Когда пойдет дождь

— Мамору, послушай… — голос Усаги слегка дрожит, я вижу до боли знакомое сожаление в небесных глазах и знаю, что она скажет дальше еще прежде того, чем она успевает произнести это вслух. Я отмахиваюсь от этого, говорю что-то в ответ, пытаясь купить еще немного времени, но знаю, что оно уже истекло. Непрошенное воспоминание слишком живо встаёт перед глазами. И вот на Усаги уже церемониальное платье лунной принцессы и изящная сверкающая диадема, но она смотрит на меня все с тем же ранящим сожалением в лучистых глазах. Время так не справедливо: оно стирает до тла то, что нам дорого, и оставляет неизменным то, что мы так хотим забыть. По крайней мере, в тот раз у меня была надежда или, скорее, иллюзия. Я мог твердить себе, что нас разлучает чужая воля. И цепляться этой надеждой за ее улыбку и слова о детских мечтах. Тогда я думал, что не давал этой иллюзии шанса прорасти в моем сердце. Думал, что искренне смирился с тем, что Серенити никогда меня не выбирала, просто приняла наше будущее, как и положено принцессе. В конце концов, у меня был шанс это изменить: завоевать, купить, вымолить любовь Серенити — и тогда она стала бы настоящей без всяких ведьминых чар. У нас просто не было времени. Но я ошибался. В том, что нужно много времени, чтобы влюбиться. В том, что любви можно добиться в одиночку. И в том, что не пускал внутрь ту иллюзию — на самом деле, она всегда была моим обезболивающим. Слушать Усаги сейчас без неё было… больно. Я видел, как Усаги смотрела на Сейю Коу сегодня вечером. Но сколько она знала его? Сколько раз они встречались? Зная Усаги, вряд ли дело зашло дальше случайной встречи, о которой рассказала Харука. Но это не мешало ей смотреть на него с таким трепетом, с каким она никогда не посмотрит на меня. И как же я хотел бы ненавидеть его за это, но вместо этого ненавижу себя. Пора признать поражение. Я давно должен был найти силы признать, что ни время, ни чары не заставят ее искренне полюбить меня. Давно должен был смириться и отпустить ее. Но у меня всегда было оправдание: то дурное пророчество, оброненное ведьмой в прошлом. Никто из воинов не верил в него по-настоящему, пока мы не увидели Хрустальный Токио. Прекрасный город, затерянный посреди безжизненной белой пустоши — вот и всё, что осталось от Земли. Цена за мою попытку подарить Усаги свободу. И снова весь мир кроме меня самого заплатил за мою ошибку. Тогда в будущем, глядя в потухшие глаза собственной изможденной копии, я понял, что сполна получил то, о чем просил: с любовью или без навсегда привязал к себе Усаги. Какой у нее выбор, если на другой чаше весов судьба Земли? Я не знаю, где Мамору, который сидел передо мной в Хрустальном Токио, находил в себе силы хранить тайну, видя, как Усаги становится все несчастнее день ото дня, пока и вовсе не предпочла сны реальной жизни. Не могу сдержать судорожного вздоха, представив, что рано или поздно это станет и моим настоящим. Создатель, кажется, еще одна только капля, и я захлебнусь виной. Я знаю, что мне пить из этой чаши до конца вечности, и не молю о прощении, но держать Усаги против воли больше не могу. Должен быть способ отпустить ее, а если нет… Что ж, пусть у нее останется хоть что-то прежде, чем она разделит вечность с человеком, которого возненавидит. Я вижу, что Усаги заканчивает говорить. Вижу блестящие в ее глазах слезы. Глупая, она еще за что-то винит себя. Если бы только я не был таким трусом, может, я нашел бы в себе силы признаться ей, что вся вина только на мне. Но я не могу. Потому что больше всего на свете я боюсь ее ненависти. Я уже привык задыхаться от груза вины, но ее ненависти я не вынесу. Может, в этом страхе и есть неиссякаемый источник сил Мамору из будущего? — Возьми мою машину, Усаги. Уже поздно, — чувствую, как шевелятся мои губы, но не узнаю своего голоса. Хорошо, что на свете еще остались такие простые вещи. Простой предлог, чтобы сбежать из-под прицела виноватого, полного отчаяния взгляда, выжигающего то, что еще осталось от моей души. И я бегу, как и положено трусу. Прячусь у стойки администратора, пока жду водителя. Воровато разглядываю Усаги в зеркальной стене, потому что если только у меня все получится, то эти минуты станут последними, когда я её вижу. *** Я зажигаю сигарету, провожая взглядом увозящий Усаги автомобиль. Горький дым заполняет легкие. Глубокий вдох и медленный выдох. Почти медитация. — Ты не поехал с ней? — резкий голос врывается в мои мысли. