Торг

В конце концов, когда больше нечем торговать и нечего сказать, Локи обрывает свою жизнь в компании демона и бога. Он не дает себе времени на размышления, прежде чем ударить. Он знает, что если оно у него будет — он начнет умолять, и Локи не хочет позволить Одину видеть подобную трусость. Быстрый удар. Сильный и беспощадный. Словно он убивает врага — потому что так и есть. Ни секунды, чтобы вздрогнуть или передумать. Без сомнений и страха. Но, конечно, когда боль зажигает ярким бушующим пламенем каждый его нерв, Локи становится страшно.

***

Прошло больше суток со смерти царицы. Локи сидит в одиночестве в ее саду, у корней той самой яблони, где он поклялся себе, что Фригга переживет его. И все же, вот он — лжец до мозга костей. Он не понимает, как это могло произойти. Он отдал бы все, чтобы поменяться с матерью местами, но больше ему нечего предложить. Само его существование уже продано. Локи крутит в пальцах покрытый инеем лист, и снег сыплется на него откуда-то сверху. На ветвях дерева все еще висят яблоки, несмотря на холод. Навесы укрывают яблоню от непогоды. Снежинки, что пробираются сквозь крону, оседают на волосах и одежде, но тают, касаясь кожи. В последний раз, когда Локи сидел здесь, это был снег Йотунхейма, а сам он размышлял, почему ему не хотелось спасти Фриггу, когда та умерла в первый раз. Воспоминания отрезвляют. Оглядываясь в прошлое, Локи едва узнает, кем он был. Он все еще не совсем понимает, что изменилось, и ему страшно оттого, что чудовище все еще может жить где-то внутри него. Он не сдвинулся с места с самого утра, с тех самых пор, как пришел сюда, оцепенелый, мрачный, но у него были гости. Слуги, личная помощница царицы, старший брат — даже Леди Сиф, тихо просидевшая рядом с ним удивительное количество времени. Но прошли уже часы, и все они ушли, разделяя с ним свою скорбь. Похороны Фригги пройдут сегодня ночью, и небеса уже темнеют. Но Локи все еще не может сдвинуться с места, на котором он поклялся спасти свою мать. Он думает, это ли Тор чувствовал, глядя на смерть Локи в Свартальфхейме — будто у него был второй шанс спасти кого-то, но он упустил его. Локи отказывается снова переживать это. С Тором такого не произойдет. Взгляд Локи останавливается на обрыве, на краю сада, недалеко от места, где он сидит. Там стоит невысокая каменная ограда, на которую можно сесть и насладиться видом царства или срывающейся вниз воды под ногами. Он смотрит не ради любования царством. Не то, чтобы он хочет покончить с собой. В нем больше нет той ярости или безумия, что раньше толкало его на нечто настолько радикальное. Но есть страх. Он поставил себе всего несколько целей, когда упал назад во времени, и теперь одна из них потеряна навсегда. Локи не может сбросить с себя ощущение, что чем дольше он остается здесь, тем выше становится шанс, что он потеряет и своего брата. Что, если он выйдет из себя, и Тор будет там? Что если он навредит своему брату или как-то выдаст свою сделку Одину? Локи потеряет все, и он в шоке от того, как много это значит. Не только жизнь Тора — многие жизни, что Локи когда-то отнял сам или которым просто позволил оборваться, даже не заметив этого. Вместо этого он разрушил планы целых двух крупных захватчиков. Он доказал, что способен править, короновал одного брата и готовит другого занять его собственный трон. У него есть друзья, которые прикрывают ему спину, и царство, признающее и уважающее его, даже если люди никогда его не полюбят. И несмотря на смерть Фригги, он выторговал ей шанс воссоединиться со своим младшим сыном и попрощаться с семьей. Она назвала это даром и была так горда, когда поняла, как многого он добился. Здесь Локи живет в покое. Он не предатель, не преступник. У него есть дом, личность. Он не сирота — а брат, сын. Он поборол свое собственное безумие. Он не собирается