Цель вижу

***

      Солнечный свет бил в глаза, и я поморщилась, крепче прижимая к себе плюшевого зайца. Было холодно — опять Пятый сдёрнул одеяло. Из него бы вышла неплохая замена моему бывшему начальнику — такой энтузиазм к работе и большой болт, который он клал на мнение окружающих, обеспечили бы ему головокружительный успех и систематические тренировки по прокачке сарказма. — Пя-я-ять, — простонала жалобно я. — Дай ещё пять мину-у-ут…       Мне не ответили, и я, чертыхаясь, приоткрыла веки, с удивлением обнаруживая себя не в кровати, а на полуразрушенном мосту. В руках был отнюдь не заяц, а бутылка крепкого виски, что объясняло Сахару во рту и полное отупение.       Я неуклюже села и пустым взглядом уставилась вдаль. Небо было кроваво-красным, и я зачарованно смотрела на него, ожидая чего-то, чего и сама не смогла бы объяснить.       Задев рукой полупустую бутылку, я проследила, как зелёное стекло с этикеткой, на которой была изображена жизнерадостная красавица, полетело вниз, с едва слышным звоном разбиваясь о камни. Дальше я не думала.       Встав на дрожащие ноги, я раскинула руки в стороны и подошла к самому краю. Полы платья яростно трепал усилившейся ветер, будто предупреждая. Я застыла на самом краю, взвешивая все «за» и «против».       Голову прострелил смутный протест, и из-под душного ворота был вынут крестик, поржавевший и давно продетый в грубую верёвку вместо ажурной цепочки. Мне казалось, что Он смотрел на меня с немым укором, и мои пальцы задрожали. — Я не виновата… Не виновата! — крикнула я, не жалея сил. Я задыхалась. — Это не грех! Не! Чёртов! Грех! Просто…       Вздохнув, я опустила голову, думая, что же следует за пресловутым «просто». Руки сжались в кулаки, тут же расслабляясь. — Я устала, — на выдохе выдавила я. — Боже, я так устала… Почему именно я? Неужели я заслужила этого?.. Ответь же мне… Ответь! Скажи!       В груди закипел огонь, и я тряхнула рыжими кудрями, начиная бессмысленно кружить на самом краю. — Я больше не могу… Не могу терпеть! — кричала зло я, чувствуя, как больно впивается в сжатый кулак металл. — Это всё ты виноват! Ты! Почему ты это допустил? Разве не было среди людей достойных? Почему ты не оставил в живых их? Почему не убил меня? Почему обрёк меня на эти муки?! Почему?!       Переведя дыхание, я зло уставилась на крест и начала горячо шептать, будто в забытье: — Это лишь твоя вина… Твоя, твоя! Ты оставил людей… Оставил меня. Развлекаешься, смотря на мои мучения? Так я положу этому конец! Отправляй меня хоть в самые глубины Ада, мне не нужен такой Бог! Не нужна ни твоя помощь, ни твой самосуд… Мне ты не нужен… Ты! Я… Мне никто… Никто не нужен…       Рука задрожала, и я, не давая себе ни шанса на сомненья, размахнувшись, выбросила крест.       Сглотнув, я встала на край пропасти и посмотрела на красное, как кровь, небо, чувствуя, как в глубине души поднимает мрачная и отчаянная решимость.       Но прежде чем я успела сделать шаг, бетон под моей ногой с тихим треском обрушился, и я закричала, рефлекторно хватаясь за опору. Руки заболели, а сердце зашлось в бешенном ритме, но я, приложив оставшиеся силы, смогла подтянуться и, загнанно дыша, отползти от края.       Лежала я на бетонных плитах недолго.       Изо рта вырвался всхлип, и я, пошатываясь, побежала вниз, туда, куда в отчаянной злости отбросила крестик, который долго выбирала в церковной лавке с мамой.       Нашла я его быстро по чистой случайности — на него попал свет, и он едва заметно сверкнул, притягивая взгляд. Подбежав, я робко взяла его в ладони и поднесла к лицу.       Я замерла в нерешительности, пока мне на лицо не попал луч света — на небо медленно поднималось солнце, и кроваво-красное небо расчертили светлые лучи. По лицу побежали две солёные дорожки.       Руки осторожно и мягко сжали крестик, с трепетом притягивая его к бьющемуся сердцу. Ноги ослабели, и я рухнула на колени, всхлипывая и шепча просьбы о прощении и сбивчивые молитвы.       Те слова, что шептала я тогда с мольбой, раскаянием и трепетом, навсегда отпечатались в моей памяти и подарили мне что-то, что гораздо важнее надежды.