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что за плечом у меня стоит Харука, и я просто качаю головой в ответ на ее вопрос. — Не думаю, что это хорошая идея — оставлять ее одну. Уж точно не сейчас. Сигарета обжигает пальцы — когда я успел ее выкурить? Быстро зажигаю еще одну. — Ты можешь поехать за ней. Я подвезу, — с нажимом продолжает Харука, и я снова качаю головой. — Да что с тобой, в самом деле? — Харука взрывается. — Ты разве не заметил, как этот хлыщ смотрел на нее весь вечер? Просто не оставляй ее одну, и проблем не появится. Терпения у Харуки не больше, чем у гремучей ртути. Если я и дальше буду молча избегать ее взгляда, то наверняка, она просто силой вытряхнет из меня нужные ей ответы. — Она не хочет, чтобы я был с ней, — чужим голосом говорю я, чувствуя, как внутри все стягивает ледяная корка. — Сегодня должна была быть помолвка, но… — я не продолжаю: все понятно и так. Просто отвожу взгляд и затягиваюсь. Целая минута тишины красноречиво говорит о замешательстве Харуки. — Она просто растеряна. Ты же знаешь, что она ненавидит выносить все на публику… — так непривычно слышать неуверенность в стальном голосе. — Что за черт дернул тебя это сделать? Не думаю, что, сделай я предложение Усаги наедине, ее ответ был бы другим. Да и какая теперь разница? Но Харука цепляется за эту мысль, как за спасательный круг. — Она напугана, вот и все. Тебе нужно поехать к ней и успокоить. Нужно… — Мне нужно дать ей время, — перебиваю я. — Время на что? На то, чтобы закрутить роман с этой звездой? Я пожимаю плечами в ответ на воинственный взгляд и тянусь за еще одной сигаретой. — Почему нет? Я скорее чувствую, чем вижу, как Харука подобралась, словно пума перед прыжком, и с запозданием понимаю, что выбрал совершенно не те слова. — Потому что она не может быть ни с кем кроме тебя? — цедит она. — Может, ты забыл, во что превратилась Земля после твоего порыва подарить Усаги свободу? Хочешь еще одну экскурсию в мир Хрустального Токио? Или, может, у тебя наоборот проблемы с прошлым? Так я напомню — ты сам взвалил это на нее, и теперь поздно играть в благородство. У нее нет выбора. У тебя нет выбора, — ее палец чувствительно упирается мне в грудь. — Ты поклялся, Мамору. Я просто продолжаю устало смотреть на нее и жду, когда у нее закончатся силы. Это происходит раньше, чем я ожидал — видимо, что-то в моем взгляде все же заставляет ее смягчиться. Злость Харуки отступает такой же стремительной волной, как и появилась, и я с удивлением слышу ее шепот: — Не тебя одного гложет вина, Мамору. Я бы все отдала, чтобы занять ее место. Любая бы из нас отдала. Но мы не она. Нельзя искупить вину, обрекая полмира на смерть. — Но можно дать ей немного времени. Прежде, чем разрушить ее мир. Я вглядываюсь в серые глаза, ожидая новой бури, но Харука только неопределенно взмахивает рукой и забирает смятую пачку с остатками сигарет у меня из ладони. Я боялся, что она не поймет меня. Что, не сумев убедить, сделает все сама. Но я опять забыл о том, что она любит Усаги не меньше меня, а оберегает куда ревностнее. Выпуская белый дым в ночной воздух, мы думаем, я уверен, об одном и том же: если Усаги не захотела быть со мной по своей воле, то мне не остается ничего, кроме как вернуть ей память и возродить уснувшее заклятье. Но без лунных кошек не получится сделать это постепенно. Она вспомнит сразу все: свою смерть десять лет назад и ту жизнь, подруг, которых у нее никогда не было в этой, влюбленность семнадцатилетней