Ловец над пропастью во ржи

Глава II

      У них у каждого была своя комната, да. Обоим было под семьдесят, или даже больше того. Они от всего получали удовольствие – хотя одной ногой в могиле стояли уже, конечно. Я понимаю как это звучит, но я не это имею в виду. Я только имею в виду я частенько думал о старике Спенсере, а если думать о нём слишком много, начинаешь удивляться, за каким лешим он ещё живёт. Я о том, что он весь сгорбленный, и осанка у него ужасная, и в классе, каждый раз как он ронял мел для доски, какому-нибудь парню с первой парты всегда приходилось вставать, поднимать мел и отдавать его ему. Это ужасно, по-моему. Но если вы думали о нём много но не слишком много то вы понимали что старику живётся не слишком уж и плохо. К примеру, когда как-то в воскресенье он меня и ещё пару парней угощал у себя горячим шоколадом, он показал нам это старое потрёпанное одеяло индейцев навахо что он и миссис Спенсер купили у одного индейца в Йеллоустонском парке. Вы бы сказали что старик Спенсер был в восторге от этой покупки. Вот я о чём. Глянешь на какого-нибудь древнего как чёрт старика, как старик Спенсер, а он приходит в восторг от покупки одеяла.       Дверь к нему была открыта, но я всё равно легонько постучался, просто из вежливости типа. Мне было видно, где он сидел. Он сидел в большом кожаном кресле, весь закутанный в то самое одеяло про которое я только что рассказал. Он обернулся ко мне, когда я постучал. «Кто там? – крикнул он. – Колфилд? Входи, мальчик». Он всегда орал вне класса. Иногда это действовало на нервы.       В ту же минуту, как я вошёл, я пожалел, что пришёл. Он читал «Атлантик Манфли», и везде лежали пилюли и прочая медицина, и везде пахло как от каплей Викс. Это было довольно уныло. Я не слишком в восторге от больных людей, вообще-то. А что ещё сильней наводило тоску, старик Спенсер был в этом очень грустном, потрёпанном старом халате, он наверно в нём родился. Мне совсем не нравится смотреть на старых мужиков в пижамах или халатах, знаете ли. У них костлявую грудь всё время видно. А их ноги. Стариковские ноги, на пляжах и площадях, всегда такие белые и безволосые. «Здравствуйте, сэр, – говорю. – Я получил вашу записку. Спасибо большое». Он написал мне эту записку, зайди мол попрощаться перед каникулами, – потому что я не вернусь после них, он знал. «Необязательно вам было всё это делать. Я бы всё равно зашёл попрощаться».        – Садись вон туда, мальчик, – сказал старик Спенсер. Он имел в виду кровать.       Я сел на неё. «Как ваш грипп, сэр?»       «Мльчик мй, если бы мне было лучше, мне бы надо было за доктором послать», – сказал старик Спенсер. Это его очень развеселило. Он стал хихикать как долбанутый. Потом он наконец отдышался и говорит: «Почему ты не внизу на поле? Я думал, сегодня день важного матча».        – Ну да. Сегодня. Просто, я только что вернулся из Нью-Йорка с фехтовальной командой, – ответил я. Мда, его кровать была как из камня.       Он начал делаться серьёзным как чёрт. Я знал что так будет. «Так что ж, ты нас покидаешь, а?» – сказал он.       «Да, сэр. Полагаю, что так».       Он начал этот номер с качанием головой. Вы никогда никого в жизни не видели кто качал бы головой так много, как старый Спенсер. Вы бы никогда не узнали качал ли он головой столько потому что задумался и всё, или просто потому что это был милый старичок, который не отличает ноги от локтя.       – Что директор Тёрмер сказал тебе, сынок? Я так понимаю, у вас была довольно немалая беседа.       – Да. Так и было. Я просидел в его кабинете часа два, мне кажется.       – Что он сказал тебе?        – О… ну, «Жизнь – игра» и всё такое… И что надо играть по правилам. Он довольно неплохо говорил. То есть он не вот что уж особо старался. Он просто говорил и говорил про то, что жизнь это игра, да и всё. Ну вы знаете.        – Жизнь это игра, сынок. Жизнь это игра, в которой каждый играет по правилам.       – Да, сэр. Я это знаю. Я знаю.       Игра, охренеть. Игра. Если ты попал на сторону, где одни профи, тогда это игра, ладно – я соглашусь. Но если ты попал на другую сторону, где нет ни одного нормального игрока, тогда что же это за игра? Никакая. Не игра это. «Директор Тёрмер уже написал твоим родителям?» – спросил меня старик Спенсер.       – Он сказал, он собирается написать им в понедельник.        – А ты сам связывался с ними?        – Нет, сэр, мне не надо с ними связываться, потому что скорей всего я увижу их в среду ночью, когда приеду домой.        – И как, ты думаешь, они примут новости?        – Ну… это их неплохо разозлит, – ответил я. – Действительно рассердит. Это уже примерно четвёртая школа, из которой я ухожу.       