Торг

(Ты должен был сказать Джейн.) (Ты должен был сказать, что у нее получилось. Что Асгард получил ее сообщения.) (Что Асгард уже знал.)

***

Когда Локи наконец-то вошел во дворец, он уже взял на вооружение восхитительный план: Не упасть в Пустоту. Ему потребуется много отдыха и тщательного обдумывания, прежде чем этот план обрастет деталями. Пока он с осторожностью идет по длинным, пустым коридорам из камня и ненавистных воспоминаний, и его глаза мечутся быстрее, чем он это осознает, отмечая выходы и возможные укрытия. Инстинкты шепчут ему на ухо, напоминая о необходимости прятаться или атаковать, но Локи заставляет себя бросать спокойный взгляд на каждого стражника, мимо которого он проходит. Заглядывать прямо в глаза. Взгляд, которым он их одаривает, настолько дерзок и тверд, что он даже удивляется, когда они не отводят глаз в почтительном уважении к его авторитету. Странное ощущение. Он уже забыл, каково это, когда тебя не боятся. Или даже не воспринимают всерьез. Еще никто не осознает, что он чудовище. Возможности так же бесконечны, как и прекрасны. — Локи! Едва он обернулся, как его рот уже скривился. Помимо членов семьи, есть только один человек, смеющий поднимать свой голос на принца Асгарда. Пусть даже на младшего принца. Сиф хватает его за руку, на лице у нее — хмурое выражение, а щеки еще горят от непрощающего холода Йотунхейма. — Где ты был? Там обсуждают изгнание Тора. Локи глядит на нее сверху вниз, даже не утруждаясь скрыть отвращение. Он мог бы подумать, что она, вся на нервах и с пылающими щеками, прекрасна, если бы не был так занят мыслями о том, как лучше всего выбить из нее это ее неподчинение. — Разве? — говорит он, не изображая — являясь самой невинностью. Как хорошо, что ему не придется притворяться, будто ему есть дело до Сиф. Они всегда друг друга презирали. (Всегда, Обманщик?) (Она была первой, кто предал меня. Я этого не забуду.) Сиф демонстрирует каждый из своих крепких белых зубов, скалясь, прежде, чем подтолкнуть его вперед. — Остальные уже ждут. Они захотят услышать.

***

(Какое ребячество.) Локи проводит большим пальцем по своим губам, размышляя. (Как ребячлив ты был, пытаясь выкроить это их внимание.) Сиф и Три Воина сидят вокруг него, даже не думая о его присутствии, занятые обсуждением изгнания и ссылки Тора. Разраженный, Локи дал им совсем немного информации, — пару слов, достаточных, чтобы подтвердить, что золотой ребенок, великий царевич, и вправду пал со своего пьедестала. Вскоре о младшем принце забыли. Он был полезен им так же недолго, как и всегда. Оставленный в одиночестве, он наконец-то находит мирную минутку на то, чтобы остановиться и подумать. Но вместо того, чтобы планировать, как именно он должен изменить события, чтобы сохранить брату жизнь, разум Локи наполняется старым, знакомым гневом. Если и есть на свете то, что он по-настоящему ненавидит, так это когда его игнорируют. И все же он не двигается с места, чтобы уйти. (Какой же ты ребенок. Даже сейчас.) От этой мысли он смеется в голос, и его друзья — (друзья Тора) — напряженно переглядываются в ответ на эту вспышку эмоций. Возможно, они забыли о том, что он вообще был там, и им не слишком-то понравилось напоминание о его существовании. Еще сильнее Локи злит то, что они ни за что не выскажут свое раздражение ему в лицо. Что они только шепчутся и строят заговор у него за спиной. Еще сильнее его злит то, что ему не плевать. Сиф, по крайней мере, ясно выказывает свое отвращение. Честность приятно освежает, и Локи ярко улыбается, поощряя гнев в ее сердитом взгляде. — Я считала, что ты захочешь помочь нам вернуть твоего брата, — говорит она, — вместо того, чтобы смеяться над его позорной долей. (Зачем? Никто из вас четверых никогда не сделал бы что-то подобное ради меня.) — Этим я занимаюсь? — говорит Локи, и его улыбка бросает тень на его же слова. — Смеюсь над своим братом, которого я люблю больше, чем кто-либо из вас мог когда-либо понять. Как благородно с вашей стороны открыть мне мои же истинные намерения, Леди Сиф. Я бы никогда не постиг собственный разум без вашей помощи. — Хватит провоцировать его, Сиф, — говорит Фандрал, опуская ладонь на свою едва исцеленную рану на груди. — Норны, Локи, ты прямо-таки в настроении.  — Что-то произошло в Обсерватории, — добавляет Огун. — Что-то, о чем ты не сказал. Твое нынешнее поведение тревожит. — Ага, — говорит Вольштагг. — Неужто ужасные ледяные великаны вышибли из тебя всю невинность? Он хлопает Локи по плечу и смеется. Это ощутимая попытка поднять всем настроение, но Фандрал все равно на нее покупается. Оба начинают бурное обсуждение лучших моментов битвы в Йотунхейме. Локи по очереди оглядывает их всех. Его напрягает, что эта четверка, которая столько лет прикладывала большое количество усилий, чтобы игнорировать его, практически мгновенно заметила, как сильно он отличается от того Локи, что они знали. И хотя это тешит его гордость, чувству самосохранения это совсем не нравится. Надо быть осторожнее. — Моего брата изгнали, — говорит Локи Огуну и Сиф, не присоединившихся к обсуждению боя. — В каком именно настроении вы ожидаете меня увидеть? Огун расслабляется и поворачивает голову, подключаясь к разговору с остальными. Ему знаком угрюмый Локи. Трусливый Локи, почитающий тень своего старшего брата. Угроза истинного чудовища ушла от внимания. Почти. — Если бы ты и вправду заботился о своем брате, то уже стоял бы пред своим отцом, моля о его возращении, — говорит Сиф. — Ты всегда завидовал Тору. Я бы не удивилась, узнай, что ты причастен к его изгнанию. Локи — единственный, кто слышит ее обвинения. Он шокирован тем, что она посмела сказать ему такое — и, удивительно, он доволен. Ее честность оправдывает прошлую ярость. Оправдывает будущую ярость. Его губы разомкнуты, слова уже готовы оборвать ее. Но прежде, чем он может произнести хоть звук, его одолженное сердце болезненно сжимается. Страх выдергивает Локи из его слепящей ярости, и он снова вспоминает, что у него есть выбор. Он может позволить своим чувствам управлять им, как он уже однажды сделал, — позволить этим предателям контролировать его действия и саму судьбу, подпитывая его ярость, — или же он может оказаться у руля, хотя бы раз. Он еще не пал в Пустоту. (Я не позволю вам столкнуть меня.) Он сжимает губы, подавляя в себе ярость, чтобы использовать ее позже. Локи сосредотачивается на том, зачем он здесь, и остальные отстают. Никто из них не важен, в любом случае. Они не знают, что такое скорбь, боль или потеря. Они — дети, закатывающие истерику из-за того, что любимая игровая площадка оказалась закрыта. Локи не может вспомнить, почему он сидит здесь, а не занимается более важными проблемами. Так что он оборачивается и тихо исчезает из комнаты. Он уверен, что ему не показалось выражение сожаления и испуга на лице Сиф, но это не важно. Его сердце давно затвердело так, чтобы было плевать.