девчонки. И тот вечер десять тысяч лет назад, когда ее предали те, кто поклялся защищать ценой собственной жизни. *** Обжигающие янтарные капли остаются на губах, пустой стакан с глухим стуком опускается на стол. Я падаю на кровать и бездумно смотрю в потолок. Жду, когда алкоголь подействует и притупит страх. Заберет с собой парализующий ужас, который охватывает меня, стоит только представить, что сегодня ночью не будет привычной пустоты. Говорят, что хранители Земли могут видеть вещие сны, но я не видел снов уже больше десяти лет. В них одни только мертвецы. Сотни тысяч душ, которые я отправил прямиком в ненасытную утробу хаоса. Они звали, требовали, кричали. И ускользали. Шептали предупреждения. Показывали отрывки своих жизней, которых у них нет или не будет по моей вине. Умоляли спасти их. Проклинали. Швыряли упругую ненависть мне в лицо. И ночь за ночью умирали у меня на глазах, упиваясь моей беспомощностью. Со дня аварии, оставившей меня сиротой, они навсегда захватили мои сны. Это они показали мне мое прошлое, не утаив ни кусочка. Они любили показывать и будущее, всегда одинаковое: опустевший город, навеки уснувшая Усаги и моя безысходность. Каждую ночь я с криком просыпался. Во многие из этих ночей Усаги была рядом и успокаивала меня, думая, что мне снятся кошмары из-за аварии. Потом я научился не видеть снов, запереть их где-то в глубине и нее пускать в свое сознание. Но они никуда не уходили — просто стояли по ту сторону закрытой двери. Ждали, когда я открою ее, ведь не мог не открыть — за ней всегда были все ответы. И они дождались: сегодня моя рука уже лежала на дверной ручке, осталось только ее повернуть. Запретная дверь распахивается с готовностью. Секунду назад я смотрел на игру разноцветных уличных бликов на стенах своей квартиры в Токио. Сейчас стою под открытым ночным небом посреди истлевших руин. Ночь безлунная, и света почти нет, но даже в темноте они белеют словно неупокоенные под землей останки. Мне не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть на месте этих руин уходящую вдаль белую колоннаду. Она ведет прямо к собору, возвышающемуся над заливом. Когда-то именно в нем я приносил обет принца Терры. Теперь под ногами у меня хрустят черепки. Но время здесь слишком изменчиво. Миг, и темнота сменяется дневным светом. Вместо черепков под ногами зеркальный мрамор, по обе руки от меня величественные колонны, а за ними ликующая толпа. Я иду вслед за своей прошлой тенью прямиком к королевскому собору сквозь дождь из розовых лепестков и пронзительное пение. О, как же они любят этот момент… День моей коронации. День, когда я поклялся служить им и защищать.       Ловить случайные полные надежд взгляды в толпе, зная, что будет после, все равно что чувствовать, как чужая рука раз за разом проворачивает меч в твоей ране. Но сегодня эта пытка длится не долго. Дуновение ветра снова приносит с собой ночные сумерки и крики. Только теперь в них не восторг, а чистый страх, и они как две капли похоже на те, что разносятся этим же вечером по Лунному дворцу. В небе мелькают те же крылатые темные тени. Терра гибла в те же самые минуты, что и Луна, но меня не было рядом с моим народом. — Уводи людей в цитадель, Джедайт! — знакомый голос звучит так уверенно, будто его обладатель не стоит перед полчищем демонических исчадий. — Скорее! Нам не пробиться туда силой, если нас отрежут.       Кунсайт даёт знак гвардейцам, чтобы те рассредоточились для защиты прохода. Я вижу, как Джедайт упрямо делает шаг к нему навстречу, но властный взгляд красноречиво скользит за его плечо, вынуждая Джедайта обернуться вслед за ним. Обернуться, чтобы взамен одного встретиться сразу с дюжиной взглядов. Испуганных. Отчаянных. Полных надежды. Решительных. Среди этих людей нет воинов. Их некому защитить от когтей демонов. Обреченный кивок в ответ на безмолвный вопрос генерала: он подчинится приказу, уведет людей, защитит их.       