Я тряхнул своей башкой. Я частенько так делаю. «Блин!» – вырвалось у меня. «Блин», или «эх», или просто «ну» или «ё» я тоже частенько говорю. Отчасти потому что у меня слабый вокабуляр, а отчасти потому что иногда я веду себя на несколько лет моложе. Мне было шестнадцать тогда, а сейчас мне семнадцать, и иногда я веду себя, словно мне лет тринадцать. Особенно это иронично потому, что во мне шесть футов два с половиной дюйма [189 см] и у меня седые волосы. На самом деле седые. На одной стороне моей головы – на правой стороне – целые миллионы седых волос. Они у меня были даже когда я был маленьким. И иногда я всё ещё веду себя так, словно мне всего двенадцать. Все говорят так, особенно мой отец. Отчасти это правда, да, но это не вся правда. Люди всегда думают, что они обо всём знают всё. Да мне наплевать вообще, правда я умираю от скуки когда они говорят мне вести себя по возрасту. Иногда я веду себя намного взрослее чем я есть – намного взрослее, – но люди никогда этого не замечают. Вообще ни черта они никогда не замечают.       Старик Спенсер опять начал мотать головой. Также он начал ковыряться в носу. Он делал вид что он только чешет его, но на самом деле он весь свой старый палец туда запихал. Полагаю он думал что это было нормально потому что в комнате был только я один. Мне было параллельно, вот только довольно отвратно видеть как кто-то ковыряется в носу.       Потом он сказал:        – Я имел честь познакомиться с твоими матерью и отцом, когда у них был небольшой разговор с директором Тёрмером пару недель назад. Они великие люди.        – Угу. Они очень хорошие.       Великие. Вот слово, которое я действительно ненавижу. Это липа. Меня того гляди вырвет всякий раз когда я его слышу.       Затем вдруг старик Спенсер посмотрел так словно у него было что-то очень хорошее, очень умное, чтобы сказать мне. Он сильнее выпрямился в кресле и немного пошевелился. Это была ложная тревога, как оказалось. Всё что он сделал это поднял «Атлантик Манфли» с колен и попытался бросить его на кровать, ко мне. Он промазал. Кровать стояла всего в паре дюймов от него, но он всё равно промахнулся. Я поднялся и поднял это и положил это на кровать. А затем вдруг, внезапно, мне захотелось убежать из комнаты к чёртовой матери. Я почувствовал приближение ужасной проповеди. Я был не вот что уж совсем против этого, но у меня не было настроения быть отчитанным и нюхать запах капель Викс и смотреть на старого Спенсера в его пижаме и халате и всё это одновременно. Абсолютно не было настроения.       Это началось, всё в порядке.       – Что с тобой творится, парень? – спросил старик Спенсер. Он довольно строго спросил, даже чересчур, для него. – Сколько предметов тебе надо было сдавать в конце четверти?        – Пять, сэр.        – Пять. И сколько ты завалил?        – Четыре. – Я немного поёрзал задом на кровати. Это была самая жёсткая кровать на которой я когда-либо сидел. – Я хорошо сдал английский, – говорю, – потому что я учил всех этих Беовульфов и Лорд Рэндал Мой Сын когда я был в Хутонской школе. То есть мне не надо особо было ничего делать по английскому, только иногда сочинения писал.       Он даже не слушал. Он вообще с трудом мог тебя слышать когда ты ему что-либо говорил.        – Я провалил тебя по истории, потому что ты не знал ничего.        – Я знаю, сэр. Эх, я знаю. Вы тут ни при чём.        – Абсолютно ничего, – повторил он. Вот то от чего у меня крыша едет. Когда люди повторяют вот так что-то дважды, а ты всё понял с первого раза. А потом он в третий раз это сказал. «Ну абсолютно ничего. Я сильно сомневаюсь открывал ли ты учебник хоть раз за всю четверть. Открывал? Скажи честно, мальчик».       – Ну, я немного пролистал его пару раз, – произнёс я. Я не хотел задеть его чувств. Он с ума по своей истории сходил.        – Пролистал, да? – сказал он – очень саркастично. – Твоя, ээ, контрольная работа вон там, на шифоньере. На верхушке стопки. Дай её сюда, пожалуйста.       Это был очень грязный трюк, но я поднялся и дал её ему – у меня не было другого, хоть какого-нибудь выбора. Затем я опять сел на его бетонную кровать. Ё, вы не представляете, как я пожалел, что зашёл к нему попрощаться.       Он стал держать мою контрольную словно это была навозная лепёшка или что ещё.       – Мы проходили египтян с четвёртого ноября по второе декабря, – сказал он. – Ты решил написать о них в вопросе по выбору. Не хотелось бы тебе послушать, что ты о них сказал?       – Да нет, сэр, не особо, – говорю.       Он всё равно прочитал это вслух, вот так вот. Ты не можешь остановить учителя если они захотят что-то сделать. Они просто это делают.

