Торг

Джейн плачет, когда он уходит. Задыхаясь, почти крича, и всхлипы становятся тем сильнее, чем больше она старается их подавить. Потому что Локи напугал ее до смерти. И потому что несмотря на то, насколько он безумен и жесток, она все еще хочет, чтобы он был рядом, потому что на нем еще есть теплый отпечаток любви Тора. Она практически чувствует присутствие Тора, окружающее его братишку, покровительственно укрывающее Локи, будто плащ. Но его больше нет. Их обоих больше нет. В конце концов ее слезы останавливаются, и Джейн заводит джип. Желтые фары освещают выжженные на песке символы. И тогда она качает головой, размышляя. Как, черт возьми, Локи умудрился заставить Биврёст ответить на ее призыв? Он думал, что она не заметит?

***

Всеотец заставляет Локи ждать. Очевидно, его наказание должно стать публичным действом, и Локи снова интересно, почему он добровольно навлек на себя такое количество проблем. Он не может не вспомнить другой раз, когда он стоял здесь — когда Всеотец сказал, что он больше никогда не увидит свою мать и проведет остаток своих дней в камере. Локи вынужден стоять перед троном в ожидании сбора старшего совета. С ними приходят писари, военачальники, даже Хеймдалль. Фригга ждет в тени позади трона, но она даже не глядит на Локи. Встревоженное выражение ее лица говорит о том, что она уже жалеет, что ударила сына. Даже у Тора была привилегия суда без свидетелей, когда его изгоняли. Локи снова начинает ненавидеть Одина, потому что сейчас это легче и куда веселее. Куда лучше, чем дрожать от страха, особенно если учесть, что он, без сомнения, этого и ожидает. Час поздний, и толпа бушует. Их и без того сорванный пир вновь сорван. Люди стоят у Большого зала и шепчутся. Удивляются нечитаемому выражению лица Одина. Едва заметной тревоге в глазах Фригги. И неожиданно смелому спокойствию Локи. Ходят слухи об изгнании Тора. О признании Обманщика. Когда Сиф и Три Воина входят, Один оглядывает толпу, проверяя, все ли на месте. Затем основание Гунгнира опускается на пол, и по всему залу раздается и стихает низкий гул шумящего металла. — Сон Одина близок, — говорит Всеотец. — Склонись, Локи, и прими то, что твое по рождению. Бормотанию нужно пару секунд, чтобы стихнуть, но даже тогда — висит неуверенная тишина. Губы Локи сами собой приоткрываются, когда он понимает, вместе со всеми, что Один собирается его короновать. Но его удивляет не само предложение трона, а упоминание права его рождения. В другом времени, Один сказал ему, что он был рожден, чтобы умереть. (Которое из прав, старик?) (Одинаковы ли они, или ты просто бросаешься случайными словами, лишь чтобы слышать, как говоришь?) Один глядит на своего сына, не обращая внимания на бормочущую толпу. Он не говорит и не отводит взгляд до тех пор, пока Локи не опоминается и не опускается на колено. — Локи Сын Одина, — говорит Всеотец. — Клянешься ли ты защищать Девять Миров? Лишь благодаря годам упорных тренировок Локи удается не вздрогнуть. Он узнает клятву. Хорошо ее знает, на самом деле. Он