Mein liebes fräulein

      «Мой дражайший друг.       Искренне надеюсь, что письмо это находит тебя в добром здравии, потому как меня нижеописанное повергло в абсолютнейшее возмущение — но я смог, вопреки всем ожиданиям, обратить злоключения в свою пользу. Однако прежде, чем я поведаю тебе о сегодняшнем вечере, позволь осведомиться о текущем […]              [прим. архивариуса.: Следующий отрывок настоящего письма утерян; недостающие абзацы с тем же содержанием можно найти в письме де Парсеваля к графу Мишелю Шаффурье, написанном в начале декабря 1734 г., за две недели до настоящего. Связь с делом Э. не обнаружено.]              Итак, мой дражайший друг, как я писал тебе в предшествующем письме, сегодня должно было состояться моё свидание с моей будущей избранницей, чья рука была мне любезно предложена нашей с тобой общей знакомой, графиней Сен-Клод. Направляясь на этот вечер, я имел наиблагоразумнейшие надежды достойно представить себя мадемуазель де Клебер, обворожить её ещё детский ум, и, кто знает, быть может, заронить в её душу семена преданности и симпатии ко мне; однако голубка обернулась змеёю, и даже не пожелала не только принимать моего приглашения на гавот, но и даже заводить со мной беседы. Бесспорно, стоит отдать ей должное — она действительно прелестна, как маленькая пастушка с пасторальных картинах, но невыносимо шумна и непоседлива. Нельзя было и словом с ней обмолвиться, ни обратиться — она тут же проскакивала мимо, юркая, как воробей, скачущий меж деревьев. Один раз она, лишь бы не слушать меня, начавшего было с ней говорить, обратилась с щебетанием к стоявшей позади меня чопорной мадам де Буланже, на которую даже Леруа не взглянул бы; второй, она увлекла виконтессу Брейи в разгорячённое обсуждение каких-то японских цветов, убив на это сверх получаса; и третий, наконец, самый возмутительный - она решила осведомиться о процветании фабрики старого Арно, на что тот, негодяй, погладил её по голове и около четверти часа разъяснял ей принцип работы летающего челнока, чертёж которого он бессовестно выкрал у своего кузена-англичанина.       Напрасны были старания целомудренной Сен-Клод внушить девочке те же качества; мало того, она капризна, как сущий павлин, наотрез отказываясь подойти к своей тётушке, когда та подзывала её к себе. Конечно, и ты это подтвердишь, я мог бы списать такие манеры на юный возраст де Клебер, но, как бы то ни было, ей ведь уже шестнадцать. В такие года девушкам должно начинать осознавать свои обязательства перед обществом, в конце-то концов. Держу пари, в её возрасте её прабабушка уже вынашивала второго, а она и понятия об этом не имеет.       Впрочем, отсутствие заинтересованности ко мне со стороны маленькой де Клебер ещё полбеды. Ты думаешь, Шиль, вечер её, отняв её внимание у меня, занимали спутницы-подруги? Отрицательно! Нет, нет и ещё раз нет! Во вторую половину вечера к этой маленькой пакостнице натушевался кавалер, причём — о, как хотел бы я, чтобы это было ложью! — иностранец. И хотя в таком юном возрасте вполне естественны незначительные влюблённости и хлопанья длинных ресниц, меня он сильно обеспокоил. Де Клебер не сводила с него глаз, а когда они вместе уселись за клавесин, умение девочки музицировать вмиг усовершенствовалось по сравнению с теми представлениями, что она давала в начале вечера. Играли Льевре — этого парижского фата! Возомнил о себе, будто может тягаться с Люлли, носит длинный кудрявый парик, пудрит нос, а сам пишет безвкусицу для неокрепшей умом молодёжи. Хотя и можно отдать юнцам должное — играли недурно — но всё же после их миниатюрного концерта, за отсутствием женской партии я подошёл к этому, как мне сказали, барону Хелльвигу, и счёл нужным разъяснить ему, в каком положении он находится.       Не стану льстить себе, если скажу, что иностранный вьюноша значительно оробел при встрече со мной. Его взгляд, который я нашёл недопустимым для обращения на юную девушку одного с ним возраста, мигом сделался более благоразумным, утратив тот пренеприятнейший пыл, с которым он созерцал её, а когда я намекнул на особую связь, существующую между мной и мадемуазель де Клебер, я заметил, как глаза храброго кавалера заблестели от слёз. Ну что за совершеннейшие дети, это следующее поколение! Сентименталисты! Тряпки! Вот мы с тобой, Шиль — разве не стоически переносили публичные отказы? Разве не спорили до дуэлей, оскорблённой чести и пролитой крови за дамский платок? Разве не грозились проколоть шпагой любого, кто посмеет посягнуть на царицу наших сердец? А это — что?! Сдаться без боя. Трус! Отобрал у меня развлечение, что есть тушение юного любовного огня в очах пиита. Но по меньшей мере теперь мадемуазель де Клебер станет ближе к становлению мадам де Парсеваль, чем была раньше.       Оставляю это письмо в надежде, что ты станешь с тем же, что и я, интересом наблюдать за склонением непокорной головки маленькой графини моей рукой, в успехе чего я не сомневаюсь.       Твой друг,

Поль де Парсеваль»