Ловец над пропастью во ржи

Глава VI

      Некоторые вещи тяжело вспомнить. Я сейчас думаю о том моменте, когда Стредлейтер вернулся со свидания с Джейн. Я не могу вспомнить точно что я делал когда услышал его грёбаные дебильные шаги где-то в коридоре. Может быть я всё ещё пялился в окно, но клянусь я не могу вспомнить. Я так, чёрт, переживал – вот почему не помню. Когда я взаправду о чём-то переживаю, я вообще ни бум-бум. Мне даже в уборную становится нужно когда я о чём-то волнуюсь. Вот только я не иду. Я слишком волнуюсь чтобы идти. Я не хочу прерывать своё волнение и куда-то идти. Если бы вы знали Стредлейтера, вы бы тоже переживали. Я ходил пару раз на двойное свидание с этим уродом, так что я знаю о чём говорю. Бессовестный он. Абсолютно.       В общем, коридор был весь застелен линолеумом, так что я услышал его грязные шаги, как он идёт прямо к комнате. Я даже не помню, где я сидел когда он вошёл – на окне, в своём кресле или где ещё. Ну вот хоть убей не помню.       Он вошёл, ёжась от холода. И спрашивает: «А куда все к чёрту провалились? Тут блять прямо морг теперь». Я даже не удосужился ответить ему. Если он настолько тупой, что не въезжает, что субботней ночью все или спят, или свалили домой на выходные, я не буду перед ним рассыпаться в объяснении. Он начал раздеваться. Он ни одного словечка не сказал про Джейн. Ни-од-но-го. И я тоже. Просто смотрел на него. Всё что я от него дождался это благодарности за одолженный пиджак. Он повесил его на вешалку и убрал в шкаф.       Потом, пока он развязывал галстук, он спросил, написал ли я это треклятое сочинение для него. Я ответил, что оно лежит на его треклятой кровати. Он подошёл и прочитал его пока расстёгивал рубашку. Он читал у кровати, похлопывая себя по груди и животу, с абсолютно идиотским выражением лица. Он всегда хлопал себя по груди или там животу. С ума по себе сходил.       И тут он вдруг говорит:        – Твою мать, Холден. Тут же про какую-то непонятную бейсбольную варежку.        – Ну так что? – отвечаю я ему с ледяным спокойствием.        – Чё за «ну так что»? Я те говорил тут должно быть о комнате написано или о доме.        – Ты сказал главное чтоб было живописно. Какая блин разница дом или бейсбольная варежка?        – Блядь… – Он чертовски разозлился. Реально разозлился. – Ты всё через задницу делаешь. – Он посмотрел на меня: – Мне плевать что тебя отчислили и ты сваливаешь к чёртовой матери. Ты, блять, ничего не можешь правильно сделать. Въехал? Ни-че-го.        – Хорошо, верни его мне, в таком случае, – говорю. Я подошёл и взял сочинение прямо из его вонючих пальцев. А потом взял и разорвал всё.        – Нахуя ты это сделал?       Я даже не ответил. Просто выбросил все части в мусорную корзину. Затем я лёг на постель, и долгое время мы оба ничего не говорили. Он разделся до трусов, а я лежал и курил сигарету. Курить в общаге не разрешалось, но можно было поздно вечером или ночью, когда все спят или просто разъехались и никто не учует дыма. Кроме того, я курил чтоб пораздражать Стредлейтера. Он с ума сходил, когда кто-то нарушал правила. Он никогда не курил в общаге. Это только я курил.       Он так и не сказал ни одного слова о Джейн. В конце концов спросил я: «Ты немножко поздновато вернулся, чёрт возьми, если она отпросилась только до девяти тридцати. Она из-за тебя не успела вернуться вовремя?»       Он сидел посреди кровати и стриг свои вонючие ногти на ногах, когда я с ним заговорил. «На пару минут. Ну так а кто же в субботу отписывается только до девяти тридцати, блин?»       Господи, как я его ненавидел.        – Вы съездили в Нью-Йорк? – спрашиваю.        – С дуба рухнул? Как блть мы могли съездить в Нью-Йорк если она только до девяти тридцати отписалась?        – Ну да, не повезло тебе.       Он взглянул на меня. «Слушай, – говорит, – если хочешь покурить в комнате, как нащёт пойти в умывальню и покурить там? Тоже ведь комната. Ты может и убираешься отсюда к чёрту, но мне тут ещё долго торчать.       А я проигнорировал его. Я не вру. Я продолжал курить как псих. Всё что сделал так это типа повернулся на другую сторону и увидел как он стрижёт свои ёбаные ногти. Ну ж блять и школа. Ты вечно наблюдал, как кто-то то стрижёт свои уродские ногти или давит прыщи или ещё что хуже.        – Ты передал ей привет от меня?        – Ага-а.       Чёрта с два он передал, ублюдок.        – Что она сказала? Ты её спрашивал, она всё ещё оставляет все дамки в последнем ряду?        – Нет, я не спрашивал. Ты чё, думаешь, мы весь вечер делали – в шашки играли, мать твою?       Я даже не ответил ему. Господи Боже, как я его ненавидел.        – Если вы не ездили в Нью-Йорк, куда же вы с ней ходили? – спросил я его через небольшое время. Я с трудом контролировал голос, чтобы он не дрожал как холодец. Ох, ну я я начал нервничать. У меня просто было ощущение, что что-то прошло не так.       Он закончил стричь свои проклятые вонючие ногти. Слез с кровати, в своих вонючих трусах, и вдруг ему блять очень весело стало. Он подрулил к моей постели, нагнулся и стал одаривать меня шутливыми как чёрт тычками в плечо. «Брось, – говорю.       – Где ты с ней шлялся, если вы не поехали в Нью-Йорк?»       «А нигде. Просто сидели в чёртовой тачке». Он отвесил мне ещё один этот игривый дебильный маленький толчок в плечо.        «Хватит уже, – говорю. – В чьей тачке?»       «Эда Бэнки».       Эд Бэнки был баскетбольным тренером Пэнси. Старик Стредлейтер был одним из его питомцев, потому что он был центровым в команде, и Эд Бэнки всегда давал ему свою машину на время, когда тот хотел. Студентам не разрешалось брать машины преподавателей, но все эти спортивные придурки были заодно. В каждой школе где я был эти скоты спортсмены всегда были заодно.       Стредлейтер продолжал воевать с тенью на моём плече. Он держал зубную щётку в руке, так что он решил сунуть её себе в рот, чтоб не мешалась.        – Ну так что же ты сделал? – спрашиваю. – Переспал с ней в грёбаной машине Эда Бэнки?       Мой голос дрожал как не знаю что, ужасно дрожал.        – Ну что ты такое говоришь. Хочешь чтобы я тебе рот с мылом намыл?        – Переспал или нет?        – Это профессиональная тайна, братец.       Вот эту вот следующую часть я не особо хорошо помню. Всё что знаю это что я сполз с кровати, прям как раньше с раковины, и попытался ударить, со всех сил, прямо в щётку, чтобы она его сраную глотку насквозь проткнула. Но я промазал. Не попал. Всё что вышло это типа удара вскользь по черепу. Наверно ему было немножко больно, но не настолько как я хотел. То есть ему наверное могло бы быть и правда больно, но я ударил правой рукой, а я не могу сжать её как следует в кулак. Насчёт этой травмы я вам уже рассказывал.       В общем, следующее что я помню – я лежу на грязном холодном полу и он сидит на моей груди с красной рожей. Прикиньте, он упёрся мне в грудь коленками, а весил он около тонны. А ещё он держал мои запястья, так что я никак не мог его треснуть. Я хотел убить его.        – Да что блять с тобой не ладно? – он всё вопрошал, и его тупая рожа становилась всё красней и красней.        – Убери нахуй свои сраные коленки с моей груди, – говорю ему. Я уже почти ревел. Или не почти. – Слезь с меня, ушлёпок, урод, сволочь.       