Торг

— Знай же, дитя, — она достает длинный кинжал, — даже я не могу пробудить мертвеца. Локи прикладывает множество усилий, чтобы спрятать свой страх, проверяя остроту клинка. Он поднимает подбородок, не выдавая ни толики своих истинных чувств. — Тогда что же ты можешь мне предложить?

***

По звукам смерть неотличима от яростного рева Биврёста. Локи потерян в нем. Он падает, переполняется светом и звуком, пока не становится слеп и глух. Он совсем не может вздохнуть. У него нет легких для этого. Нет ног, чтобы уйти в безопасное место. Нет разума, чтобы потерять его. Нет сердца, чтобы биться. И все же, оно бьется. Стучит с такой жизнеутверждающей силой, что Локи кажется, будто его грудь буквально раскалывается надвое, не в силах помешать ему освободиться. Какая удача, что всего лишь кажется. У него нет тела, чтобы его уничтожить. Даже немного странно. Сделка не включала в себя тело Локи. Видимо, ведьма забрала бы его в любом случае. (Ведьма… хорошая шутка.) Если бы она была просто ведьмой. Но она намного, намного хуже, чем это. Локи выдыхает в легком смешке — и он удивляется тому, что вообще может сделать это. Его легкие снова на месте, и он благодарно вздыхает, наполняя их воздухом. Вскоре, он чувствует свои губы и растягивает их в улыбке, потому что его новое тело горит огнем боли, а сопротивляться всегда проще, чем сдаваться. Если бы он был более честен с собой, Локи мог бы признать, что за всю свою жизнь он не был в более диком ужасе, чем сейчас. Его разум мог бы не сопротивляться пониманию всех последствий того, на что он согласился. Он мог бы подсчитать истинную цену того, что выторговал. Но он лжец — однажды и навсегда, — так что Локи выпрямляет спину и держит свою улыбку, тщательно изучая свою новую реальность. Земля под его украденными сапогами ощущается неустойчивой, словно бы не совсем твердой. Воздух отличается по вкусу. В нем — снег и магия. Локи мгновенно понимает, где он: в Асгарде. В Обсерватории Биврёста, если быть точным. Когда он, — уже другой вопрос, и это не так-то просто понять сразу. Локи не попал назад во времени. Нет, его туда вышвырнули. Бросили назад так сильно, что все, чем он был и чем когда-либо мог стать, отделилось от него, сгорев в пучине времени. С ним летел смех. Ее смех. Она сказала, что он вернется в собственное тело в том времени, и Локи не спрашивал, что станет с его прошлым «я». Просто чтобы не мучиться от ужаса. Добровольное игнорирование стало его новым и самым близким другом — хотя даже оно всегда стремилось оставить его, как и все остальное. Без сомнений, он выяснит правду, несмотря на все усилия, приложенные к тому, чтобы ее избежать. Локи успешно подавляет нарастающую панику в своей груди. Пока яркий свет Биврёста постепенно гаснет, он глядит на снежинки, падающие с его волос, быстро тающие на рукавах. В его коже и одежде — странная, ледяная прохлада. Запах битвы. Левая рука — голая, без одежды, брони. Все это до боли знакомо. Почему-то он знает, что когда он обернется, то не наткнется на равнодушный взгляд Хеймадалля, приветствующий его. Локи оборачивается, сжав губы в тонкую линию, и поднимает взгляд на Всеотца. Молодость его отца шокирует. Один все еще старик, конечно. Очень сложно представить его кем-то еще. Но когда Локи разглядывает искорки надежды, еще светящиеся в изнеможенном взгляде Всеотца, он понимает, что упал намного глубже во времени, чем предполагал. Все же, как далеко нужно зайти человеку, чтобы предотвратить смерть? Ведьма, должно быть, перестаралась. Один может казаться моложе, чем тот, которого Локи в последний раз видел в будущем, но Всеотец все еще устал и отягощен множеством проблем. Локи понимает, что Сон Одина должен подступать как раз сейчас, затягивая старика в себя. (Уже дважды.) (Во второй раз было намного веселее, чем в первый, правда же?) Память Локи обостряется, фокусируется. Внезапно он понимает, где именно в прошлом он приземлился. Один только что с позором изгнал своего старшего сына — (нет, своего единственного сына) — в Мидгард. Мьёльнир последовал за ним. Один поднимает свой взгляд на напряжение в плечах Локи, а они напрягаются до невозможного. Его накрывает подозрениями о том, что старый король может видеть сквозь него, прямо в сердце намерений Локи, — может знать, что он такое, что он не принадлежит этому времени, что нет такого места, которому он бы принадлежал. Но это просто глупо. У Локи нет сердца. Это — всего лишь одолженное, на время. И все же, он ждет удара. Ждет, когда мощный голос раздастся в стенах Обсерватории и потребует сказать, где настоящий Локи — настоящий Локи этого времени. Но Всеотец просто отворачивается, слишком поглощенный скорбью по Тору, чтобы вовсе видеть Локи. Напряжение в теле принца сходит на нет. Это, по крайней мере, знакомый расклад.