Тьма приходит раньше, чем Джедайт успевает увести их едва ли на сотню шагов. Он оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на Кунсайта, но не останавливается: жертва не должна стать напрасной.       Сегодня, как и все прошлые ночи, я просто наблюдатель. Могу лишь смотреть, как жадный водоворот одну за другой забирает жизни моих воинов. В самом его центре вихрем кружится белая фигура. Стремительные удары и выверенные движения — это почти танец. Твари окружили её, не решаясь напасть. Первый, кто подойдет на удар меча, умрет. Но у них нет шанса отступить: стоящие позади нетерпеливо толкают прямо под меч. Истошный визг парочки неудачливых демонов тонет в утробном рычании остальных. Кольцо сжимается, и белую фигуру уже не разглядеть: лишь редкие проблески стали сквозь живой мрак и глухие вскрики дают понять, что сражение еще не закончено.       Еще минута, и темная волна отступает: демоны идут дальше, потеряв интерес к мертвецам. Мой главнокомандующий стоит передо мной на коленях. Я не вижу ран: он так и не пропустил ни одного удара, но всё равно знаю, что сзади на его белоснежном мундире расцвело красное пятно — след предательской атаки в спину. Серые глаза глядят сквозь меня. Он не может меня увидеть, а я не могу поймать его взгляд. Не могу его разгадать. О чём в последние мгновения жизни думает человек, заменивший мне отца?       У Кунсайта не бывает светлых снов. Сколько бы раз я не приходил сюда, сон Кунсайта всегда одинаков: бесконечное воспоминание о его последних минутах. Заперт в этой ловушке по моей вине. Не в силах забыть, не в силах что-то изменить, обречен вечность безуспешно сражаться с демонами и умирать от их руки. — Люди любят жалеть слабых, но сильным всегда тяжелее всего, мой принц, — вкрадчивый голос раздается за моей спиной, а меня прошибает электрический разряд. — Слабые легко снимают с себя свою вину, сильные не расстаются с ней даже после смерти.       Я не оборачиваюсь. К этому кошмару я не был готов. Здесь ей не место. — Здесь столько боли, а ты возвращаешься сюда раз за разом… Зачем? Не потому ли, что тоже наказываешь себя? Я пришел за ответами. Нельзя позволить призрачному мороку затащить меня в свою паутину. Ее здесь нет и никогда не было. — О, мой принц, не гони меня. Я не менее реальна, чем они. Ты не видел меня не потому, что меня здесь не было, но потому что не хотел видеть. — Я не хочу и сейчас. — Но тебе нужны ответы, — Берилл говорит это слишком просто. Я не слышу в её голосе ни усмешки, ни угрозы. — Видимо, во всем твоем царстве они есть только у меня. — Так ты пришла, чтобы дать мне ответы? Не плести интриги? Не искать новые жертвы для твоего безумного короля? Просто ответить на вопросы, ничего не прося взамен? — слова вырываются против моей воли, и я запоздало стискиваю челюсть от досады. Это слишком по-детски — срывать свою злость на призраке. — Да, — односложно отвечает Берилл, и я наконец позволяю себе на нее взглянуть. Она стоит в двух шагах от меня, скрестив на груди руки. Точно такая, какой я запомнил ее в Лунном дворце, будто и не было после этого земного кошмара. Хотя нет, что-то едва уловимо в ней изменилось. Может, виной тому непривычная усталость в ее взгляде? — Ты никогда не найдешь здесь ответов, если бесконечно будешь упиваться своей виной, — со вздохом говорит Берилл. — Отпусти её, она никому не нужна. Черт, неужели я правда ожидал, что хоть во сне Берилл мне чем-то поможет? Я снова отворачиваюсь от нее. Так будет проще сосредоточиться. Но она продолжает говорить как ни в чем не бывало, а я…я не могу её не слушать: наверное, ведьма действительно обладает волшебной властью над людским разумом. — Ты видишь всё это только потому, что хочешь видеть. Хочешь смотреть на руины Элиды, на смерть своего генерала и сотен солдат и винить в этом себя. Это так благородно, мой принц, но пора идти дальше. Перешагни, наконец, через свою вину и сможешь увидеть что-то кроме бесконечного кошмара этих несчастных душ. Им ты всё равно ничем не поможешь. У меня