***

      Следующим утром я уже стояла в лаборатории с собранными наработками, блокнотом и ручкой, не найдя лишь парочки вещей для успеха — светлых идей и желания что-то решать. Голова была тяжёлой — весь день вчера провела в полуразрушенной церквушки, где там же и заснула, проснувшись лишь ранним утром от того, что продрогла до костей, ведь алкоголь меня, увы, больше не грел.       Смывать сопли и слёзы пришлось в экстренном порядке, как и приводить себя в состояние боевой готовности, которое я назвала «Мы и сами с усами». До бороды Пятого мне, конечно, было далеко, но у меня, к ужасу, тоже над губой рос едва заметный пушок, так что можно было быть уверенной, что я не пропаду.       Думать о судьбе Пятого было страшно, но ясно было одно — увидеть его мне удастся либо на том свете, либо на смертном одре, когда я стану старой полубезумной бабулькой, которую он придёт прикончить из жалости. Комиссия теперь будет следить за каждым его чихом, а за мной, ясен-красен, уже сейчас ведётся наблюдение.       Как в таких условиях что-то предпринимать было для меня загадкой, но надежда всё же была. Надежда на тот ворох бесценных данных, которые я ему любезно протолкнула в рот, а ещё на мозг Пятого, который должен понять, что моя сумбурная прощальная речь содержит в себе цифры, которые и являются паролем для флешки.       Весь мой план, разработанный в спешке и по наитию, содержал в себе слишком много «если». Потому надо было готовить новый на случай, если Пятый плюнет на меня с высокой колокольни, как и любой нормальный человек, и свою жизнь посвятит себе, а не спасению придурковатой девицы.       Впрочем, давая ему чип, я и не надеялась на то, что он попытается меня спасти — Комиссия быстро охлаждает благородные порывы. Мне лишь хотелось, чтобы хоть у него всё сложилось хорошо. Пусть отобьётся от Комиссии, найдёт семью или создаст новую и будет пить свой дрянной кофе хоть каждый день, точно зная, что в любой момент может пополнить его запасы.       Червячок обиды, появляющийся, стоило мне представить этот сценарий, был категорически против, чтобы счастливы были без него, а задавить его почему-то не получалось. Но я старалась. Правда.       Работать я начала с особым энтузиазмом, который быстро смывало, когда я невольно обращалась к Пятому, стоило мне засомневаться или найти что-то любопытное.       Нервы не выдержали к позднему вечеру, когда я, бросив расчёты, пошла домой. Ноги сами привели к подвалу, в котором жил Пятый. Зашла я к нему в обитель лишь один раз и, поразившись сумасшествию из книг, смятых бумаг и цифр, начерченных прямо на стенах, решила посещать его как можно, можно реже.       Я спустилась по ржавой лестнице и обвела взглядом окружение — казалось, будто хозяин вышел пару мгновений назад и вот-вот вернётся. Фонарь робко мигнул, тут же загораясь.       Осторожно сев на постель, я с тихим вздохом упала на подушку и, почувствовав знакомый запах из пота, кофе и чернил, едва слышно всхлипнула, тут же откидывая подушку в сторону и яростно стирая слёзы с глаз — обещала себе попусту не реветь же, ну!       Успокоившись, я обратила внимание на комод, который в творящемся безумии смотрелся до жути несуразно своей чистотой. Отодвинув первый ящик, я воровато оглянулась, будто в любой момент из голубой вспышки мог выпрыгнуть Пятый и наорать, и сгребла в руки все вещи, скидывая их на кровать.       Первой в глаза бросилась фотография, на которой были изображены дети с пожилым и строго одетым мужчиной. На всех была одинаковая школьная форма, и если надеть на них маски, то они были бы полной копией детей из газеты, статью про которых я с воодушевлением показывала отцу.       Я нежно провела пальцем по месту на снимке, где был изображён самодовольно смотрящий в камеру ребёнок, в котором можно было увидеть черты Пятого, и тепло улыбнулась — надо же, каким он был красивым. Попади он в обычную школу, то его самомнение ещё в тринадцать лет пробило бы собой все мыслимые пределы.       