***

Локи подумывает найти свою комнату — единственное место во дворце, всегда бывшее ему отдушиной. Там он сможет просмотреть свои книги, которые, как он думал, навечно потеряны. Сможет подумать и перестроить свои действия. В кои-то веки положить голову на настоящую подушку и поразмышлять о переплетении нитей будущего. Но когда Локи доходит до входа в свою комнату и открывает дверь, он не может сделать ни шагу. Там нет пыли. Там нет паутины. Там не холодно. Слуги оставили огонь гореть в очаге, дабы согреть своего хозяина. Книги, ранее разбросанные на столе, осторожно сложены в стопку в ожидании возвращения принца. Единственное, что не убрано — плащ ядовито-зеленого цвета, спадающий с кровати. Падший принц надел его на коронацию своего брата, а после — отбросил в сторону в немом восторге от того, насколько ужасающе идеально все прошло. Это не его комната. Она принадлежит другому. И Локи почти уверен, что убил его. Он захлопывает дверь в покои, прикладывая необоснованное количество силы, и спешно отталкивается от нее. Он не может дышать. (Боги. Что на тебя нашло?) — Заткнись, — шипит Локи. Два стражника, дежурящих в коридоре, переглядываются друг с другом. Локи замирает, замечая их, на мгновение замедлив свои шаги, прежде чем сжать ладони в кулаки и продолжить идти. Как странно. Как неправильно. Его не должно быть здесь. Как он посмел думать о том, будто бы он мог что-либо изменить. Во дворце не найти утешения. Не найти прощения. Не найти ни одной комнаты, ни одного угла, который не хранил бы воспоминания. (Призраков.) Локи следует за свежим воздухом, выводящим его к звездному свету. Его сапоги стучат по камню, затем по гравию, по траве, пока он наконец не падает, садясь у большого ствола яблони — глядя широко раскрытыми глазами, задыхаясь. — Мне жаль… Мне жаль… — он понимает, почему нутро привело его в сады королевы. Потому что здесь еще есть королева. Потому что у него еще есть мать. Ее шаги не слышны, когда ее тень падает на него. — За что тебе жаль, дорогой? — спрашивает Фригга. Снег Йотунхейма давно растаял и испарился с волос Локи, но только сейчас он начинает дрожать. Он смотрит на свою мать. И удивляется. (Почему твоя смерть была более приемлема, чем Тора?) (Почему я попытался изменить время, чтобы спасти его, но не тебя?) Когда становится ясно, что Локи не ответит на вопрос, Фригга садится рядом с ним на холодную траву и кладет свою ладонь поверх его головы, лежащей у нее на коленях. Он чувствует, что она пытается посмотреть ему в лицо и — снова — думает, что сейчас его раскроют. Мать точно с легкостью распознает монстра, занявшего место ее слабого, полного жеманности сына. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает она, перекладывая ладонь на его щеку. — Твоя кожа словно ледяная. Локи всегда любил хорошие шутки. Его любимый юмор — неожиданная ирония, особенно когда тот, кто говорит, не подразумевает шутку. Локи искажает губы в улыбке… но вскоре она сходит на нет, как только он вспоминает, что Царица Фригга, скорее всего, подразумевала шутку. (Ах. Вот, почему.) И все же, это еще одна ужасная судьба, которую он способен изменить. Локи клянется, что Царица Асгарда переживет его, несмотря на всю ложь, что она помогла сплести, укрыв его взор от правды. В конце концов, он недавно проникся уважением к незнанию. Это восхитительное состояние. Может, Один и Фригга знали об этом все это время. Ладонь на его щеке очень теплая. Локи держит ее своей собственной, прежде, чем взять материнскую руку и притянуть к своим губам. Фригга ждет, что он ответит на вопрос, но все, чего