отказываться от всего этого, особенно если все, что нужно сделать, чтобы сохранить этот мир навечно — просто перестать дышать. Это не самоубийство. Так он победит. Локи прислушивается к глухому реву воды и решает, что это приятный звук. Совсем не страшный способ умереть. Ему приходилось переживать куда худшее, это точно, да и падать ему не привыкать. Они с падением уже практически старые друзья. — О чем ты думаешь? — спрашивает Один. Локи замирает и поворачивает голову влево, где на стену опирается, глядя на своего сына, Один. — Не знал, что здесь кто-то есть, — говорит Локи. Один проворачивает Гунгнир в ладонях, и основание копья оставляет маленькие неглубокие круги в снегу. — Это я вижу, — отвечает он. Локи отводит взгляд в сторону. Он может только надеяться, что Всеотец не подозревает, о чем он думал, но это, скорее всего, не так. Что Локи сейчас не нужно, так это проницательность Одина. И все же, одолженное сердце принца предает его и приветствует приход своего отца — потому что глубоко внутри, под желанием закончить свою жизнь с храбростью, он все еще напуган. Он не хочет умирать, и не знает, что с этим делать. Все, на что его хватает — так это на не побежать к папе просить его помощи. — Отец, — говорит Локи тихо. Его пальцы разрывают заиндевелый лист на две части и позволяют им улететь с потоком ветра. — Как ты думаешь, могут ли некоторые смерти быть предначертаны? Один вздыхает и сильнее опирается на стену. В его опущенных в землю глазах плещется печаль. — Думаю, ты спрашиваешь, потому что изо всех сил пытался предотвратить смерть твоей матери. Ты работал месяцами над планами по избавлению от Эфира, не правда ли? Ты был в бешенстве в той камере, тревожась из-за угрозы ее жизни. Каким же разбитым ты должен себя чувствовать. Локи откидывает голову назад, на ствол дерева. Он ничего не говорит. Это не совсем верная причина, но все же он слушает. — Может, ты почувствуешь себя лучше, думая, что ее смерть была предначертана и что ты не смог сделать бы ничего, чтобы предотвратить ее, но я считаю, неразумно полагаться на судьбу, — говорит Один. — Тебе следует прислушаться к этому совету, учитывая, что его дает владелец дара предвидения. Потому что такой путь ведет к безумию и бесконечным страданиям, забирая у человека свободу и желание делать выборы. Сдаваться судьбе значит, в первую очередь, сдаваться. Это крадет у нас волю к тому, чтобы противостоять нежеланным исходам. Если ты заранее знал о том, что твоя мать умрет, как сильно бы ты ни старался это предотвратить, ты бы перестал пытаться? Локи поворачивает лицо к Одину, и слезы стоят в его глазах. Он хочет услышать, как отец скажет, что надежда еще есть, даже если это ложь. — Конечно, ты бы боролся, — говорит Один, невесело усмехаясь. — Ты же мой сын. Сын своей матери. Кажется, ты ищешь объяснения тому, что произошло, или пытаешься взять вину на себя. Я хочу, чтобы ты понял — смерть твоей матери была деянием Малекита. Мы с тобой можем вечно гадать, что было бы, будь судьба на нашей стороне. Бесчисленное количество событий могли бы пойти иначе. Например, если бы я решил сразиться с Малекитом в темницах, а не в хранилище. Или если бы Тор стоял чуть ближе к твоей матери, или если бы ты двигался чуть быстрее. Сын мой, такие мысли бессмысленны. В смерти твоей матери не виновен никто, кроме Малекита. Ты понимаешь, что я говорю? Слеза стекает по щеке Локи, и морозно-холодный воздух щиплет влажную кожу. — Но если бы мы просто- — Нет, Локи, — прерывает его Один. — Вина лежит на том, кто совершил деяние. Оправданий нет. Есть лишь злой умысел и его исполнение, и Малекит был тем, кто бросил нож в твою мать. Никто другой. Все внутри Локи болезненно сжимается от вины, когда его разум возвращается к мыслям о его собственных преступлениях. Он всегда окружал себя оправданиями. — Это ограниченное