Все острова похожи друг на друга

Лошадка полусонно хрупала сеном, и Цзинь Лину на мгновение стало даже жаль ее дергать. На мече было бы быстрее, но Фея, милая Фея, которая раньше была самым верным помощником, теперь стала обузой, поэтому Цзинь Лину ничего не оставалось, как растормошить отдохнувшую за ночь лошадь и вновь погрузить на нее сумки. Мальчик-конюх, зевая, открыл ему ворота, и Цзинь Лин, в последний раз сверившись с картой, выехал за пределы постоялого двора, а потом и за пределы деревушки. Солнце медленно поднималось за спиной, постепенно прогревая землю, а редкие путники, которым не посчастливилось в этот час ступить с Цзинь Лином на одну дорогу, в ужасе отшатывались к обочинам. Хотя он точно бы на них не наехал! Просто ему надо быстрее… О том, что его ждет в Пристани Лотоса, Цзинь Лин предпочитал не задумываться. Иногда дорога будто вымирала, но Цзинь Лин не чувствовал поблизости ни одной темной ауры, поэтому ему просто казалось, что он — последний оставшийся человек в Поднебесной, и в конце его встретят такие же пустые дома и безлюдные улицы. Иногда на пути попадались едва обжитые деревушки со скудно засеянными полями и изможденными крестьянами, иногда — богатые города, на улицах которых веселились сытые розовощекие дети. Цзинь Лин, определенно, когда-то знал название каждого такого места, потому что в детстве они с дядей обошли многие ли во время ночной охоты, но сейчас не мог вспомнить ни единого, будто из книги его памяти вырвали страницы, посвященные этому, и вшили новые: со сведениям о том, как вязать узлы, искать пресную воду и подобающе общаться с иноземными послами так, чтобы они согласились на уступки. Сейчас, наверно, он мог бы стать лучшим главой клана, чем если бы все эти годы просидел под покровительством Цзян Чэна и старейшин, но именно сейчас он этого-то и не хотел. Хорошо бы было жить подальше от этого клубка змей. Где-нибудь в Юньмэне. Где-нибудь в Пристани Лотоса. Где-нибудь с Цзян Чэном, пусть у того и появилась жена, народившая ему ораву детей. Солнце теперь слепило глаза, и приходилось щуриться, чтобы не ослепнуть. Поля по бокам дороги незаметно сменились лесами, а леса — городами. И снова. Юньмэн быстро разрастался, становился богаче и скрадывал свободные пространства между небольшими рощами, по берегам рек и озер, на холмах. Юньмэн не был таким, когда Цзинь Лин его покинул, но он и не должен был зачахнуть, так ведь? Чахнет здесь только один человек. На ослином упрямстве он преодолел почти весь оставшийся путь, лишь поздним вечером остановившись в придорожной гостинице. До Пристани Лотоса осталось немногим больше трех ли, но его лошадь совсем выдохлась, да и Фея грустно поджимала лапы при каждом шаге. На самом деле ему было страшно снова появиться вот так перед дядей — в дорожной пыли, взмыленным, да еще и загнавшим ни в чем неповинных животных. Поздно ночью. Повторив ритуал с трактирщиком, он вытребовал себе в комнату бадью с горячей водой, и поднялся на третий этаж, куда расторопные служанки уже принесли разогретый ужин. С наслаждением скидывая грязные тряпки прямо на пол, он опустился в воду по шею, стараясь не замочить волосы. Мыльный корень нашелся рядом на подставке, и, яростно натирая посеревшую за несколько дней пути кожу, Цзинь Лин вдруг понял, что злится. И на себя, и на Фею, будь она неладна, почему собаки не умеют летать, и на дядю, которому вечно мешает что-то говорить о важном прямо, словами через рот, и на то, что потратил столько лет впустую, убегая от собственной сути, на свое упрямство и узколобость, тупость и мелочность. Он тогда должен был пренебречь правилами приличия, но испугался, испугался, как будто это не он был главой ордена, и не его называли самым яростным в битвах во время морских походов. Трусливый мальчишка. Им он и остался. Пар от бадьи медленно поднимался вверх, напитывая воздух комнаты теплой влагой. Утомившаяся Фея все так же спала у входа. Он не стал ее будить и, тихо одевшись, выпрыгнул в окно, сразу же становясь на меч. До Пристани Лотоса он долетел за полчаса. В поместье, несмотря на поздний час, горели огни и Цзинь Лин тихо сошел с меча, как вор, стараясь никого не потревожить. Дорогу до покоев дяди он нашел бы и через тысячу лет, с закрытыми глазами, но внутри все равно трепетно все поджималось, трепетно и боязливо. Цзинь Лин провел рукой по лицу, будто смахивая морок, и, осторожно ступая по доскам темного и светлого дерева, чередующимся в клановом узоре, дошел до заветной комнаты. По пути он не встретил ни одного слуги, но свет лился именно из дядиных покоев, двери в которые по небрежности были