хочет сам Локи — сидеть здесь и наслаждаться тихим уютом ее любви. Ох, как ему это было нужно. Впервые за несколько лет, он чувствует себя в безопасности. Ее прекрасный нежный запах успокаивает его безумие. Выстраивает обрывки его мыслей в спокойном, планомерном порядке. Он снова может думать. Он может дышать. (Я смогу. Я могу спасти их обоих.) — Мне было нехорошо. Но мне уже лучше теперь, когда ты пришла, моя царица, — говорит Локи, проказливо сверкая глазами. Фригга фыркает от смеха, и это все еще выглядит изящно. (Так вот где ты этому научился.) — Думаю, тебя беспокоит падение твоего брата, — говорит она, позволяя ему держать ее за руку и изучать пальцами линии на ее ладони. — Он страдает? Локи вспоминает сломленного человека, кричащего в небеса, стоя на коленях в грязи перед молотом, что оставил своего хозяина. — Будет. Фригга берет его пальцы в свои, и в ее глазах сияет страх. Локи смотрит на нее с почти тем же выражением лица, и это, возможно, впервые, когда он не презрел свою мать за то, что она любит и Тора тоже. Он спокоен. Уже не безумен. (Ха.) Вид его некогда мертвой матери, живой и сияющей, укрепил его надежду, и Локи внезапно тоже захотел, чтобы его брат был дома. Он знает, что все угрозы, что Тор мог бы встретить в Мидгарде, были делом его, Локи, рук, но он не может сбросить с себя мысль о том, что его брат однажды умрет. Был лишь один способ убедить Одина вернуть Тора из изгнания. Локи не будет сброшен в Пустоту, но его наказание, без сомнений, будет болезненным. Но это не важно. Это путешествие никогда не было посвящено ему. Его жизнь все равно выменяна. — Я должен идти ко Всеотцу, — говорит Локи. — Мне нужно ему кое-что сказать. Фригга глядит на его лицо так, будто она в смятении от того, что видит. Локи напрягается под ее изучающим взглядом, но вскоре это прекращается. — Твоему отцу нездоровится. И, мне кажется, тебе тоже. Это не подождет до утра? Локи встает и протягивает ей руку. — Боюсь, нет. Я… возможно, принял некоторое участие в событиях прошлого вечера. Принимая его ладонь, Фригга каким-то образом умудряется покарать его одним лишь взглядом, не теряя своей спокойной улыбки. Локи подавляет смех. Вне зависимости от того, является она его настоящей матерью или нет, он ей абсолютно восхищен. — Локи, — мягко говорит она. Предупреждает. — Малая, — объясняет Локи, улыбаясь своей самой чарующей улыбкой, — малая измена. — Не знала, что измены бывают разной степени. — На самом деле, бывают. Яркая радуга цветов и вкусов, выбирай-не хочу. Истинно, он пробовал многие виды. Улыбка Фригги меркнет, и в голосе ее звучит грустная нежность. — Что мне с тобой делать? Потеряю ли я обоих сыновей сегодня? Нет. Мы пойдем к твоему отцу вместе. И хоть я знаю, как это ранит твою гордость, Локи, будь с ним почтителен и скромен. Расскажи ему все. Ярость твоего отца сияет ярче всего, когда он чувствует себя преданным. Локи сглатывает, чувствуя, как его уверенность теряет в силе по сравнению с секундой назад. — Воистину так. Но я могу встретиться с ним сам, матушка. Я не ребенок. — Я знаю, — отвечает Фригга. — Но мне сложно не волноваться. Твой отец истощен и боится собственного отдыха. Он прятал свою борьбу с ним от тебя и твоего брата. Один может наброситься на тебя, даже если сам не хочет. Локи сжимает губы в тонкую линию. — Ты думаешь, он был слишком строг с Тором. — Я не знаю, что думать. — Ты думаешь, что он будет еще более строг со мной. Даже если мои прегрешения не так серьезны. У Фригги хватает порядочности не лгать ему. (Хотя бы раз.) Вместо этого, она не говорит вовсе.