мышление, — замечает он. — На исход влияют обстоятельства. Бездействие. Игнорирование. Принуждение. Злоупотребление. Провокации, толкающие людей через край. Я назвал бы это венцом судьбы. Все это толкает людей на определенный путь. Хотя Один не знает об этом, Локи говорит уже не о Малеките. — И все же, это обесценивает способность человека бороться, отказаться от того, чтобы следовать этому пути, — говорит Один. — За каждым убийством стоит трагедия, ряд обстоятельств, приведших к неудаче. Мы могли бы разобрать всю историю на части, ища корни, причины смерти твоей матери. Я уверен, что-то серьезное довело Малекита до того состояния, в котором он был, но ты забываешь, что у него все еще был выбор не совершать то, что он сделал. Судьба или обстоятельства могли привести его туда, но он решил сдаться и стать тем расчетливым чудовищем, с которым мы столкнулись. Давай взглянем на тебя, сравним. За последние годы я видел тебя на краю саморазрушения, после того, как ты осознал, что тебя предали, но все же твои решения серьезно отличаются от Малекита. О чем это говорит? Локи сдерживает стон. Он не может даже представить, что еще худшее мог сказать ему Один. Хотя отец желает успокоить скорбящего сына и приписать вину за убийство кому-то другому, каждый звук глубоко режет душу Локи. Впервые он задумался о своих преступлениях, не чувствуя поддержки оправданий — по правде, их у него осталось не так уж много, этих оправданий. Время, проведенное здесь, уничтожило почти все. Остался только он сам и выборы, что он сделал, и мысль о том, как сильно Локи разрушил свою жизнь собственными руками, выбивает из него дух. — Я не хочу, чтобы ты считал себя виновным в смерти своей матери, — продолжает Один. Его голос звучит мягче, когда он смотрит в лицо своему сыну, а тот выглядит совершенно разбитым. — Вчера ты сражался храбро, я даже смею сказать, что именно ты разбил наших врагов. Армия Малекита напала на наше царство и проиграла. Ты спас бесчисленное количество жизней, когда предупредил меня об атаке. Не только нашего царства, но и всех остальных. Если бы мы были не готовы, Малекит мог забрать Эфир, а оттуда — нанести катастрофический урон всей вселенной во время Схождения. Локи уже не слушает. Он прячет лицо в ладонях, и дыхание дается ему тяжело. Один смолкает, глядя на то, как его сын сражается со скорбью. Спустя долгое мгновение, он говорит: — Хотел бы я понимать тебя лучше, Локи. Мне казалось, что мои слова успокоят тебя, но, кажется, я сделал лишь хуже. Что происходит в твоей голове? Даже спустя все это время, для меня это тайна, покрытая мраком. Твоя мать лучше понимала тебя. Знаешь, она очень любила тебя. Ладони Локи соскальзывают на щеки, стирая с них влагу. Злясь, он смахивает слезы с ресниц. — Я не знаю, почему. Я даже не был ее. И я не знаю, почему тебя я тоже забочу. Один издает тихий мычащий звук. — Знаешь, я просматривал один из своих старых дневников этим утром. Нуждался в воспоминаниях о лучших временах, полагаю. И когда я искал одну весьма памятную мне запись — очень личную — я нашел удивительно интересные пометки на полях. Локи замирает и, моргнув, смотрит на отца из-под ресниц. Один качает головой, сражаясь с улыбкой. — Давно я так не смеялся. Благодарю тебя за это мгновение несерьезности, когда я в нем так нуждался. И к твоему сведению, ты не только обмочился на меня, будучи ребенком, но и постоянно пытался укусить. Я кормил тебя крохотными кусками хлеба, измоченного в молоке, и если бы у тебя были зубы, то я потерял бы пальцы вместе с глазом на той войне. А когда ты был накормлен, то посмотрел меня с таким доверием, и тут же уснул. Когда я положил тебя, ты проснулся и плакал, пока я снова не взял тебя на руки. Ты цеплялся за меня, будто знал всю жизнь, и я помню, как ошеломлен и удивлен я был, когда почувствовал, будто