колени Алика всяко выдержат, они у него стальные, как и яйца. — Соскучился, малыш? Только Алик мог называть Малину, шкафообразного накачанного мужика два метра на метр в плечах, малышом. Но Малина с готовностью подставил щёку под протянутую ладонь и выдохнул: — Да. Алик, с его седыми прядями в распущенных чёрных волосах, с улыбкой, смягчающей суровые черты, с кровью, брызгами разлившейся по коже и костюму, выглядел сейчас так горячо, что Малина почувствовал, как влажнеют его трусы. Словно прочитав его мысли, Алик отставил рюмку на столик и, потянув за золотую цепь, наклонил к себе, прошептав жарко на ухо: — Течёшь? — Теку, — выдохнул Малина искренне и застонал, запуская пальцы в мягкие пряди, когда сухие тонкие губы прижались к его шее в алчном, жёстком поцелуе. — Приласкаешь себя для папочки? Как выстрелом в голову — мозги этой фразой навылет вышибло. Малина сглотнул громко, кивнул и слез с аликовых колен. Стянул с себя брюки с трусами, отбросил и вновь сел на кресло, поставив ноги по бокам от аликовых бёдер. Мокрой промежности стало неуютно и прохладно, но он не успел накрыть её рукой — Алик потянулся и глубоко скользнул двумя пальцами между складок, собирая густую смазку. Поднёс их ко рту, глянул на Малину заговорщицки и медленно погрузил в рот, жмурясь и облизывая, а потом промурлыкал повелительно: — Давай, сладкий. У Малины все пробки выбило. Он схватился за подлокотник, чуть шире раздвинул ноги, мазнул возле дырки, чтоб собрать смазку, и принялся натирать клитор, тяжело дыша. Алик смотрел — но не на его руку, а в глаза. Собирал дымку удовольствия с его взгляда, смаковал свою власть, свою гордость — только ему одному удалось обуздать Романа Малиновского, человека без тормозов и, как Малина позволил ему обнаружить позже, члена между ног. Наклонившись к губам Алика, Малина выдохнул: — Можно? Короткая усмешка. — Можно. Он припал ко рту Алика, как припадал к банке рассола после жестокого похмелья. Сколько ни целовал, а никак не мог нацеловаться: язык у Алика был острый, юркий, будто змеиный. Пальцы с тяжёлым перстнем скользнули в волосы, потянули легонько, и Малина застонал, нырнул в себя по текущей смазке сразу двумя пальцами, толкнулся пару раз и вернулся на клитор. — Аль, пожалуйста… — Что — пожалуйста? Спокойный, умиротворённый взгляд. Алик и был змеёй — опасной, хищной рептилией, которая убивала, когда ей или её близким угрожала опасность. И снова, будто в ответ на его мысли, Алик подтянул его ухо к своему рту: — Знаешь, зачем они пришли сюда? — Нет, — Малина сглотнул, останавливая ласку, — зачем? — За тобой. Предлагали мне уйти, знаешь? Насмешка над идиотами-смертниками в голосе Алика осела внизу живота приятной тяжестью, и Малина застонал, уткнувшись лбом в его плечо, наглаживая себя ещё сильнее, резче, стремясь угодить. — Вот так, мой хороший, — шептал Алик, гладя его по плечам, — вот так. Покажи, как тебе нравится. Как ты благодарен папочке. Малина охнул приглушенно, вздрогнул всем телом — и осел на Алика, чувствуя, как из него течёт прямо на заляпанные кровью белые брюки. Заляпанные кровью его, Малины, врагов. Алик завозился, вжикнул молнией, поёрзал слегка. — Иди сюда. Малина чуть приподнялся — и опустился уже на член. У Алика был довольно длинный и кривоватый член, не очень толстый и уж точно не самый красивый в мире, но Малина обожал его. Он так правильно заполнял, так хорошо стимулировал головкой какую-то сладкую точку внутри — куда уж идеальнее. Алик толкнулся — и вдоль члена заструилась новая смазка, стекая на бёдра. Малина ухватился за плечи, затянутые в белый пиджак, и начал двигаться, поднимаясь и опускаясь, отходя от предыдущего оргазма и приближаясь к новому. Алик положил ладони ему на задницу, властно сжимая, но позволял держать свой ритм. — Давай, давай, вот так, — шептал Алик, по-прежнему глядя не вниз, туда, где соединялись их тела, а в глаза, — тебе хорошо, малыш? — Да-а-а, — застонал Малина, ускоряясь, сжимаясь на горячем члене, — да, папочка, хорошо! — Р-р-ромочка, — прорычал Алик, и Малина склонился к нему, жадно целуя. Они сплетались языками, борясь за лидерство как в жизни, вот только на самом деле в постели Малина давным-давно отдал верховенство Алику, о чём не жалел. Сладкое напряжение, копившееся внизу живота, разрешилось наконец разрядом электрического тока, и Малина вскрикнул, кончая и сжимая Алика собой. Слез тут же, и Алик в пару движений ладони с рыком кончил, а потом обнял Малину за пояс, вжимаясь лицом ему в грудь. — А ты… — начал Малина, задыхаясь, но пришлось отдышаться немного, чтобы продолжить, — ты любишь мои сиськи, папочка? — Да, — пробурчал Алик невнятно, — лучшие в мире сиськи. Тут и буду жить, оставьте меня. Малина рассмеялся, легко и беззаботно, а потом запустил пальцы в растрёпанные волосы Алика. Иногда за счастье не надо было ничем платить. Ну, если только кровью врагов.