даже славно отыгрывал ее, когда они с братом были детьми и размахивали деревянными мечами, взбираясь на огромные книжные полки в библиотеке. Локи всегда удавалось забраться повыше, в то время как вес Тора неизбежно угрожал ему падением с вершины воображаемой горы. И хотя Локи знает слова наизусть, внезапно их очень трудно слышать. Невообразимо сложно произнести. Может, потому что он никогда толком не задумывался над их смыслом. Один ждет, не выказывая нетерпения, хотя колебания Локи очевидно волнуют толпу. Люди движутся и шепчутся между собой. Локи может казаться, но он готов поклясться, что видит мерцающие искорки в глазу Всеотца. Может, это потому что он действительно думает над своей клятвой, вместо того, чтобы бездумно принять ее, как сделал Тор? (Не драматизируй, Обманщик. Говори, и прими то, что твое по рождению.) — Клянусь, — говорит Локи наконец, и его голос тише, чем он сам того ожидал. — Оберегать в них мир? — продолжает Один. Локи хочется смеяться над абсолютной нелепостью вопроса. Из всей людей, Один уж точно должен знать, что правление редко когда позволяет отдохнуть в мире. Сохранение гармонии подразумевает уничтожение самого источника несогласия, без милости и промедления. И под этой клятвой Локи с радостью бы подписался. — Клянусь, — отвечает Локи, на этот раз громче. Один даже улыбается. Это знающая улыбка. Не довольная. Вдруг Локи интересно, может ли быть, что старый царь так демонстрирует свое чувство юмора? Посадить ледяного великана на величайший из тронов. Сама мысль об этом настолько извращена и неправильна, что желчь поднимается к горлу Локи. Он сопротивляется, проглатывая ее, пока Один набирает в легкие воздуха, чтобы еще больше осквернить свое собственное царство. — Клянешься откинуть в сторону корыстные амбиции, — продолжает Один, — и действовать во благо этих миров? Великие Норны, это когда-нибудь кончится? Локи слышит произнесенные царем слова, но его разум отказывается принимать их значимость. В этом нет смысла. Он никогда не понимал, почему заботиться о самом себе — так уж ужасно. Другие вечно принижали его, всю его жизнь они глумились над ним, над теми самыми недостатками, что они сами в нем и взрастили. Что плохого в том, чтобы быть хоть слегка амбициозным? (Ты шутишь, Обманщик? Какой смысл в твоих амбициях, если твое будущее уже продано?) (У тебя нет самого себя, чтобы откидывать его в сторону. Ты уже сдался, если помнишь.) (Кто-то мог бы назвать это самоотверженностью.) (Но давай не будем издеваться над памятью твоего дорогого покойного брата такой бессовестной ложью.) Голова Локи опускается, а взгляд размывается. — Клянусь, — говорит он, лишь для того, чтобы заткнуть собственный разум. Потому что все это все равно не важно. Все эти клятвы для него равно безразличны, ведь он уже поклялся самому себе. (Клянусь, что не упаду в Пустоту.) — Тогда с этого дня, я — Один Всеотец — провозглашаю тебя царем. И потом происходит невероятное. Один опускается со своего трона, отдает свой скипетр и склоняется перед чудовищем.