Ничего он не сделал, конечно. Продолжал держать меня за запястья, а я обзывать его сукиным сыном, сукой и так далее, и так десять часов почти. Наверное, я и не смогу вспомнить всё то, что я ему говорил. Я говорил ему что он думает что может уложить под себя любую если захочет. Я говорил ему, что ему даже нет дела до того, держит девчонка все дамки в заднем ряду или нет, и всё это потому что он тупой идиотский кретин. Он ненавидел когда его называли кретином. Все кретины ненавидят когда их называют кретинами.        – Закрой. Свою. Варежку. Холден, – сказал он с этим тупым красным лицом, – просто заткнись, сейчас же.        – Да ты даже не знаешь имя у ней Джейн или Джин, кретин ёбаный!        – Слушай, Холден, заткнись, богом клянусь – я предупреждаю, – говорит – я реально его довёл. – Если ты не заткнёшься, я тебе вломлю.        – Убери свои вонючие кретинские коленки нахер с моих рёбер.        – Если я тебя отпущу, ты заткнёшься?       Я даже не ответил ему.       Он повторил: «Холден. Если я тебя отпущу, ты будешь держать свой язык за зубами?»       «Да».       Он встал с меня, и я тоже встал. Мои рёбра болели как проклятые от его грязных коленей. «Ты грязный тупой сукин сын и кретин», – говорю я ему.       Вот это его натурально взбесило. Он стал трясти своим большим идиотским пальцем перед моим лицом.        – Холден, в бога душу твою мать, я предупреждаю, слышишь. В последний раз. Если ты не заткнёшь своё ебало, я тебя…       – А хули?! – спрашиваю – я уже почти орал. – Вот в чём с вами всеми кретинами проблема. Вы никогда и ничего не хотите обсуждать. По этому всегда видно дебила. Они никогда не хотят обсудить ничего умно…       Тут он мне врезал уже по-настоящему, и следующее что я помню это как я опять валяюсь на грёбаном кафеле. Я не помню вырубил он меня или нет, но думаю что вырубил. Довольно трудно отправить человека в нокаут, только если это не проклятое кино. Но кровища из моего носа была везде. Тогда я увидел что старик Стредлейтер стоял буквально на мне. У него под рукой были его вонючие туалетные принадлежности. «Ну вот чё ты не заткнулся когда я просил?» – говорит. Довольно нервно. Небось испугался что я себе башку проломил когда ударился об пол. Очень плохо что я не проломил. «Ты сам напрашивался, видит Бог», – говорит. Хо, он так переживал.       А я даже не удосужился встать. Просто валялся на полу какое-то время и продолжал называть его кретинским сукиным сыном. Я так злился, я почти ревел.       – Слушай. Иди умой лицо. – Сказал Стредлейтер. – Ты слышишь меня?       Я сказал ему пойти умыть его кретинское лицо – довольно по-детски так было говорить, но я был зол как чёрт. Я сказал ему остановиться по дороге в умывальню и позаимствовать на время миссис Шмидт. Миссис Шмидт была женой сторожа. Ей было под шестьдесят пять.       Я всё ещё сидел там на полу до тех пор пока не услышал как старик Стредлейтер хлопнул дверью и стал спускаться по коридору к умывальне. Затем я встал. Я нигде не мог найти свою треклятую охотничью шапку. Наконец нашёл. Она была под кроватью. Я надел её на себя, развернул козырьком назад, как мне нравилось, подошёл к зеркалу и взглянул на свою глупую рожу. Вы никогда столько кровищи не видали. Она была на губах и подбородке и даже на пижаме и халате. Это немножко напугало меня, но немножко и впечатлило. Вся эта кровь и всё остальное делали меня каким-то воякой. А я только раза два в жизни и воевал, и проиграл оба раза. Никакой из меня вояка. Я пацифист, если хотите знать правду.       Я смекнул, что старина Экли наверняка слышал всю эту потасовку и не спал. Так что я прошёл через душевую в его комнату, чисто посмотреть чем он занимался. Раньше я едва ли заходил к нему в комнату. Там всегда как-то странно воняло, потому что он был очень нечистоплотным в своих привычках.