перехватывает дыхание. Эта мысль пугает своей простой. Я ведь и правда всегда был готов видеть только кошмары, не позволял себе искать здесь что-то светлое. Призраки показывают лишь то, что я у них прошу. Это ведь так очевидно, но… — Я никогда не хотел видеть здесь тебя, — я говорю это почти грустно: ведьма снова обманула меня, дело вовсе не в моих желаниях. — О, я знаю, что не хотел, мой принц. Но сегодня получить ответы ты хочешь больше, чем избежать встречи со мной, — я наконец замечаю в ее глазах знакомый хищный блеск, и как ни странно, это успокаивает. — Ты хочешь знать, как разорвать связь со своей принцессой, ищешь как снять заклятье… Кто еще может ответить тебе на твои вопросы? Немного помедлив, я киваю ей. Она права: никто не знает этих ответов лучше неё, вот только не думаю, что она действительно их скажет, и она с готовностью подтверждает мои сомнения: — Заклятье снять нельзя. Я говорила тебе об этом десять тысяч лет назад, и с тех пор ничего не изменилось. Что ж, попытаться все-таки стоило. Стараясь больше не обращать на Берилл никакого внимания, я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться только на вопросе, ответ на который мне так нужен. Кажется, у меня получается. Я чувствую, что стремительно перемещаюсь куда-то в пустоте. — Но можно разорвать вашу связь, мой принц, — голос Берилл раздается прежде, чем я успеваю открыть глаза, и понять, где я нахожусь. — Видишь, у них тоже нет для тебя другого ответа, — она кивает на простой каменный алтарь, перед которым мы оказались. Посреди алтаря стоит такая же простая каменная чаша. На вид совсем неглубокая, но я знаю, что это обман: если будет нужно, она вберет в себя всю мою кровь, не проронив через край ни капли. Так вот ответ на мой вопрос — простой и суровый, как старый алтарь передо мной. Чтобы освободить Усаги, мне нужно просто отречься от силы и раствориться в небытие. — Заклятье связало не двух смертных, мой принц. Но лунную принцессу и земного принца — тех, что всегда возвращаются. Его не разорвет простая смерть или время, но, если одна из его половин перестанет существовать, связывать ему будет больше нечего. Погруженный в свои мысли, я не сразу замечаю, что Берилл встает прямо передо мной. Кажется, ей известны все мысли, что мечутся сейчас у меня в голове. — Сделаешь это, и назад дороги не будет. Умрешь навсегда, а Земля… Я перебиваю ее прежде, чем она озвучит мои же мысли, потому что если произнести их вслух, то решиться будет в сто раз сложнее: — О ней есть, кому позаботиться. Я принес ей только страдания. — Только страдания, — эхом шепчет Берилл, но, кажется, в ответ своим мыслям, а не моим словам. Она встряхивает головой, отгоняя их прочь, и в её взгляде мелькает…надежда? Робкая, несмелая. Она отводит глаза прежде, чем я успеваю разглядеть наверняка. — Заклятье всё еще действует, мой принц. Тебе достаточно лишь позвать, и принцесса придет. Ты всегда этого хотел и хочешь сейчас. Так почему же никогда не просил? Попроси её быть рядом, выйти за тебя замуж, смотреть только на тебя и больше ни на кого, ждать тебя, желать тебя — она ни в чем тебе не откажет. — Но это будет не её выбор. Может, духи просто играют со мной, и Берилл правда никогда здесь не было? Ведь в голосе настоящей Берилл не может быть этой странной грусти: — Выбор? Ты слишком много ждешь от суррогата, мой принц, — она усмехается, но усмешка выходит кривой. Снова ловит мой взгляд, и я вязну в нем как муха в янтаре. — Обещай, что попробуешь перед тем, как вернешься сюда наяву. И снова этот ждущий взгляд, который я не могу разгадать. Нет, насмешка, ненависть, равнодушие — всё, что угодно внушает больше спокойствия, чем непонятная мольба в глазах Берилл. Из-за нее она кажется такой беззащитной, такой похожей на обычного человека. — Обещай, мой принц. К чему ей это? Хочет отомстить Серенити за свою смерть? Снова ищет выгоду? Неважно, я всё равно бы не смог даже ради себя. Ответ я нашёл. Мне пора уходить. — Прощай, Берилл.