***

Отсутствие аплодисментов ожидаемо. Мертвая тишина — не особо. Но, если уж по-честному, тем единственным, о чем можно было шептаться, были сомнения в принце-слабаке, — другой темой для разговора было бы полноголосое признание измены против царя Асгарда. Фригга опускается на колено второй, и хотя в ее глазах стоят слезы гордости, тревога прячется в уголках ее улыбки. Молчание толпы несколько нагнетает зловещую обстановку, но все же, медленно, каждый асгардец опускается на колени в знак повиновения и прижимает кулак к сердцу. Во главе с Одином, они все присягают на верность царю. Это чувство, которое раньше Локи испытывал лишь урывками. Он жаждал этого мгновения больше, чем уважения, любви и величия вместе взятых. И потому его так сбивает с толку осознание того, что в его груди нет ни капли удовольствия или удовлетворения. Это все — жестокая шутка. Фарс. Издевательство над всем, во что Один приучал Локи верить. Всеотец превзошел сам себя. Сверг одного Бога Лжи, заменив его на другого.

***

— Это мое наказание? — спрашивает Локи тихо, склонив голову, пока Всеотец готовится ко сну. Даже если Одину кажется странным, что Локи принял царствование за наказание, он этого не упоминает. — Нет, — отвечает Один, складывая бумаги в стопку и оглядываясь в поисках еще какой-нибудь отложенной на последнюю минуту задачи. — Оно еще будет. Мне нужно об этом подумать. Когда Локи поднимает взгляд, его глаза необычно сверкают, окрашенные золотым сиянием комнаты. — Тогда зачем ты меня короновал? — А почему я не должен был? Я растил тебя, чтобы править. Локи смеется. Один тоже смеется, но лишь, чтобы поиздеваться над изумлением Локи. — Ты сомневаешься во мне, сын мой. Думаешь, что я никогда не считал тебя достойным и что даже не рассматривал тебя в качестве преемника трона, я прав? Бровь Локи изгибается дугой. — Я неправ? — Я думаю, что ты всегда можешь быть таким царем, каким сам хочешь стать, — говорит Один после короткой паузы. — Ты всегда сам управлял своей судьбой. У тебя блестящий ум, и, хотя многие будут это отрицать, отчаянно верное сердце. Ты заблуждаешься, временами. Но если ты и провалишься в своем правлении, мальчик мой, то лишь потому, что сам захочешь. — Это нелепо, — огрызается Локи. — Разве? Помню, во времена твоего детства, ты часто сравнивал свою работу с тем, что делал твой брат, и считал, что твоя была хуже. Ты уничтожал собственные старания прежде, чем кто-либо мог их увидеть. Локи отшатывается, будто от удара. Он не помнит ничего такого. Это Один и весь Асгард считал, что он был хуже. Не сам Локи. — Я не знаю, сколько продлится мой сон, — говорит Один. — Вот тебе мой совет. Сиф и Три Воина будут просить о том, чтобы ты вернул Тора из изгнания. Не разрешай этого. И снова, Локи хочется смеяться или, может, плакать. От самой мысли о том, что его первое решение, в том, коротком провальном правлении, в точности повторяло приказ Всеотца. — Тор должен сам найти свой путь домой, если он докажет, что достоин, — говорит Один. — Но это еще не значит, что он достоин править. Я отдал Гунгнир в твои руки, Локи, и он должен оставаться в них до тех пор, пока я не проснусь. Если твой брат вернется до этого момента и поднимет бунт или восстанет против тебя в любой другой форме, ты обязан вновь изгнать его. Ты — царь. Прими свою власть и не бойся карать тех, кто встанет против тебя. Я не могу еще сильнее указать на важность этого. Каждый житель Асгарда ожидает увидеть Тора на троне. И все же, я посадил на него тебя. Те, кого ты считаешь друзьями, могут выступить против тебя. Сиф. Три Воина. Даже Хеймдалль и члены совета. Будь начеку, но дай им время привыкнуть к твоему правлению. Доверие и верность не появляются мгновенно. Такие вещи приходят лишь если ты достаточно терпелив. Локи медленно выдыхает и замирает. Его одолженная кожа кажется слишком тесной. Он снова думает, а реально ли все это. Действительно ли все обернулось бы так, если бы он не бросился к Ларцу и не заставил отца рассказать ему правду о его, Локи, происхождении? — Когда я проснусь, — продолжает Один, — мы с тобой сядем и взглянем на то, чего ты достиг. Обсудим твои достижения и провалы. Будет и то, и другое, Локи. Царствовать — до невозможного сложно, и ты совершишь ошибки. Даже сейчас, Один