Египтяне были древней расой кавказского происхождения, жившей на одной из северных частей Африки. Последняя, как нам всем известно, является самым большим континентом в Восточном полушарии.

      Я должен был сидеть там и слушать эту чушь. Это определённо было подлостью с его стороны.

Египтяне невероятно интересны для нас сегодня по разным причинам. Современная наука по-прежнему желает знать, какие секретные ингредиенты использовали египтяне когда они бальзамировали умерших людей так чтобы их лица не сгнивали неисчислимые века. Эта интересная загадка всё ещё бросает вызов современной науке двадцатого века.

      Он прекратил читать и положил мой листок. Я уже начинал его ненавидеть. «Твои рассуждения, если это можно так назвать, заканчиваются здесь», – сказал он очень саркастичным голосом. Вы и не подумали бы, насколько старый мужик может быть ядовитым. «Однако, ты оставил мне небольшую заметку, внизу страницы», – сказал он.       «Да-да я помню», – говорю. Я сказал это очень быстро потому что я хотел остановить его пока он не начал это читать вслух. Но вы бы не смогли его остановить. Он полыхал как фейерверк.

Дорогой мистер Спенсер [он прочитал это вслух]. Это всё что я знаю о египтянах. Кажется я не особо заинтересовался этим несмотря на ваши очень интересные лекции. Я переживу если вы провалите меня так как я всё равно уже провалил всё остальное кроме английского. Уважающий вас, Холден Колфилд.