я тоже всегда тебя знал. Это было то же ощущение, что я испытал, впервые взяв Тора на руки, и так я и понял, что ты был моим сыном. Моим сокровищем, даже — что ж, видимо, так я тогда это описал. Ты должен мне бутылку эльфийского вина, несносный мальчишка, и я боюсь, мы только что поставили эту расу на грань вымирания. Снова. Один усмехается и отворачивается к ветру, дующему из-за стен сада. — Ты можешь не понимать, почему я забочусь о тебе, но я определенно забочусь. Локи неотрывно глядит на отца, цепляясь за каждое его слово. Он слишком устал, чтобы быть циником. — Когда я принес тебя домой, — продолжает Один, — твоя мать тут же стала всячески тебя оберегать. Думаю, она почувствовала, через что ты прошел, но не мог никому об этом рассказать. Ты часто был беспокойным, неуверенным, и утешением было только постоянное напоминание о том, что мы были рядом. Твоя мать всегда знала, что тебе было нужно, и я доверял ей, верил, что она даст тебе все необходимое. Может, даже больше, чем следовало. Теперь ее нет. В одном из наших с ней последних разговоров мы говорили о том, как сильно я неспособен говорить с тобой. Мне непривычно быть плохим в чем-то. Мы с тобой оба упрямцы, и у обоих есть твердые убеждения касательно того, как все должно происходить. Полагаю, я должен радоваться, видя, как ты идешь по моим стопам, и все же, каждый день мы отдаляемся друг от друга все сильнее. Локи, я признаю, что совершенно запутался. Ты можешь сказать, что я должен сделать? Скажи мне, как я могу стать тебе лучшим отцом. Локи рвано вздыхает. Поймай меня, хочется сказать ему. — Отпусти меня, — говорит он вместо этого. Взгляд Одина твердеет, и он смотрит на Локи более сосредоточенно. — Прямо перед своей смертью, твоя мать прошептала мне кое-что. Она сказала, что ты все еще падаешь. Если я что и понял за последнее время, так это то, что ты говоришь и делаешь все наоборот, когда тебе больно или страшно. Это сильно отличается от меня, заметь, но кажется, ты огрызаешься и отдаляешься от других именно когда тебе больше всего нужна поддержка. И потому я приму твои слова за просьбу держаться за тебя. Твоя мать приложила множество усилий, постоянно убеждая тебя в своей привязанности. Признаю, я никогда не понимал, зачем, если мы убедились в том, что у тебя были все возможные привилегии, когда ты рос, хотя теперь я начинаю понимать. Она знала, что ты мог однажды узнать правду о своем происхождении, а нас в тот момент могло не быть с тобой. Тебе потребовалась бы твердая, как камень, уверенность, а я никогда ее тебе не давал, правда? Когда земля разошлась под твоими ногами, я определенно дал тебе упасть. Один отталкивается от стены и подходит к сидящему на земле Локи. Он ставит Гунгнир у дерева и опускается на колени, кладя руки на плечи своему сыну. — Послушай меня, и позволь мне сказать то, что я буду говорить тебе каждый день до тех пор, пока не кончится мое время. Локи, ты мой мальчик. Мой сын. Я люблю тебя и горжусь тобой. Еще одно оправдание перечеркнуто в списке Локи. И потеря этого — худшая из всех. Он не может больше смотреть отцу в глаза, как и не может отрицать обличения в его словах. Один любит его. По крайней мере, этот Один, и насколько Локи знает, другой тоже мог любить. Единственной разницей между тем временем и этим является решение Локи плюнуть в лицо всему, во что Один заставил его поверить. Это был продуманный, выверенный способ показать Всеотцу, что он больше не хочет быть его сыном. Может, он сработал лучше, чем Локи хотел. Пальцы Одина сжимаются на руках Локи, восполняя отсутствие зрительного контакта. — Ты постоянно ставишь меня в тупик, и, заперев тебя в той клетке, я был удовлетворен сильнее, чем должен был быть — но лишь потому, что внутри нее ты был в безопасности. В безопасности от самого себя и того разрушительного гнева, который я