Ловец над пропастью во ржи

      

Глава XIII

      Обратно до отеля я шёл пешком. Сорок один роскошный квартал. Не вот чтобы мне так хотелось гулять. Мне просто больше не хотелось залезать и вылезать из такси. Иногда устаёшь ездить на такси так же, как устаёшь ездить на лифте. В какой-то момент тебе просто нужно идти, и неважно, насколько далеко или высоко. Когда я был ребёнком, я очень часто поднимался в квартиру на своих двоих. Двенадцать этажей.       Вы бы и не заметили, что шёл снег. Его почти не было на тротуарах. Зато было леденяще холодно, так что я вытащил свою красную охотничью шапку из кармана и надел – вообще плевать было, как я выглядел. Я даже уши опустил. Хотел бы я знать, кто стащил мои перчатки в Пэнси, потому что руки у меня задубели. Не то чтобы я много сделал с этим знанием. Я из очень трусливых. Стараюсь не показывать, но это так. К примеру, прознай я, кто спёр мои перчатки, я бы, наверно, спустился к его комнате и сказал: «Так, ладно. Как насчёт возврата перчаток?» Тогда бы шкет, который их украл, наверное, ответил бы очень невинным голосом: «Каких ещё перчаток?» Я бы тогда, думаю, вот что сделал, я бы вошёл в его комнату и нашёл бы там где-нибудь эти перчатки. Спрятанные в, не знаю, чёртовых галошах или ещё хрен знает где. Я бы их взял, показал этому парню и спросил: «Что, вот это – твои перчатки, да, блин?» Так этот воришка небось на меня бы взглянул таким лживым псевдо-невинным взглядом и сказал: «Да я их впервые в жизни вижу. Если это твои, забирай. Не нужны мне эти долбаные вещи». И я бы, наверное, просто стоял там пять минут. Я бы держал эти чёртовы перчатки в руке, всё уже, но мне бы хотелось заехать ему по бороде или ещё куда – да всю челюсть ему блять сломать. Да только смелости бы не хватило, кишка у меня тонка. Я бы просто стоял там, пытаясь грозно выглядеть. Вот что я мог бы сделать, так это сказать что-нибудь очень резкое, злобное, чтобы задеть его – вместо того, чтоб дать ему по морде. В общем, если бы я сказал что-то язвительное и вызывающее, он бы, скорее всего, поднялся, подошёл ко мне и сказал: «Слышь, Колфилд. Ты чё, назвал меня вором?» И вот тогда вместо того, чтобы сказать: «Да, чтоб тебя, ты прав, назвал, ты, грязный бессовестный ублюдок!» – всё, что я бы наверно сказал, это «Всё, что я знаю, это что мои грёбаные перчатки были в твоих долбанных галошах». После этого пацан бы уж точно понял, что я ему не вломлю, и наверняка бы сказал: «Слушай. Давай проясним. Ты назвал меня вором?» А я бы ответил: «Никто никого вором не зовёт. Но мои перчатки были в твоих грёбаных галошах». Это могло бы длиться часами. В итоге, в общем, я бы свалил из его комнаты, так его ни разу и не ударив. Я бы скорее всего спустился в тубзак, по-бырому выкурил и смотрел бы на себя в зеркало, пытаясь выглядеть покруче. Короче, вот о чём я думал всю обратную дорогу до отеля. Совсем не весело быть трусом. Может, я не совсем уж трус. Я не знаю. Думаю, наполовину я трус, а наполовину мне просто пофиг на эти перчатки. Есть такие люди. Одна из моих проблем в том, что я никогда не переживаю слишком сильно, если что-то теряю – мою мать это сводило с ума, когда я был мелким. Некоторые вон целыми днями ищут, если что потеряли. У меня словно никогда не было того, потеря чего меня бы сильно огорчила. Может, поэтому я наполовину трус. Но это не оправдание, конечно. Не оправдание. Надо быть не трусом, вот и всё. Если стоит кому-то зарядить в челюсть, и тебе бы этого хотелось, надо зарядить. А я вот не умею, прикинь. Я бы уж скорее выкинул пацана из окна или отрубил ему голову топором, чем дал ему в подбородок. Ненавижу драться. Я не столько против получить – хотя я не схожу от этого с ума, естественно, – но больше всего в драке меня пугает чужое лицо. Терпеть не могу смотреть на чьё-то лицо, это моя проблема. Было бы немного лучше, если бы мы оба были с завязанными глазами, например. Забавная форма трусости, если уж задуматься, но это трусость, так-то. Я уж себя не обманываю.       