***

Когда Один оставляет его у ворот, даже не бросая взгляда на прощание, Локи позволяет себе редкую слабость бесконтрольной паники. Он укрывает себя заклинанием и прячется в тенях, резко вздыхая и оттягивая воротник, пытаясь понять, не потерял ли он последние ниточки, связывающие его разум в нечто единое. (Конечно, потерял.) (С самого начала было не так уж много того, дорогого тебе, что бы связывало тебя воедино.) Локи к такому не готов. Ему интересно, реально ли все это, или лишь иллюзия, созданная для него из ведьминских смеха и жестокости. В любом случае, он безнадежно потерян. Безнадежно проебан. Отделен от момента смерти Тора годами. Они сейчас даже не в одном мире. Как именно он должен защитить того, кто даже не здесь? (Тебя волнует не этот вопрос.) (Что ты правда хочешь знать, так это то, каким образом ты вынесешь все это снова.) Локи больше не может сфокусировать свой взгляд. Он пялится в тени, не видя их, мечтая только о тихой гавани, в которой можно укрыться. Он хочет стать ничем. Он хочет ничего не знать. Ничего не помнить. Он хочет этого, потому что он только понял, что Пустота ему только предстоит. Его высокий воротник не позволяет нормально вдохнуть, и хотя пальцы Локи болят от попыток разорвать, избавиться от него, он, кажется, не может пошевелить руками. Страх абсолютно парализовал его. Это оно? - спрашивает он себя. Это ли настоящая плата, которую он предложил в этом торге? (Я не могу. Я не пройду сквозь это снова.) (Даже ради него?) Локи зажмуривается. (Заткнись.) — Ведьма, — шипит он сквозь стиснутые зубы, — когда я найду тебя, я вырежу твое сердце твоим же клинком за это. Умопомрачительная боль в груди напоминает Локи о правилах. О том, что ему нельзя так делать. О том, что он не должен провоцировать ее. Не когда она держит его сердце в своих окровавленных руках. Боль сходит на нет, оставляя Локи шататься в близком к обмороку состоянии, и он вспоминает, что он заплатил свою ужасную цену за то, чтобы изменить прошлое. (Не пережить его снова.) Он вдыхает, позволяя прохладе заполнить его легкие, пока он обдумывает новую идею. Он может быть не уверен в том, потерял ли он свой разум. Может быть не уверен в том, что происходит с голосами в его голове, может ли этот голос быть или не быть его собственным. Но он точно еще не потерял свое место в Асгарде. Он еще не направил Уничтожителя против своего брата. Лафей еще не был проведен в чертоги Одина и жестоко, смертельно предан. Ярость Биврёста еще не была направлена против Йотунхейма. Локи еще не разжал пальцы и не позволил себе упасть. Когда его одолженный пульс наконец начинает успокаиваться, Локи поднимает свои трясущиеся пальцы к губам, касаясь их, напоминая самому себе, что они еще там. Затем, он улыбается.