вижу внутри тебя. У тебя есть выбор, Локи. Сдаться судьбе брошенного на холодную смерть ребенка или сражаться за каждый свой вздох. Я знаю, что-то все еще ранит тебя, но тебе не нужно биться с этим в одиночку. Локи поднимает широко раскрытые глаза. — О, да, — говорит Один. — Я знаю, что-то все еще держится за тебя своими когтями. Чувствую. Я видел это лицо прежде, лицо загнанного в угол человека. Твоя мать тоже увидела что-то на твоем лице, прежде, чем ее не стало, и она сказала нечто весьма странное. Сначала я думал, что это было влияние яда, иллюзия, но я знаю свою царицу. В конце концов, она видела яснее любого из нас. Напрягаясь, Локи пытается вырваться из хватки Одина. Он не может позволить отцу и дальше думать в этом направлении. У него слишком много кусочков мозаики. — Все хорошо, — говорит Один, снова сжимая пальцы. — Ты не должен говорить мне, в чем дело. Я уже понял, что ты не можешь говорить о причинах своих тревог. Просто знай, что я с ними разберусь. Я хочу, чтобы ты нашел покой, и поверил, что твой отец любит тебя. Всего одной вещи Локи желает больше, чем того, что Один предложил ему, и это — чтобы Тор оставался таким же. Живым, целым, невредимым. Это дает Локи силы на отказ. — Я знал, что жизнь царицы была в опасности, и смерть забрала ее. Если ты не прекратишь, Тор будет следующим. Умоляю, отец. Пожалуйста, хватит. Один медленно набирает воздуха в легкие, обдумывая слова Локи. — Ты просишь меня выбрать между моими сыновьями. Локи трясет головой. — Ты не выбираешь. Тор — твой настоящий сын. Я — нет. Я освобождаю тебя от этой ответственности. — Продуманно, но я боюсь, что откажусь от этого. Мне стоит спросить, что Тор думает по этому поводу? Смею сказать, я знаю, что он ответит, как знал, что скажет моя царица. Тревога поднимается к горлу Локи, но он быстро подавляет ее и использует, чтобы усилить свою решимость. — Ты позволил своей царице распоряжаться своей жизнью, и чем это кончилось? Я не позволю пожертвовать еще и моим братом. Поверь мне, Всеотец — я убью себя первым. Это не твое решение. Угроза ошеломляет Одина, и наступает долгое молчание. Локи видел это выражение на лице своего отца прежде — давным-давно, в другом времени, когда Локи висел над бездной, в секунде от того, чтобы сдаться. На лице Одина — растерянность. Отторжение. Словно он едва узнает своего сына. — Локи, — говорит Один наконец. — Не смей. Он встряхивает своего сына, подчеркивая каждое слово. Несмотря на грубость рук отца, выражение на лице Локи смягчается. Это все, что было ему нужно — знать, что Одину не плевать. Локи может справиться со всем остальным и сам. — Все хорошо. Я не виню тебя за это. Больше нет. Ты дал мне упасть, но теперь я понимаю, почему. Все хорошо, отец. Я отпустил это. Один не смягчается, следуя примеру сына, но скорее злится только сильнее с каждой секундой. Он тянется за Гунгниром, и когда Всеотец сжимает пальцы на холодном металле, Локи чувствует, как мощное следящее заклинание вгрызается ему в плечо. Один поднимается на ноги, а Локи удивленно вздыхает. Чары не причиняют боли, но их сила поражает, и она куда более ощутима, чем Один когда-либо пользовался до этого. Локи не сможет даже чихнуть так, чтобы отец об этом не узнал. — Мы не закончили, — говорит Один. — Ты не единственный, кто принимает решения, Локи. Ты хоть представляешь, что подобное бы сотворило с твоим братом? Или со мной? Он резко указывает на обрыв где-то позади сына. — Если ты бросишься вниз, я затяну тебя обратно и верну прямо в тюремную камеру. Ты меня понял? Взгляни на меня, если да. И, конечно же, Локи не может не посмотреть в ответ, даже если это именно то, чего Один от него ждет. — Хорошо, — резко говорит Один. — Ты придешь в доки через час, и после того, как мы увидим, как твоя мать уходит в последний путь, у нас будет очень долгий разговор.