Чем больше я думал о своих перчатках и своей трусости, тем больше я расстраивался, и я решил, пока шёл и всё такое, приостановиться и выпить где-нибудь. У Эрни я выпил всего три бокала, причём последний даже не до конца. Чего у меня не отнять, так это обалденной вместительности. Всю ночь могу пить и даже не показать этого, если я в настроении. Однажды, в Хутонской школе, один мальчик, Рэймонд Голдфарб, и я купили пинту скотча и выпили в часовне субботним вечером, чтобы нас не заметили. Он нажрался, но я почти виду не подавал. Я просто стал очень хладнокровным и небрежным. Меня вырвало перед сном, но это я сам, а так бы и ничего.       Короче, не дойдя до отеля, я решил зайти в какой-то унылого вида бар, но оттуда вышли два пьяных до чёртиков парня, которым надо было узнать, где вход в подземку. Один выглядел как натуральный кубанец, и пока я ему разъяснял направление, он всё дышал мне прямо в лицо своим вонючим ртом. По итогу я вообще не зашёл в чёртов бар. Пошёл прямо в отель.       Во всём зале никого не было. Воняло как от полусотни миллионов выкуренных сигар. Я не преувеличиваю. Меня не тянуло в сон там, но как-то тоскливо так было. Словно попал в депрессию. Мне почти захотелось умереть.       И вот внезапно я угодил в переплёт.       Началось с того, что, когда я вошёл в лифт, лифтёр спросил:       – Не’нтересует хорошо провести время, приятель? Или для тебя уже слишком поздно?       – Как это? – говорю. Я не знал, к чему он вёл, и вообще ничего не знал.       – Не’нтересует тёлочка н’ночь?       – Меня? – только и спросил. Очень глупый конечно вопрос, но довольно смущающе, когда кто-то берёт и вот так сразу спрашивает такое.        – А тебе сколько вообще, шеф? – спрашивает лифтёр.       – А что? – говорю. – Двадцать два.       – Ага… Ну, так что нащёт этого? Н’нтересует тя? Пять баксов за раз. Пятнадцать баксов за ночь. – Он посмотрел на наручные часы. – До обеда. Пять баксов за раз, пятнадцать баксов до полудня.       – Хорошо, – говорю. Это было против моих принципов и так далее, но мне было так плохо, что я даже не подумал. В этом вся проблема. Когда тебе совсем хреново, ты даже думать не в состоянии.       – Что «хорошо»? Разок, или до полудня? Мне надо точно.       – Только разок.       – Лады, какой номер у тя?       Я взглянул на красную штуку с номером, на ключ.       – Двенадцать–двадцать два, – говорю. Я как бы начал жалеть, что всё это заварил, но было уже поздно.       – Лады. Я пришлю девчонку минут через пятнадцать. – Он открыл двери, и я вышел.       – Эй, а она симпатичная? – спросил я его. – Мне не нужна старуха.       – Не старуха. Не парься, шеф.       – Кому платить-то?       – Ей, – говорит. – Давай, шеф. – Он захлопнул двери практически перед моим лицом.       Я ушёл в комнату и сбрызнул волосы водой, но короткую прядь или вихор ведь не пригладить. Затем я проверил, не воняет ли у меня изо рта от всех этих сигарет и скотча и содовой, которые я выпил у Эрни. Всё, что нужно, это поместить руку подо или перед ртом и направить выдох прямо в ноздри. Не воняло, вроде, но зубы я всё равно почистил. И рубашку новую надел. Я знаю, что не нужно наряжаться перед проституткой и всё такое, но так я себя хоть чем-то занял. Я немного нервничал. Я начал возбуждаться и всё такое, но всё же нервничал. Если уж совсем по правде, то я девственник. Я не вру. Были у меня, конечно, возможности потерять девственность, но как-то не срослось. Вечно что-нибудь случается. К примеру, если ты в доме девушки, то её родители всегда приходят домой не вовремя – или ты боишься, что придут. Или вот если ты на заднем ряду чьей-то тачки, впереди вечно у кого-то свиданка с другой