Цель вижу

***

      Вечер пятницы ознаменовал томик Достоевского, после которого хотелось скорее умереть, нежели жить, самодельная самокрутка, с помощью которой образовывались таящие колечки, и бутылка бордо, жидкость из которой я торжественно наливала в стеклянный бокал со сколом. Погода была особенно дрянной, и сейсмическая активность явно шалила, как и моя голова, решившая, что сегодня подходящее время для того, чтобы попытаться лопнуть и лишить меня последних извилин.       Отпив от бокала, я задумчиво посмаковала жидкость, в который раз перечитывая, как Раскольников раскаивается в финале. Сегодня было особенно тихо — не были слышно ни птиц, ни шума падающей извёстки, лишь ветер заунывно и надрывно свистел, тревожа что-то в груди.       Этот день не должен был стать исключением из серых буден — сегодня я, как и в любой вечер пятницы, добью бутыль вина, дочитаю «Преступление и наказание» до эпилога и, путаясь в заплетающихся от усталости и слабости ногах, пойду спать. Как и на прошлой неделе. Как и на позапрошлой. Как и весь этот чёртов год.       Сделав особенно глубокую затяжку, я дождалась, когда в горле появится першение, а в лёгких — боль и зуд, и с наслаждением выдохнула, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. Голова становилась ватной, и весь мир воспринимался сквозь призму тумана, перед глазами возник облик родителей, и губы слабо дрогнули в улыбке.       На краю сознания зафиксировался странный звук, будто что-то с грохотом упало, но я лениво отмахнулась, погружаясь в объятья сна. Но звук повторился, а после раздался мотив, услышав который, я решила, что уже сплю.       Однако сорванный ноготь всё также болел, а свет всё также резал роговицу, когда я приоткрыла чугунные веки. Воздух быстро наполнил грудь, а осознание — голову, и я замерла, сжимаясь в кресле. — Карета у замка — мне не добраться. Не прикоснутся к ее волосам. Она, будто ангел во тьме, настоящая. И слезы ее, как чистый кристал…       Резко поднявшись и едва не запутавшись в ногах, я помчалась на выход, позабыв обо всём. — …Но я ей не нужен это понял. Ночью стою и мечтаю о ней. И только лишь ветер, знает, как больно. И ветер завоет о грусти сильней…       Выбежав на улицу, я побежала на чистый звонкий голос и, завернув за поворот, замерла, не отрывая взгляда от простого чёрного чемодана. - Она одна танцует вальс. Поздней ночью при Луне. Платье белое, шелка. Прикоснуться бы к тебе…       Тело напряглось, и я с настороженностью оглянулась, не зная, чего хочу больше — чтобы моим страданиям пришёл конец, либо чтобы мне снова сделали предложения, от которого нельзя отказаться. Но в округе было пусто — ни один агент не появился во вспышке, и чёрный чемоданчик и не думал исчезать. И эта песня… Песня… Неужели это?..       Вопреки запрету надежда распустилась в груди, и я медленно подошла к чемодану, не отрывая от него лихорадочно блестящих глаз. Рухнув на колени, я зажмурила глаза, дослушивая последний куплет. — …Тает Луна, на небе печаль. Там ярко звезды от боли кричат. Там шелестела листва под ногами. Мой яркий свет у меня отобрали.       Раздался щелчок, и среди руин снова настала тишина. Я всё также не отрывала взгляда от чемодана, вспоминая всю свою не такую уж и долгую жизнь. Как я сбегала на речку втайне от родителей, как часто делала всё им назло и спорила по поводу и без, как скучно было учиться и как весело сбегать на дискотеки, рисуя длинные стрелки и алой помадой выходя за контур губ, как ужас расползался в груди, когда передо мной впервые предстало застывшее лицо куратора, и как я проплакала всю ночь в безликой комнате, осознавая свою ошибку… И как ветер играется с рыжими кудрями, и как блаженно смыкаются глаза от вкуса ирисок, и как щекочет что-то в груди от хитрого прищура голубых глаз…       Всего этого было так мало и так много одновременно, что мне казалось, что я сойду с ума. Способность лишь усиливала ощущения, возвращая чувства и до мелочей передавая мне всё — лучистые морщинки в уголках глаз мамы, лёгкую серебристую проседь на волосах отца, причудливые узоры на подоле жёлтого сарафана… Этого было так много!.. Так мало! Чёрт…       Дрожащая рука медленно прикоснулась к чемодану, и медленно нажала на кнопку. Раздался едва слышный писк, и на боковушке начали свой отчёт цифры. Прижав чемодан к груди, я прикрыла глаза. И всё исчезло.

***

      Приземление выдалось неудачным, и я рассерженно зашипела, слыша лишь шум крови в ушах и ощущая, как болят колени. Воспоминания о чемодане быстро привели меня в чувство, и я быстро встала, судорожно хватая воздух ртом и найдя опору в шершавой стене. Стоило мне открыть зажмуренные из-за света, резавшего сетчатку, глаза, как я в ступоре замерла.       Руки закрыли раскрывшийся в крике рот, и побежала вперёд, судорожно оглядываясь. Я врезалась в одного прохожего, прослушав его слова, и пристально впившись в лицо глазами, побежала дальше. Полы порванного пиджака развеивались, а волосы выбились из пучка, норовя попасть в глаза, но я не обращала внимания на мелкие неудобства, и лихорадочно оглядывалась, смотря на горящие неоном вывески, спешащих куда-то людей и с наслаждением вслушивалась в гомон большого города. — Куда ты прёшь!.. — Простите, — пробормотала себе под нос я, уходя с проезжей части и сумасшедше улыбаясь сигналившему водителю.       Я бежала и бежала, так, будто за мной гналась свора собак, но страшно не было. Было хорошо. Чёрт, как же было хорошо…       В какой-то момент я закономерно споткнулась и упала, совершенно точно расшибив лоб, но улыбка не померкла ни на йоту, и я так и замерла — сидя на асфальте и завороженно вглядываясь в развевающийся российский флаг.       Стерев мокрые дорожки с щёк, я захохотала так заливисто, будто выиграла в лотерее самый лучший приз. Хотя почему это — «как»? — Девушка, с вами всё в порядке?       Я быстро закивала, не переставая хохотать и с трудом выдавливая: — Л-лучше не бывает…       Когда я нашла в себе силы дойти на ватных ногах до скамейки, то с удивлением обнаружила, что пальцы всё это время цеплялась за чемодан мёртвой хваткой, и что задеревеневшие мышцы противно ноют.       Впрочем, уделила чемодану внимание я не сразу, вглядываясь на падающие струи воды в фонтане и в прохожих так, будто от этого зависит моя жизнь. И лишь когда на улице окончательно стемнело, я открыла небольшое отделение для вещей, почти не удивившись, обнаружив там расписку с банка, ключи, клочок бумаги с адресом и документы.       Но идти никуда не хотелось, и я легла прям там, на повлажневшей от сырости скамейке, и ещё долго вслушивалась, как гудит и хлопочет отказывающийся засыпать большой город.