***

Отпущенный Одином час истекает, но Локи не движется с места. Снег перестал падать на сады, и затянутое облаками небо совсем потемнело. Он слышит шум толпы в доках и знает, что скоро зажгутся огни. Тор будет его искать. Один будет в ярости. Локи понимает, что пожалеет о том, что остается здесь, но он скован холодом. Шуршание сапог по заиндевелой траве дает ему знать, что кто-то пришел к нему, но он не понимает глаз, чтобы узнать, кто это. — Локи, — говорит Сиф, приближаясь. — Ты почему еще здесь? Прошло уже несколько часов, как я ушла. Ты знаешь, сколько времени? Нет ответа. Только неровное пожимание плечами. Следящее заклинание, вцепившееся в него, неприятно тянет. Тень падает на него, заслоняя свет факелов у тропинки, ведущей обратно во дворец. — Время чтить павших, — говорит Сиф. — Вставай. Медленное покачивание головой — весь его ответ. Затем Локи старается собраться с духом — то ли из-за резкой честности Сиф, то ли из-за ее жалости. Но она лишь вздыхает и садится на землю рядом с ним, там же, где и часы назад. Вместе они смотрят в темноту ночи, и, пока мимо проходят молчаливые минуты, ее ладонь ложится поверх его, лежащей на его колене. Локи бросает на нее удивленный взгляд. Впервые с тех пор, как отец ушел, он обращает на что-то свое внимание, и он рад, что Сиф этого не замечает. Хотя он не понимает, почему она остается с ним, когда долг и доблесть приказывают ей пойти в доки и отдать честь павшим, он чувствует облегчение оттого, что в ее присутствии нет жалости. Лишь верность. Она просто терпеливо поддерживает его, как друг, и Локи знает, что Сиф не покинет это место, пока он не уйдет, даже если пройдет вся ночь. Локи переворачивает ладонь, чтобы взять ее за руку в ответ. У нее холодные пальцы, и ему бы хотелось, чтобы в его силах было их согреть. — Сиф, — говорит он тихо. — Прости за волосы. И за все прочее, прочее, прочее. Взгляд Сиф пересекается с его, и старая, застоялая боль исчезает из ее глаз. Призрак улыбки касается ее губ. — Хочешь секрет? Темные волосы мне больше нравятся, но ты не запоминай этого. Прежде, чем опомниться, он улыбается в ответ. Сиф садится поудобнее, чтобы лучше видеть его лицо. Их морозное дыхание смешивается в белом облачке. — Мне жаль, что так произошло с твоей матерью, Локи. Ее лодка скоро отчалит, и она бы хотела, чтобы ты был там. Нужно ее проводить. Ты пойдешь со мной? Но Локи только снова качает головой, чуть лучше понимая, почему он не может пошевелиться. Он не хочет, чтобы Фригга уходила, и не станет принимать участия в церемонии, призванной отправить ее туда, куда он не сможет последовать. Если признание своих преступлений что-то и показало ему, так это то, что Вальгалла его не ждет. Когда пройдет ночь, он будет отделен от нее навсегда. Звучат приближающиеся шаги. Локи щурится, пытаясь видеть в темноте, и наконец он разглядывает три тени, идущие в их сторону. Голос Фандрала эхом проходится по садам. — Ты нашла его? — Сюда, — отзывается Сиф. Вскоре факелы освещают лица Трех Воинов. Когда они подходят ближе, она добавляет, — Он не поднимается. — Ну, тогда, — говорит Вольштагг, наклоняясь и цепляясь за подмышку Локи, — Мы его поднимем. Огун повторяет за ним и берет Локи под другую руку, и вместе они ставят его на ноги.

***

Тор ждет их на краю толпы, изучая море лиц, пока не находит те, что искал. Напряжение спадает с его плеч, когда Локи подходит к нему, с обеих сторон поддерживаемый Вольштаггом и Огуном. Взгляды братьев пересекаются, но они ничего друг другу не говорят. Другие могут нуждаться в том, чтобы высказать свою поддержку, но они прекрасно понимают чувства друг друга. Не говоря ни слова, Локи стряхивает ладони своих друзей и подстраивается под шаги брата. Они находят Одина, ждущего их, в полной своей броне, с Гунгниром в руке, глядящего на происходящее на воде. Он не оборачивается, чтобы увидеть сыновей, но он тихо говорит с ними. — Тор, — зовет Один. — Слухи о происхождении Локи начали ползти по миру. Мы должны стоять вместе, и не оставлять возможности для неправильного понимания нашей верности друг другу. — Понял, — отвечает Тор. Он тут же опускает ладонь