девушкой, и ей всегда надобно знать, что происходит во всей чёртовой машине. Ну то есть, некоторые девчонки постоянно оборачиваются назад, чтобы узнать, что ж там чёрт побери творится. Короче, каждый раз что-нибудь да помешает. Но я был очень близок к тому пару раз, вообще-то. Вот особенно один случай помню. Что-то там пошло не так, конечно – но я уже даже не помню, что именно. Дело в том, что в большинстве случаев, когда ты очень близок, чтобы сделать это с девчонкой – «девчонка» тут не в смысле проститутка то есть, – они начинают просить остановиться. А проблема со мной в том, что я останавливаюсь. Другие парни нет. Ничего не могу с собой поделать. Никогда не знаешь, то ли они правда хотят, чтобы ты прекратил, то ли адски испуганны, или же просто говорят тебе этого не делать, чтобы уж если ты сделал, то вина была на тебе, а не на них. Короче, я всегда останавливаюсь. Проблема в том, что мне их становится жалко. Я имею в виду, девчонки в основном такие тупые дуры. Ты ей ещё только шею трогаешь и целуешь, а уже видишь, что у неё уже мозги отключаются. Ты вот возьми девчонку, когда она действительно разойдётся, так она ж совсем без мозгов. Не знаю. Мне говорят остановиться, я останавливаюсь. Я всегда желаю себе не останавливаться, когда уже проводил их домой, но так и продолжаю это делать.       В общем, пока я надевал свежую рубашку, я сообразил, что мне крупно повезло, в каком-то смысле. Я прикинул, что уж если она проститутка, то с ней можно попрактиковаться на случай, если я когда-нибудь женюсь, да и вообще. Я иногда об этом беспокоюсь. Прочитал я как-то книжку, в Хутонской школе, там был ещё такой очень изощрённый, вежливый, сексуальный мужик. Мёсьё Бланшар его звали, я всё ещё помню. Фиговая была книжка, но этот Бланшар довольно хорош. У него большая вилла и всё такое в Ривьере, в Европе, и всё, чем он занимался в свободное время, это лупил женщин тростью. Он был ужасным развратником, но на женщин действовал сногсшибательно. Он сказал, в одном месте, что тело женщины похоже на скрипку, и что надо быть отличным музыкантом, чтобы она правильно звучала. Это была очень банальная книга – я это осознаю, – но вот это вот про скрипку я никак не мог выбросить из головы. Таким образом, вот почему я хотел типа попрактиковаться в этом на случай, если уж когда-нибудь женюсь. Колфилд и его Магическая Скрипка, ё-маё. Пошловато, понимаю, но ещё не совсем пошло. Я не против быть в таком деле умелым. Половину времени, если совсем честно, когда я вожусь с девчонкой, у меня такие адские трудности с тем, чтобы только добраться до того, что я ищу, Господи, если вы меня понимаете. Взять вот ту девочку, с которой у меня чуть не случилась половая связь, о которой я говорил. У меня ушёл почти час на то, чтобы снять с неё этот грёбаный лифчик. К моменту, как я его наконец всё же снял, она готова была плюнуть мне в глаз.       Короче, я шатался по комнате, ожидая появления проститутки. Я всё уповал, чтобы мне прислали симпатичную. Не то чтоб меня это сильно парило, вообще-то. Мне типа просто хотелось уже с этим покончить. В конце концов, кто-то постучал в дверь, и когда я пошёл её открывать, у меня на пути оказался чемодан, через который я грохнулся, едва не сломав колено. Я всегда выбираю самое подходящее время, чтоб навернуться через чемодан или ещё что-нибудь.       Когда я открыл двери, там стояла эта проститутка. Она была в шерстяном пальто и без шляпы. Она была как бы блондинка, но было ясно, что она осветлила волосы. Но совсем не старушка была, кстати. «Как поживаешь», – говорю. Вежлив как чёрт, а.       – Это про тебя Морис говорил? – спрашивает она меня. Не больно-то вежливо, блин.       – Это который лифтёр?       – Ага, – говорит.       – Да, это я. Заходи, что ли? – говорю. Я становился всё развязнее и развязнее по ходу дела. Я не вру.       