Торг

— Мне нужны детали, — говорит Локи. — Как он умер? Где и когда? Я не могу предотвратить то, чего не знаю. Ведьма потягивает маслянистую жидкость из фарфоровой чашки. — Должна сказать, дитя, я даже не знаю, когда еще у меня была более увлекательная беседа. Уверен, что не хочешь чаю?

***

В кабинете царя нет стульев. Вполне известно, что если тебе есть, что сказать Всеотцу, то лучше всего сделать это, стоя на ногах, или не говорить вообще. Один стоит перед огромным золотым столом в центре комнаты, а вокруг него — стайка королевских писарей. Несколько из них отвлекаются, когда Локи и Фригга входят в и без того забитое людьми пространство, но большинство молчаливо наблюдают за тем, как Один выводит пером на пергаменте свою подпись. Он отдает документ главному писарю, а тот кланяется в ответ и сворачивает пергамент. В комнате неприятно пахнет медовухой и сыром, и Локи забывается, едва успевая подавить желание закатить глаза. Они пьяны, почти все. В конце концов, величайший пир за последнюю тысячу лет должен был отпраздновать коронацию Тора. И хотя уже никаких празднований нет, — на самом деле, вид у всех довольно печальный, — еда и напитки, очевидно, не пропали даром. Локи даже удивляется, не слыша, как кто-то очищает желудок, и не найдя парочки храпящих стражников на посту. Взгляд Локи падает на Всеотца, и ему особенно интересна его склоненная голова. Позлорадствовать над слабостью царя — очень заманчивая перспектива. Но чем дольше Локи глядит на того, кого он поклялся больше никогда не называть отцом, тем сильнее его одолженное сердце ноет от знакомой боли. Предательский укол беспокойства не заставляет себя ждать. — Всеотец, — голос Локи тверд, заученная привычка. (Ты в порядке?) — Локи, — отвечает Один, каким-то образом превращая его имя из слова во вздох, — Не сейчас. И вдруг ему так на удивление просто злорадствовать над слабостью царя. Локи довольно улыбается, наслаждаясь картиной, и ждет, что Один предпримет. (Посмотри на меня, старик. Посмотри мне в лицо и пойми, что я потерял всякий страх.) Но Один не смотрит. Он бормочет что-то главному писарю и говорит им всем покинуть комнату, нетерпеливо взмахнув рукой. Когда Всеотец прибегает к невербальным средствам выражения своей воли или, к примеру, почти-звериным звукам, — это всегда плохой знак. Комната пустеет, и каждый писарь едва заметно кланяется Локи и Фригге, проходя мимо них. Царица вежливо кивает в ответ, а Локи продолжает смотреть на Одина. Принц все еще улыбается, но эта улыбка трещит по швам. Потому что Один все еще не смотрит на него. У Локи хватает чистоты разума лишь на то, чтобы дождаться, пока дверь не захлопнется, прежде чем он выдает: — Это я впустил ледяных великанов в Асгард. (Но давай будем честны, Всеотец. Ты сделал это первым. Я просто быстро учусь.) Один замирает. А затем он дает Локи то, чего он хотел. Аудиенцию. Слушателя. Рядом с принцем покачивается, едва стоя на ногах, глядит на сына Фригга. Локи думает, что она настаивает на больших подробностях в его признании, будто она советует ему говорить дальше. Может, «малая измена» была не самым точным определением. Локи смакует момент, борясь с улыбкой, поочередно глядя на лица царя и царицы. Лишь в эти моменты своей жизни он владел безраздельным вниманием своих родителей — когда он нес хаос. А самая его любимая часть, — когда к его жертвам снисходит осознание того, что его никогда нельзя недооценивать. Лишь по этой причине он позволял себе попадаться. Один выпрямляется и поднимает подбородок, будто бы оценивая потенциальную угрозу на поле боя. Фригга быстро хватает его за руку. — Один, пожалуйста. Выслушай его, — она бросает на Локи острый, почти режущий взгляд. — Я уверена, у