на плечо своего младшего брата, и одного этого веса достаточно, чтобы вызвать глубокую боль где-то в горле Локи. Он опускает подбородок. Он не заслужил подобного, но все же одарен этим. Их друзья становятся вокруг братьев в знак поддержки, и тень Одина покровительственно укрывает их всех. Зеваки смотрят на них. Некоторые — просто из любопытства. Остальные — с недоверием или откровенной враждебностью. Тор крепче сжимает плечо брата, со стальной решимостью глядя таким людям прямо в глаза, пока те не решают посмотреть куда-нибудь еще. — Позорники, — бормочет Сиф. Когда первая лодка спускается на воду, Локи вдруг осеняет мыслью о том, что его друзья тоже знают о его секрете. Они знают, кто он такой, и что он не отсюда. Что он — не один из них. Что Тор ему не брат, а скорее естественный враг. И несмотря на все это, они все равно пришли, чтобы забрать Локи, буквально протащив его через весь город, чтобы привести на похороны царицы, которую он не имеет права называть матерью. И еще одно оправдание вычеркивается из его списка. Там почти ничего не осталось. Появляется лодка Фригги, и Локи забывает обо всем остальном. На воде не только ладья царицы, но и десяток других. Тревожное число, но их много, много меньше, чем в другом времени. Локи спас множество жизней, предупредив об атаке Малекита, и люди Асгарда понятия не имеют, как те, кто раньше были мертвы, сейчас стоят живыми и невредимыми среди них. Когда первые огненные стрелы пересекают небеса, Локи тихо всхлипывает, потому что знает, что за этим последует. Все вокруг него не роняют не слезинки, но ему плевать. Локи не ас. У него нет железного сердца, которое так у них ценится. Он любил свою мать — все еще любит — и отказывается скрывать доказательство этого внутри себя. Они могут смотреть на его слезы и осуждать, если захотят. Но он просто тот, кто есть, и он устал извиняться за это.

***

— Ты не пойдешь с нами в зал? — спрашивает Тор. — Скоро начнется пир. Локи останавливается у входа в один из дворцовых коридоров и оборачивается, чтобы взглянуть на брата. Тор неспокоен и выглядит так, будто он хочет принимать участие в застолье не больше, чем сам Локи. Почему Асгард нуждается в том, чтобы устраивать пиры после похорон, он никогда не понимал. И хотя Локи понимает, что должен пойти с Тором в главный зал, чтобы поддержать, есть еще кое-что, что ему нужно сделать — и быстро, прежде, чем он успеет отговорить себя от этого. Когда Локи не отвечает, Тор снова говорит: — Брат, я знаю, ты не уверен, стоит ли тебе появляться сейчас, когда твоя тайна раскрыта, но я прошу тебя поверить в свою семью и честь нашего царства. Те же стражники, что видели твое изменение, видели и то, как ты рисковал своей жизнью ради них. Ты был царем этого мира и защитил нас в битве против Йотунхейма, а теперь еще и Свартальфхейма. Я знаю, что ты опасаешься последствий своего откровения, но мне оно кажется чем-то хорошим. Я буду с тобой, как и отец, и наши друзья. Локи пытается улыбнуться, но вместо этого на его лице проявляется грусть. Со дня на день Тор узнает, как Локи хладнокровно убил его. У него кончились оправдания, ему совершенно не за чем укрыться, чтобы успокоить своего брата. Вместо этого, Локи говорит: — Ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? Губы Тора изгибаются в нерешительной улыбке, словно он не уверен, что его брат трезв. — Я думаю, ты способен на честность, когда хочешь этого, да, — говорит он грустно, но будто дразня. Словно обещая — настанут лучшие времена. Но Локи только качает головой, прося брата выслушать его. — Иногда я действую, не думая, потому что не могу сдерживать, что накапливается внутри меня. Иногда я разрываю то, что люблю, на части, просто чтобы никто другой не смог забрать это у меня. Я знаю, что это не оправдание, но я хотел, чтобы ты знал — мне жаль. — Ты снова говоришь о прошлом, — говорит Тор, подходя к нему, — но я давно уже простил тебя. Хватит, Локи. Иди сюда. Они стоят посредине коридора, куда может зайти и увидеть их кто угодно, но Тор все равно ловит брата в сокрушительные объятья. — Я тоже тебя люблю. Давай больше не вспоминать прошлое.