Она вошла и сразу же сняла своё пальто и типа скинула его на кровать. Под ним на ней оказалось зелёное платье. Потом она как-то боком села в кресло перед журнальным столиком и начала качать туда-сюда ногой. Она скрестила ноги и начала качать ногой то вверх, то вниз. Очень уж она нервничала для проститутки. Очень. Думаю, это потому, что она была чертовски молода. Она была примерно моих лет. Я уселся в большое кресло напротив неё и предложил сигарету. «Я не курю», – сказала она. У неё был негромкий тоненький, немного плаксивый, что ли, голосок. Её едва можно было слышать. Она не благодарила, кстати, когда ты ей что-то предлагал. Она просто не знала лучшего обращения.       – Позволь мне представить себя. Моё имя Джим Стил, – сказал я.       – У тебя есть часы? – сказала она. Не интересно ей было моё чёртово имя, само собой. – Эй, тебе лет-то вообще сколько?       – Мне? Двадцать два.       – Смешной ты.       Смешно она сказала. Совсем по-детски. Ты вот думаешь, что проститутка сказала бы: «Ага, чёрта с два», или: «Кончай врать-то» – а она сказала: «Смешной ты».       – А самой-то тебе сколько?       – Достаточно, чтоб понимать, что к чему. – Она была очень остроумной. – Часы у тя есть? – спросила она снова, встала и стянула платье через голову.       Я определённо почувствовал себя странно, когда она это сделала. Ну то есть, это было так внезапно, вообще. Знаю, ожидается, что ты должен весь возбудиться, когда кто-то встаёт и снимает платье через голову, но нет. Возбуждение было, наверно, последним, что я мог от такого почувствовать. Я намного больше чувствовал себя подавленным, чем возбуждённым.       – Часы у тя есть, эй?       – Нет. Нет, нету, – сказал я. Эх ё, своеобразно я себя ощущал. – Как тебя зовут? – спрашиваю я её. На ней осталось только розовое бельё. Это весьма смущало, вообще-то. Нехило так.       – Солнце, – говорит, – ну давай, эй.       – А тебе не хочется немного поговорить? – спрашиваю я её. Это было ребячески сказано, но я так, блин, странно себя чувствовал. – Разве ты очень спешишь?       Она посмотрела на меня как на поехавшего. «О чём это ты ещё, щёрт, хошь поговорить?» – сказала она.       – Не знаю. Ни о чём конкретно. Я просто подумал, вдруг ты предпочитаешь немного поболтать.       Она опустилась в кресло у столика, где сидела раньше. Ей это не нравилось, вообще-то, это было заметно. Она опять начала раскачивать ногой – ёлки, ну и нервная была девчонка.       – А ты сейчас не думаешь о сигарете? – говорю. Я забыл, что она не курит.       – Я не курю. Слушай, если собрался говорить, так давай. Мне есть чем заняться.       Я не мог придумать ничего, о чём нам можно поговорить, вот так вот. Я думал спросить, как её угораздило стать проституткой, но побоялся. Да она бы и не сказала скорей всего, в любом случае.       – Ты не из Нью-Йорка, да? – сказал я наконец. Это всё, что я смог придумать.       – Из Голливуда, – говорит. Затем встала и подошла, чтобы положить туда своё платье, к кровати. – У тя вешалка есть? Не хочу, чтобы всё платье было в складках. Оно только со стирки.       – Конечно, – тут же ответил я. Я просто ну очень рад был встать и что-нибудь сделать. Я отнёс её платье к шкафу и повесил его туда вместо неё. Забавно. Меня это как-то расстроило, когда я это сделал. Я представил, как она идёт в магазин и покупает его, и никто там не знает, что она проститутка и вообще. Продавец, наверно, подумал, что она просто обычная девушка, когда она его покупала. Это меня до чёрта расстроило – я точно не знаю, почему.       Я снова сел и попытался возобновить наш разговор. Фиговым она была собеседником. «Ты работаешь каждую ночь?» – спросил я её – и прозвучало трындец как ужасно, когда я это сказал.       – Ага. – Она бродила по комнате. Вот она взяла меню со столика и начала читать.       – А чем ты днём занимаешься?       