слегка приоткрыты. Изнутри слышались приглушенные голоса и шорох тканей, и веселый юношеский смех. Дядя, как обычно, кого-то отчитывал и угрожал переломать ноги, а потом как-то прерывисто удивленно охнул и задышал, громко втягивая носом воздух. Сладковатый аромат курильницы чувствовался даже снаружи. Цзинь Лин подошел совсем близко: теперь, сквозь узкую щель, ему было видно и изломанное выражение лица дяди, и человек, сидящий спиной ко входу, и пионы на его одежде, и то, с какой нежностью он касается губами дядиных пальцев, но, в то же самое время, крепко держит его за запястья. — А-Лин, — Цзинь Лин вздрогнул, но тот, другой Цзинь Лин, он был моложе и решительней, и не выпустил дядиных рук, лишь придвинулся ближе. — А-Лин, прошу тебя, в первый и последний раз прошу, не делай этого. — Дядя, — выражения его лица не было видно, но Цзинь Лин видел, как на дядином медленно проступает паника. — Я так тосковал по тебе. Каждую ночь, засыпая, я мечтал о тебе. Воображал, как ты укрываешь меня в своих объятиях, — он переплел их пальцы. — Как гордишься мной и улыбаешься только для меня. Как стонешь мое имя, — он прошептал это едва слышно, так, что Цзинь Лину пришлось приникнуть ухом к щели. — Забыв все другие слова. Цзян Чэн ударил его по лицу. Цзян Чэн ударил его по лицу, но тот, другой Цзинь Лин, посмотрел на него не обиженно, а решительно, обнимая за плечи, притягивая к своей груди. — Слышишь, как мое сердце бьется? — он положил руку дяде на затылок, прижимая. — Видишь, что ты делаешь со мной? А-Чэн… Цзинь Лин отпрянул от щели, пытаясь набрать в грудь побольше свежего воздуха. Сам бы он никогда не сказал дяде всех этих слов. Это же так… Непочтительно? Кажется, он почти понял, в чем дело, и даже собирался остановить, но тут из-за двери послышались новые шорохи, и скрежет ножек отодвигаемого столика, и он замер, обуреваемый внезапными сомнениями. Он уже не был тем, кого Цзян Чэн мог представлять себе в дыме курильницы, и норов его, и юношеская пылкость давно сошли на нет, оставив после себя только усталость. Стоило ли ему вообще возвращаться, если он станет очередным разочарованием не только для клана, но и для семьи? Тот Цзинь Жулань был красив, и молод, и порывист, и ему, конечно, многому стоило поучиться, но свое искреннее сердце он сохранил. Что сохранил он? В комнате, притихшей было, снова раздалось шуршание тканей и шевеление тел, а после узкую полоску света, пробивающегося сквозь щель под дверью, заслонила чья-то тень. — Ну, — Цзян Чэн выглянул из комнаты, сразу же выцепив силуэт Цзинь Лина в темноте. — Ты еще долго там телиться собирался? Цзинь Лин пялился на небрежно запахнутый воротник его вечернего халата и не мог вымолвить ни слова. — Заходи, — дядя пренебрег нормами приличия и пропустил его вперед себя. — Надеюсь, ты нигде не потерял Фею, да и товаров, предписанных отправить в Юньмэн, я что-то тоже не наблюдаю. Но если ты Фею где-то про… — Дядя, как ты можешь такое говорить? Фея в гостинице в нескольких ли отсюда, товары прибудут со дня на день, а ты… — Цзинь Лин обвел взглядом комнату. Тот, другой, исчез ещё до того, как он вошел, а через приоткрытые ставни свежий ночной ветер разгонял вонь курильницы. — И чем ты здесь вообще занимался? Цзян Чэн запахнул халат поприличнее и посмотрел на Цзинь Лина цепко и оценивающе. — А на что это похоже, молодой глава Цзинь? — он внезапно окинул взглядом комнату и подпер ладонью щеку, так же, как делала ведьма иногда, и Цзинь Лин задохнулся от их сходства снова, как в первый раз. — Птичка напела, что вы, молодой господин, — он издевательски выделил интонацией обращение. — Должны были еще два дня назад прибыть в Пристань Лотоса, в чем-то разочароваться и снова отчалить к далеким берегам Поднебесной. — Дядя! — Да, А-Лин? — Цзян Чэн насмешливо приподнял бровь. — Я скакал! — Цзинь Лин аж привстал от такой несправедливости, но, глядя на откровенно веселое дядино лицо, медленно взял себя в руки и отчего-то задержал внимание на сощуренных глазах напротив. Цзян Чэн, в отличие от самого Цзинь Лина, не так уж и сильно изменился за прошедшие годы, лишь прибавилось морщин в уголках глаз, да лоб пересекала одна широкая. Цзян Чэн смотрел на него так же внимательно и изучающе, пальцами левой руки постукивая по крышке отодвинутого столика, и взгляд его будто светится изнутри. — Ничего-то ты, как обычно, не понял, А-Лин, — Цзинь Лин впервые за пять лет увидел его улыбку, и сердце болезненно сжалось от того, какая она была одновременно печальная и мягкая на этом лице, которое, казалось, сплошь состоит из острых линий и углов. — Добро пожаловать домой.