Имя во тьме

      — Коннор...       Отбилось мягко. Хэнк стоял у противоположной от бананов стены, облокотившись, бездумно глядел в пустоту. Прошло уже, наверное, часа четыре с тех пор, как он очнулся в этой чертовой бочке, а может и четыре дня — блядь, не поймёшь. Он тщательно, с усердием, оглаживал внутреннюю поверхность своей темницы, пытаясь найти хоть самую малую щёлочку, еле заметную надежду, но площадь, которую предстояло ощупать его рукам, была слишком огромна, к тому же, он не доставал и до половины от высоты стены. Он этого не знал наверняка, но догадывался, что иначе и быть не может. Время от времени ему не хватало воздуха, он задыхался и бился в конвульсиях, но вовремя, либо в самый последний момент, брал себя в руки, говорил себе — все в порядке, старый пердун, он придёт, всегда приходит, ты достаточно хорошо знаешь этого чудика, чтобы понимать, что он не допустит твоей смерти. Сука. Или не достаточно? Или допустит? Сука. Дыши. Черт.       — Коннор, ну же...       После того дня все пошло ровнёхонько по пизде. Или нет, может наоборот — ничего не менялось и шло все просто «ровнёхонько»? Нет, — мотает головой, — это называется «по пизде». Общение с Коннором было сродни... общению с той самой строгой училкой, которую ты запоминаешь на всю жизнь. Которая никогда не выкажет тебе эмоций, которая даст тебе ответ на любой вопрос, и он, разумеется, будет единственно верный, которая смотрит на тебя с укоризной, а ее бровь возмущённо взмывает вверх, когда она слышит от тебя даже самое тихое «блять», которая всегда знает все правила во всем ебучем белом свете, и никогда в жизни даже мизинчика левой ножки из этой клетки самообладания на волю не вытянет. И при всем этом ее «очаровании» ты знаешь, что в целом-то она неплохой человек, просто... ну... через чур дисциплинированный?       Но с Коннором было сложнее все же. Хотя бы от того, что он все так же вертел поблизости своей пластиковой задницей, но в то же время был абсолютно недостижим. Это сводило с ума. Он был все тем же Коннором, тот же серийный номер — Хэнк спрашивал. Проверял.       Нет, меня не заменяли, лейтенант. Да, я помню, что вашего пса зовут Сумо. Вам снова нужна с ним помощь? Прошу прощения, но если в этом нет острой необходимости, я предпочту заняться расследованием, а не выгулом вашей собаки — вы сами в состоянии с этим справиться. Если вы собираетесь в бар, я бы попросил вас сначала закончить отчёт. И не пейте слишком много — завтра достаточно дел. Нет, лейтенант, я не вправе запрещать вам пить, однако посоветовать уменьшить дозу могу. Да, ваш рацион питания оставляет желать лучшего, но это, как вы сами понимаете, не мое дело. Для более эффективного выполнения вашей работы вам следует есть побольше овощей и фруктов — фрукты я вам приношу. Нет, я не знаю куда их засунуть. Простите, если я вам нагрубил. Вообще-то, анализируя тон вашего голоса, я прихожу к выводу, что грубите мне вы. Скорее всего, это форма защитной реакции. Если это так, то могу вас уверить — меня бояться не стоит. Я все тот же Коннор, ваш напарник, — тянет улыбку. Такую неприятную, такую... механическую.       Ваш друг. Старый Коннор добавил бы эти слова. Старый Коннор лыбился как дурак каждый раз только при одном упоминании Сумо. Старому Коннору вовсе не было плевать на то, сколько его лейтенант сегодня выпил или то, сколько куриных бургеров съел, подсовывал рекламки ресторанов здорового питания и занудно, но с усердием, пояснял составы блюд. Старый Коннор сам доделывал отчеты за пару минут и волочился вслед за Хэнком в бар, чтобы при случае увезти того домой в целости. Старого Коннора можно было не бояться, зато можно было подшучивать над ним и ждать ответных подколов. Смеяться вместе с ним. Какая чушь, — сказал бы себе Хэнк раньше, — андроид-юморист. Андроид-любитель собак. Андроид-собутыльник. Но ведь так и было же, куда все исчезло?       Больше всего раздражало, что Коннор, прошедший даже тест Камски, теперь относился к андроидам как... как все вокруг. Как сам Хэнк к ним относился. Раньше. Где-то два месяца назад его ненависть к ним постепенно начала сходить на нет, более того — он все больше проникался к ним симпатией, искренне поражался их взаимной любви и целеустремленности, был благодарен всяческим силам — и Коннору — за то, что те влюблённые девчонки убежали строить свою жизнь; внутренности сводило от взгляда на хайвей, когда девиантша, защищая ребёнка, прыгала сквозь проносившиеся автомобили. И от того, что Коннор мог бы ослушаться его приказа и помчаться за ними — этого неуклюжего болвана наверняка бы размазало по дороге. А что теперь? Коннор без оглядки прыгает под пули, будто вовсе не боится смерти — какая глупость, он боялся, хоть и понимал, что смерти как таковой для андроидов не существует, но, тем не менее, мысли об этом его огорчали. Огорчают ли сейчас? Заботит ли его жизнь других андроидов? Ту девчонку, Лану, Коннор допрашивал как сущий дьявол, и, не получив внятных ответов о местонахождении Иерихона, прочитал ее память и просто напросто отправил на деактивацию в Киберлайф. Где Иерихон она не знала, про rA9 тоже впервые слышала. Хэнка воротило.       Так или иначе, Коннор был так же надёжен, как и полторы недели назад. Но холоден и беспощаден. Больше недели, ого, — раздумывал во мраке, — я в этом Аду уже так долго, а до дна добрался только сейчас, видимо. Почему я верю, что он придёт? Если наводки были верными, и где-то здесь и правда Иерихон, то он, должно быть, уже давно его нашёл, и посрать ему на меня — дело раскрыто, расследование закончено, андроиды не обретут свободу никогда, их всех уничтожат, моего пластикового придурка поблагодарят и разберут, а я, если выберусь отсюда, уволюсь к чертовой матери, пристрою Сумо в добрые руки и ебальну наконец себе в рожу. Все равно уже в этом мире не осталось ни хера, ради чего стоит жить.       Устал до одури. От спертого воздуха вело голову, а мрачные, как эта железная клетка, мысли вбивали в череп колья. Хотелось спать. Мучала жажда. Мучали вопросы. И главный, который Хэнк глубоко загнал в подкорку, не желая задавать даже самому себе, страшась получить ответ — все это... все что происходит между ним и его напарником, вся эта через чур правильная машинная херь, на которую он подсел, весь этот холод и безразличие... это воля Коннора? Или чья-то ещё?