Она как бы плечами пожала. Она была весьма худенькой.       – Сплю. Хожу в кино. – Она положила меню и взглянула на меня. – Ну давай, эй. Я же не…       – Слушай, – говорю. – Я сегодня совсем не в своей тарелке. Тяжёлая выдалась ночка. Клянусь Богом. Я тебе заплачу и так далее, но ты не слишком против, если мы этого не сделаем? Ты не слишком возражаешь? – Загвоздка в том, что я просто этого не хотел. Я был больше расстроен, чем возбуждён, если уж хочешь знать правду. Она меня угнетала. Это её зелёное платье, висящее в шкафу, и вообще. А кроме того, не думаю, чтобы я в принципе мог этим заняться с кем-то, кто весь день напролёт просиживает в тупом кино. Я действительно так не думаю.       Она подошла ко мне, лицо весёлое какое-то, ну, не верит мне. «В щём дело?» – говорит.       – Да ни в чём. – Ох блин, я так разнервничался. – Дело в том, что совсем недавно я перенёс операцию.       – Да ну? Где это?       – На моём – как бишь его – моём клавикорде.       – Да ну? Это ещё что за чёрт?       – Клавикорд-то? – говорю. – Ну, вообще, это в спинном канале. То есть, сильно внизу позвоночного канала.       – Да ну? – говорит. – Это жесть. – И садится на моё долбаное колено. – Ты милый.       Она меня так разволновала, что я просто по уши заврался. «Я всё ещё восстанавливаюсь», – сказал я ей.       – Ты похож на парня из кино. Ты знаешь. Как его. Ты знаешь, о ком я. Как его там, щёрт, зовут-то?       – Не знаю, – говорю. Она не собиралась слезать с моей грёбаной коленки.       – Конечно знаешь. Он же был в том корыте с Мел-вином Дугласом? Тот, который был Мел-вина Дугласа младшим братом? Который ещё из лодки этой выпал? Ты же знаешь, о ком я.       – Нет, не знаю. Я в кино бываю так редко, как только могу.       Ну тут она начала веселиться. Грубеть, скорее.       – Слушай, может, хватит, а? – говорю. – Я не в настроении, я же сказал. Я же только с операции.       Она не встала с моего колена и так далее, но зато посмотрела на меня очень грязно. «Слушай, – говорит. – Я дрыхла, когда этот псих Морис меня разбудил. Если ты думаешь, что я…»       – Я же сказал, я заплачу за твой приход и остальное. Правда заплачу. У меня достаточно бабок. Просто я буквально восстанавливаюсь после очень серьёзной…       – Какого щёрта ты тогда сказал этому психу Морису, что хочешь девчонку, а? Если у тебя только что была долбанная операция на твоём чтоб его как там его. А??       – Я думал, что мне будет намного лучше, чем оказалось. Я немного ошибся в расчётах. Это не шутка. Прости. Если ты на секунду привстанешь, я достану свой кошелёк. В прямом смысле.       Она была чертовски зла, но всё же встала с моего ёбаного колена, чтобы я мог подняться и достать кошелёк из шифоньера. Я вытащил пятидолларовую купюру и протянул ей. «Большое спасибо, – говорю я ей. – Миллион раз спасибо».       – Это пять. А стоит десять.       Она повеселела, было видно. Я боялся, что что-нибудь такое может произойти – я как знал.       – Морис сказал пять, – сказал я ей. – Он сказал, пятнадцать до полудня и всего пять за раз.       – Десять за раз.       – Он сказал пять. Прости – мне правда очень жаль, – но на большее я не раскошелюсь.       Она как бы пожала плечами, как уже делала раньше, и сказала очень холодно: «Ты не против отдать мне мою одёжку? Или это тебя слишком затруднит?» Она была довольно жутким ребёнком. Даже с этим её хрупким полупрозрачным голосом она как-то несколько пугала – словно перед тобой привидение. Если бы она была большой старой проституткой с тонной грима на лице, она бы и наполовину не нагоняла столько жути.       Я пошёл и принёс ей её платье. Она оделась, значит, и подняла своё пальто с кровати. «Покеда, вшивая интеллигенция», – сказала она.       – Пока, – произнёс я. Я не сказал спасибо, не поблагодарил её. Я рад, что не поблагодарил.