Академия «Амбрелла» состояла из удивительно непохожих друг на друга детей как по внешности, так и по характеру. Это я поняла из рассказов Пятого, который о семье говорил редко, но всегда с едва заметной нежностью, которую он упорно пытался от меня скрыть.       Я отложила фоторамку в сторону, взяла в руки книгу и с удивлением подняла брови, прочитав название: «Экстраординарная: Моя жизнь под Номером Семь». Не удержавшись, я прочла аннотацию и поняла, что сегодня не засну, пока не изучу её от корки до корки. Книга была потрёпанной — было ясно, что её часто листали, а на некоторых страницах можно было увидеть формулы, написанные убористым подчерком Пятого.       Очевидно, что сестру свою Пятый нежно любил — помню, он часто рассказывал, что любил слушать, как она играет на скрипке. Говорил, что она самая «нормальная» в семье и с ней уютно молчать или говорить обо всём подряд. Я задумчиво посмотрела на обложку, на которой была изображена невзрачная девушка, и осторожно отложила книгу, обещая к ней вернутся.       Остальные вещи с первого взгляда напоминали бесполезные безделушки — остановившиеся часы, засаленный платок, фенечка или заржавевшая цепочка. Пятый не тяготел к собиранию мусора и часто ругал меня из-за моей страсти тащить в свою нору всякий хлам. Может, они принадлежали его семье? Наткнувшись на кольцо, которое я подарила Пятому, потому что «этот камень так похож на цвет твоих глаз!», я почувствовала, как лицо расчерчивает грустная улыбка.       Взяв кожаный ежедневник, я села на пол и открыла первую страницу. Там была схематично изображена карта, мне неизвестная. Нахмурив брови, я начала листать страницы, натыкаясь то на зарисовки зданий, то на причудливые узоры. Когда на листе появилось женское лицо, я остановилась — это была красивая женщина с широкой и тёплой улыбкой, одетая в аккуратную блузку, пышную юбку и изящные каблуки. Она смотрела на зрителя с теплотой и нежностью.       Я нахмурилась. Через некоторое время я взяла себя в руки и начала листать дальше, натыкаясь на схематичные иллюстрации членов семьи Пятого. Вот девочка с буйными тёмными кудрями и с задором в глазах заговорщически прикладывает палец к губам, выглядывая из-за двери. Вот мальчик в одной пижаме, босой и растрёпанный, зачарованно тянет руку к полупрозрачному силуэту. А вот тонкая фигура девочки, прикрывшей глаза и застывшей с занесённым смычком. Все эти иллюстрации были посвящены семье, и у меня что-то закололо в груди, когда я представила, как они создавались.       Смотрела на рисунки я осторожно, с трепетом перелистывая страницы — казалось, будто я подглядываю за чем-то очень личным, не созданным для чужих глаз. Долистав до конца, я устало вздохнула, проводя рукой по шершавым страницам. Сложенный вчетверо листок смотрелся здесь инородно, а бумага отличалась от той, что использовалась в ежедневнике.       Развернув его, я долго буравила рисунок взглядом. На нём была изображена я. На нём я лукаво улыбалась, сидя на балконе и положив голову на согнутые колени. Воздушный сарафан и распущенный кудри эффектно застыли, а в глазах и улыбке читалось что-то манящее и хитрое. Так вот как ты видел меня?       Задумчиво осмотрев рисунок и так и не определившись, как к нему относиться, я сложила его обратно.       Второй и третий отсеки были пусты, и четвёртый я смотрела лишь для галочки, не надеясь там что-то найти. Когда я подтвердила догадку — ничего там не было — и собралась захлопнуть дверцу, меня будто обухом ударило. А если?..       Взяв найденную в первом отсеке шпильку, я, поискав, нашла на дне небольшое отверстие, вставила туда шпильку и с тихим щелчком её повернула. — Хитрый лис, — прошептала в восхищении я.       