      Затем он положил мой треклятый листок и посмотрел на меня так будто только что к чертям меня разделал в пинг-понг или ещё что. Не думаю, что когда-нибудь его прощу за прочтение мне этого дерьма вслух. Я бы не прочитал ему вслух если бы он написал такое – я правда не прочитал бы. Прежде всего, я и написал-то эту чёртову приписку чтобы он не мучился что провалит меня.       «Ты винишь меня за то что я провалил тебя, сынок?» – спрашивает он.       «Нет, сэр! Ни в коем случае», – отвечаю. Я чертовски хотел чтоб он прекратил звать меня «сынок» всё время.       Он попытался кинуть мою контрольную на кровать у которой он сидел. Только, он промахнулся, опять, без шуток. Мне пришлось снова встать и поднять её и положить на «Атлантик Манфли». Утомляет это делать каждые две минуты.       «Как бы ты поступил на моём месте? – спрашивает он. – Скажи честно, сынок».       Ну, в общем вы сами видите что ему было довольно паршиво от того что он меня провалил. Тут я начал ему наворачивать. Я говорил ему что я настоящий кретин и всё в этом духе. Я говорил ему о том, что я бы сделал то же самое если б оказался на его месте, и что большинство людей не замечает, как же трудно быть учителем. Вот это вот всё. Старая песня.       А смешная правда, вообще говоря, была в том, что я как бы думал о чём-то другом, пока вешал лапшу на уши. Я живу в Нью-Йорке, и думал я о пруде в Центральном парке, который прямо у Южного входа. Я всё гадал, замёрзнет ли он к моменту, когда я вернусь домой, и если замёрзнет, то куда же денутся утки. Я думал о том, куда деваются утки когда весь пруд покрывается льдом и полностью замерзает. Я воображал, как какой-нибудь парень приезжает на фургоне и увозит их в зоопарк или ещё куда. Ну или они просто улетают оттуда.       Мне повезло, в общем-то. Я имею в виду я мог вешать старую басню на уши старого Спенсера и одновременно думать о тех утках. Смешно. Вам не надо особенно думать когда вы разговариваете с учителем. Хотя внезапно он перебил мой поток вранья. Он всегда перебивает тебя.        – Что ты обо всём этом думаешь, парень? Мне было бы очень интересно узнать. Очень интересно.       – Вы про то, что меня выгоняют из Пэнси и вот об этом всём? – говорю. Хоть бы он закрыл свою неровную грудь. Это не было прекрасным зрелищем.        – Если я не ошибаюсь, верится мне ты имел какие-то трудности и в Хутонской школе, и в Элктон Хиллс. – Он сказал это не просто с сарказмом, но ещё и как-то неприятно.        – Не было у меня особых трудностей в Элктон Хиллс, – сказал я ему. – Если конкретней, я не провалил экзамены или там ещё что. Я просто свалил, типа.        – Почему, разреши спросить? – Почему? О, ну это длинная история, сэр. То есть там всё довольно сложно. – У меня не было настроения вспоминать всё это при нём. Он бы не понял ничего всё равно. Это вообще не по его части. Одной из самых главных причин почему я бросил Элктон Хиллс было то, что я был окружён притворщиками. Вот и всё. Они там из всех щелей высовывались. Вот например, у них был этот директор, Мистер Хаас, так вот это был самый притворщицкий козёл из всех что я встречал в жизни. В десять раз хуже чем старик Тёрмер. По воскресеньям, к примеру, старый Хаас ходил по кругу пожимал руки всем приехавшим в школу родакам. Он был обаятельным как чёрт, ага. Если только какой-нибудь пацан не имел немного старомодно выглядящих родителей. Вам бы стоило посмотреть каким макаром он здоровался с предками моего соседа. Я говорю, если мать парня была немножко толстой или старомодно одетой или ещё что, а отец парня был одним из тех ребят кто носит эти костюмы с очень высокими плечами и старомодные чёрно-белые ботинки, – тогда старый Хаас только пожмёт им руки и улыбнётся противной улыбкой, а потом уйдёт болтать, наверно, на половину часа с чьими-то другими родителями. Я терпеть не могу этого. С ума от этого схожу. У меня так падало настроение что я сходил с ума. Я ненавидел этот богом проклятый Элктон Хиллс.       Старик Спенсер спросил у меня потом что-то, но я не расслышал его. Я думал о старом Хаасе. «Что, сэр?» - говорю.        – Ты хоть чуть-чуть волнуешься об уходе из Пэнси?        – О, я немного волнуюсь, всё верно. Конечно, волнуюсь… но всё-таки не особо. Пока ещё не особо, по крайней мере. Думаю это до меня пока ещё не дошло просто. Нужно время чтоб до меня дошло. Всё что я делаю сейчас – думаю о возвращении домой в среду. Я идиот.       – Ты совсем не беспокоишься о своём будущем, сынок?       – О, у меня есть некоторые опасения насчёт моего будущего, всё правильно. Конечно. Конечно, я беспокоюсь. – Тут я задумался на минутку о своём будущем. – Но не особо много, полагаю. Не особо много, я полагаю.       – Забеспокоишься, – сказал старик Спенсер. – Забеспокоишься, парень. Забеспокоишься, когда будет уже слишком поздно.       Мне было неприятно слышать как он говорит это. Словно я скоро умру или уже умер или ещё что. Это было очень угнетающе. «Наверняка задумаюсь», – говорю.       – Я бы хотел вдолбить тебе в голову способность думать о своём будущем, мальчик. Я пытаюсь помочь тебе. Я пытаюсь помочь тебе, если я вообще могу.       Он правда пытался, тоже. Вы можете видеть это. Но дело в том что мы просто были на противоположных полюсах, вот и всё. «Я знаю что вы пытаетесь, сэр, – говорю. – Спасибо вам большое. Честно. Я это ценю. Я действительно благодарен вам». После этих слов я встал с кровати. Ох, я больше не мог там сидеть даже десять минут, иначе бы я сдох. «Знаете, вообще-то, мне сейчас надо идти. У меня в спортзале полно вещей и мне надо забрать их домой. Правда надо». Он посмотрел на меня и опять начал качать головой, с очень серьёзным выражением лица. Мне стало его чертовски жалко, совсем внезапно. Но я не мог там больше ошиваться, мы были в разных углах ринга, и он вечно промахивался мимо кровати когда что-то бросал на неё, и этот его старый грустный халат, и эта его грудь голая, и гриппозный запах каплей Викс по всей комнате. «Слушайте, сэр. Не расстраивайтесь из-за меня, – говорю. – Я переживу. Со мной всё будет нормально. У меня просто переходный период сейчас. Все проходят через этот период, ну, разве нет?»        – Я не знаю, сынок. Я не знаю.       Ненавижу, когда кто-то отвечает вот так. «Ну конечно. Конечно, все проходят, – говорю. – Вот что, сэр. Пожалуйста, не расстраивайтесь так из-за меня. – Я даже как бы положил ему руку на плечо. – Ладно?» – говорю.        – Не хотел бы выпить чашку горячего шоколада перед уходом? Миссис Спенсер могла бы…        – Хотел бы, правда хотел, но ведь, мне надо идти. Мне нужно прямо в спортзал. Спасибо, в общем. Спасибо большое, сэр.       Затем мы стали пожимать друг другу руки и делать всю эту чушь. И тут мне стало грустно до чёрта, вот так.        – Я вам черкну строчку, сэр. Вылечивайтесь от своего гриппа поскорей.        – Прощай, сынок.       После того как я захлопнул дверь и стал спускаться в гостиную, он крикнул мне что-то, но я не всё расслышал. Я почти уверен что он крикнул мне «Удачи тебе!», чертовски надеюсь что нет. Я бы никогда никому не крикнул «Удачи!» или «Счастливого пути!» Звучит ужасно, если начать вдумываться.