него есть очень хорошее объяснение. И лучше бы оно у тебя было, сын мой. — Я бы с радостью предоставил вам свое оправдание, матушка, — отвечает Локи, — но, боюсь, я его не имею. Я мог бы сказать, что сделал это, потому что Тор не был готов принять трон. Или потому что я всего лишь хотел испортить его триумф. Но в последнее время я подустал от бесконечной лжи. Это… выматывает. Локи выдыхает и осознает истинность своих слов. Это-то откуда взялось? — Тогда какова причина? — спрашивает Один. Его голос тих, но Локи достаточно знаком с яростью Всеотца, чтобы знать, что тихих слов нужно опасаться особенно. Один в ярости. В этом, собственно, и был смысл. — Не больше, чем детский каприз, — отвечает Локи. — Мне хотелось, чтобы меня заметили, даже по неправильным причинам. Думаю, поэтому я сейчас вам это и рассказываю. Даже ваш гнев лучше, чем ваше безразличие. Ты должен наказывать меня, Всеотец. Не Тора. Локи ожидает реакции, до жалкого желая ее. Он хочет, чтобы Один порицал его — потому что все лучше, чем апатия или чем быть брошенным в тюремную камеру до скончания веков. Это было не наказание. Это был тупик забвения — место, где о нем бы забыли. Локи жаждет гнева. Даже хорошую порку он с благодарностью стерпит. Родители всегда наказывают своих детей с какой-то целью. Потому что они любят их и надеются, что эти усилия помогут ребенку стать чем-то более великим. Потому что они верят, что их дети способны измениться. Стать лучше. И потому в сердце Локи будто бы вонзается кинжал, когда Всеотец берет свой скипетр и покидает комнату, не сказав ни слова. Слезы застилают глаза Локи прежде, чем он успевает укрыться своим гневом. Боль грызет его в самом нутре. Это унизительно. Но когда Фригга дает ему пощечину, Локи вспоминает, что боль тоже бывает приятной. Принц ошеломлен ударом, но еще больше — крепким объятием, что мать дарует ему секундой позже. Его щека горит, но лишь слегка, — она едва теплая — так что Локи чрезвычайно, до жалкого благодарен за то, что она потрудилась дать ему понять, что он поступил неправильно. Он едва может подбирать слова. Его руки сжимаются вокруг нее. — Матушка… — Нет, — говорит Фригга, и в ее глазах сияет гнев, когда она поднимает на сына взгляд. — Как ты можешь говорить такие вещи? Я никогда не была безразлична к тебе. Ни разу, с той секунды, как я увидела тебя. Как ты смеешь. Как ты смеешь. Глядя на то, как она отворачивается и уходит вслед за Всеотцом, Локи шепчет: — Прости меня. (Побереги дыхание, Обманщик. Тебе совсем не жаль.) (Оглушительный успех — ты довел свою мать до слез.) (Но тебе этого все равно мало, не так ли?) (В ее любви ты никогда не сомневался. В его — да.) (Потому что ты — не более чем инструмент его политических игрищ, изживший себя.) Каждая новая мысль, брошенная его собственным, жестоким разумом, пригибает Локи все ниже и ниже, пока ему не начинает казаться, что он сейчас упадет. — Локи, — мощный голос Всеотца раздается в залах дворца и эхом отражается от стен кабинета. — Сын Одина. Призыв. Локи выпрямляется. Поднимает подбородок. Он, должно быть, ошибся во Всеотце. Его все же ждет наказание. Если наблюдение за созиданием хаоса было его любимой частью, эта, пожалуй, самая ненавистная — осознание того, что ему придется платить за свои действия. Вдруг Локи начинает казаться, будто он угодил еще дальше во времени. Теперь он мальчишка с огромными напуганными глазами, весь в липких уликах собственноручно созданного беспорядка, ожидающий осуждения и ярости. Это худшее и самое восхитительное чувство на свете. Когда отец печется достаточно для того, чтобы рассвирепеть. Локи опускает голову и следует к тронному залу Всеотца, размышляя о том, когда же он успел стать таким мазохистом.