уже готовится к разочарованию. — Ты думаешь, что я не способен это выдержать, — гнев помогает Локи вновь обрести голос. — Не искажай мои слова, — отвечает Один. — Они абсолютно те же, что я говорил Тору перед его коронацией, хоть он всего лишь кивал, не слушая и не думая. Ты уже превзошел его, просто прислушавшись ко мне. Но не надо намеренно понимать меня неправильно. Один кладет руку на плечо Локи, почти касаясь его шеи. — Теперь ты царь, и пришло время прекратить свои детские забавы. Пришло время вырасти и принять свои ошибки, так же, как и свои успехи. В свой первый месяц на троне я практически уничтожил тысячелетние старания своих предков, просто потому что позволил своему характеру затмить мою мудрость, что прививали мне с самой колыбели. Я приказал казнить тринадцать солдат, которые, как я узнал позже, никогда не были повинны в измене. Ты совершишь ошибки, Локи. Все мы совершаем. Но я не сдаюсь из-за своих неудач. Я собираю себя в кулак и учусь на них. И говорю я тебе это не потому, что жду, как ты облажаешься, но потому что не хочу, чтобы ты уничтожил свою работу, свел на нет свои старания до того, как у меня будет возможность их увидеть. Локи не может вытерпеть взгляд Всеотца. Вместо этого он глядит на его грудь, так непривычно выглядящую, не укрытую броней, и пытается вспомнить, слышал ли он столько тщательно подобранных, направленных на сохранение его блага слов раньше. — Отец, — говорит Локи, нарушая свою клятву никогда больше не называть Одина отцом. — Спи. Твое царство будет невредимо, когда ты проснешься. Локи верит в то, что говорит, но не может удержаться от того, чтобы позволить опасному блеску сверкнуть в его глазах, словно в предупреждение отцу. — По крайней мере, если я того пожелаю. Один разражается смехом и хлопает сына по плечу. Удар на удивление легкий, больше похожий на попытку ухватиться за что-нибудь, чтобы удержать равновесие, и вдруг Один начинает покачиваться. Беспомощная паника накрывает Локи. Для него никогда не было просто видеть, как кто-то, кого он считал совершенно непоколебимым, буквально падает от усталости. Это напоминает о том, что даже боги должны однажды умереть. Локи подхватывает отца под руку и зовет стражников на помощь. Фригга врывается в комнату вместе с ними, с неприкрытым выражением тревоги на лице, и одергивает покрывало на большой золотой кровати. Даже когда она пытается уложить Одина на спину, тот упрямо хватается за руку Локи и пытается что-то сказать. — Ты должен отдохнуть, отец, — говорит Локи, сжимая пальцы Всеотца, чтобы скрыть, как сильно они трясутся. — Я сделаю все возможное, чтобы ты мной гордился. (Ты и правда в это веришь? Как жалко.) (Ты никогда не учишься на своих ошибках?) Хороший отец мог бы сказать, что уже гордится своим сыном. Но Один не хороший отец. В первую очередь он — царь, и потому вместо этого он говорит: — Нет, Локи. Я не этого хочу. И вот его нет. Локи смотрит на спящего царя, совершенно сбитый с толку и задетый его последними словами. (А я предупреждал, разве нет?) Фригга кладет ладонь поверх пальцев сына, все еще сжимающих руку Всеотца в защитном жесте. — Не думаю, что у него была возможность закончить мысль, — говорит она. Локи моргает, желая избавиться от влаги в своих сияющих глазах. — Я прекрасно его понял. — Твой отец хочет, чтобы ты был самим собой, Локи, не нужно действовать из желания ублажить его. Потому он и отверг твое признание. Локи слышит слова своей матери, но он не уверен, что с ними делать. Фригга смягчает упрек Одина, чтобы сыну было легче принять его, — сладкие речи в лучшем их проявлении, — но это не значит, что ее версия истинна. Она лишь хочет успокоить Локи, потому что она полна добра и любви даже к самым низшим из созданий. И хотя мать умоляет его отдохнуть, Локи не отходит от постели отца до самой ночи. Он просто глядит на золотой купол, призванный защитить и восстановить старого царя. Локи понимает, как же молод он был, когда впервые взял в руки Гунгнир. Больше мальчишка, чем взрослый человек. Он так и не стал мужчиной, вместо этого превратившись в чудовище. Но все же даже чудовища способны на рассуждение. Так что он сидит и думает, действительно ли он неправильно понял те два слова, что были сказаны ему так давно. Нет, Локи.