Если бы я сама в детстве не делала в шкафу двойное дно, в жизни бы не заметила. Только от кого так тщательно шифровался Пятый? Очевидно, что кроме меня, видевшей его во всех возможных амплуа, водить интриги было не от кого. Что же такого он там прячет…       Достав новый альбом, я напряжённо поджала губы. Что там? Тайные расчёты? Хотел сбежать без меня? А может, он изначально был шпионом Комиссии и всё это время морочил мне голову? И записывал сюда отчёты? Чёрт!       Порядком напуганная своими догадками, я открыла первую страницу, чтобы тут же в недоумении замереть. Мой портрет явно был не тем, что стоило прятать за семью замками. Я придирчиво осмотрела своё лицо — Пятый нарисовал его очень детально, не забыл ни про ямочки, ни про едва заметную родинку на правой щеке.       На другой странице я стояла у палатки и смотрела на озеро. Одежда была очень похожа на ту, в которой я была одета в нашу первую встречу — да, эти жуткие пёстрые штаны в цветочек мне тоже не забыть.       С каждой новой страницей я чувствовала, как мои щёки всё больше покрываются краской. Где-то я смеялась, где-то сердито поджимала губы, а где-то широко открывала рот, в порыве разводя руками. Все рисунки были переполнены эмоциями, и на всех была изображена я. Помятая и растрёпанная, улыбчивая и красивая, усталая и грустная.       Мне казалось, я забываю, как дышать. Но по-настоящему я это забыла, когда наткнулась на рисунок, расположенный почти в самом конце. — Пя-я-ять, — неловко прошипела я.       Собравшись с силами, я снова посмотрела на эскиз и решила, что, если когда-нибудь нас с Пятым сведёт судьба, он непременно ответит за это безобразие.       Откладывала я альбом со смешанными чувствами и не сразу вспомнила, что в комоде лежит ещё один предмет. Брала я коробочку почти равнодушно, уверенная, что меня не удивит, даже если оттуда выпрыгнет змея, из который цедил яд Пятый, чтобы использовать его на мне через свои шуточки.       Коробочка была маленькой и ничем не примечательной — в похожих хранила свои серёжки моя мама. Представив себе Пятого с серёжками в ушах, я нервно хихикнула и приоткрыла крышку.       Ступор у меня длился пару минут — зачем Пятому хранить два кольца? Тщательно их осмотрев, я отметила, что они лишь слегка отличаются в дизайне и являются парными. Это что, типа символ вечной дружбы?       В голове пронеслось воспоминание, как я в начальной школе тоже маялась такой ерундой — дарила друзьям одинаковые фенечки с клятвенным обещанием носить их вечно, нарушавшимся на следующий же день. Так он хотел подарить кольцо мне? Или кому-то очень близкому из другого времени?       Я взяла в руки то кольцо, дизайн которого явно создавался для женщины, и робко надела его на палец. Красиво. Пронесшаяся в голове мысль, что я надумала ерунды, а эти кольца предназначены не мне, заставила покраснеть и быстро снять украшение.       Осторожно сложив вещи в комод, я прошлась по комнате, оглядывая творящийся бедлам. На стене предупреждающе висело охотничье ружьё, об уходе которого Пятый подходил с особой щепетильностью. Рядом красовался нарисованный мною портрет, который не снимался с прошедшего Дня Рождения. Большая стопка книг с разноцветными закладками лежала на комоде — он всегда недовольно поджимал губы, когда я подгибала уголок страницы. Насильно всученная мной сансеверия — растение, прекрасно чувствующее себя в темноте — после ухода Пятого поникла листьями, ведь я совершенно не думала о её поливе.       Все эти мелочи невольно вызывали чёткие воспоминания, и казалось, что, стоит позвать, и Пятый появится в голубой вспышке, что-то непременно ворчливо причитая. В груди защемило, и я поняла, что больше сюда ни за что не спущусь.       Но сейчас можно было ещё немного побыть слабой, и я осторожно легла на кровать и обняла рукой подушку, замирая.       Фонарь погас, мигнув последний раз.