***

Объяснив Тору, что он хочет переодеться, прежде чем осмелиться прийти на пир, Локи уходит в свои покои, чтобы подготовиться к чему-то совершенно иному. Из глубины полок он достает книгу, о которой знают лишь немногие. Он быстро просматривает страницы, напоминая себе заклинание, прежде чем отойти к шкафу с припасами. Проходит немного времени, прежде чем он находит все, что нужно. Окончив приготовления, Локи открывает дорожную сумку и начинает собираться. Он думает, достаточно ли сильно следящее заклинание Одина, чтобы почувствовать, что он делает, и потому старается ни о чем не думать. Один прав — лишать себя жизни было бы слишком жестоко по отношению к Тору, особенно сразу после потери Фригги. Побег из Асгарда немногим лучше, но Локи может лишь надеяться, что так будет милосерднее. Он все равно скоро умрет, и Тору не нужно видеть тело. Его брат сможет найти утешение и силу, чтобы двигаться вперед, как и всегда. И даже несмотря на то, что Локи нужно создать дистанцию между собой и Одином, поклявшимся раскрыть тайну своего младшего сына, он еще не готов умереть. Вместе с небольшой стопкой одежды Локи кладет в сумку несколько личных вещей, с которыми он не способен расстаться. Книга, данная ему матерью, со сказками, что она читала ему, когда тот был еще мальчишкой. Кофейные зерна от брата. Он даже берет с собой книгу из Мидгарда, хотя и не уверен, зачем. Локи останавливается возле стола, замечая золотую копию Иггдрасиля, которую ему подарил отец. Он хотел убрать ее после того, как Фригга принесла ее из его старых покоев, но у Локи вечно не доходили руки. Когда-то эту вещь он ценил едва ли не выше всего остального. Локи поднимает статуэтку, прежде чем успевает отговорить себя от этого, и кладет ее к остальным своим сокровищам в сумку, и та исчезает, попадая в тайник, в котором все еще хранится Ларец. Локи чувствует хватку на своем плече и движется быстрее, падая на колени возле ингредиентов, что он уже приготовил. И хотя раньше он редко прибегал к физической материи в заклинаниях, это — не только непростое, но и еще и рискованное. Ему нужно стабилизировать его. Щепотка соли. Запах горящих трав в воздухе. Капля собственной крови на полу. Прежде, чем он успевает произнести первые три слова заклятья, плечо Локи уже горит огнем. Один грубо тянет его, но Локи успевает закончить свое заклинание как раз вовремя, чтобы воспротивиться. Он сжимает зубы, прилагая усилия, и кладет ладонь на плечо, позволяя себе мгновение, просто чтобы прочувствовать, как сильно Один держится за него. — Прости меня, отец, — шепчет Локи. Крича от боли, он отрывает от себя следящее заклинание Одина. Это настолько же мучительно, как вонзать кинжал ведьмы в свое сердце, и Локи остается бездыханным, в мгновении от того, чтобы потерять сознание. Он знает, что Один почувствует разрыв связи и побежит к нему. У Локи очень мало времени, чтобы действовать, и он заставляет себя подняться на ноги. Затем — он разрывает пространство между мирами и проскальзывает внутрь.

***

Снег Йотунхема тверд под его сапогами. Локи вдыхает и понимает, что не сможет вздохнуть еще какое-то время. Ощущение, будто его с головой окунули в ледяную воду. И хотя он был рожден ледяным великаном, по натуре он оборотень, и его асгардское обличье непригодно для всего этого. Он обнимает себя, оглядывая окрестности. Йотунхейм темнее, чем он помнит, и намного, намного холоднее. Если в царстве вечной зимы может быть и более морозный сезон, то это должен быть он. Зубы Локи начинают стучать. На нем нет даже плаща или перчаток, потому что у него не было времени схватить их, но он изо всех сил пытается сосредоточиться на одной проблеме. Локи ослаб после того, как оторвал от себя заклинание Одина, а потом — перенесся так далеко прежде, чем восстановиться. Он не сможет провернуть такой трюк еще раз, пока не наберется сил, хотя холод очень может прикончить его первым. Мороз пробирается в сам его разум, мешая думать. Конечно, есть очевидный способ исправить это, но он еще не настолько отчаялся. Он видит тени ледяных скал вдалеке, и он бывал в этом мире достаточно раз, чтобы знать, что оказался недалеко от храма, где живет королевская семья. Тем не менее, йотуны зачастую предпочитают оставаться снаружи, в своей родной стихии. Локи даже представить не может, почему. Хотя ему слишком холодно, чтобы двигаться, проходит немного времени, прежде чем его, хвала богам, замечают. Темная одежда посреди бескрайнего белого моря выдает его, и вскоре он слышит рев, перекрывающий завывания ветра. Несмотря на желание быть найденным, жуткий зов двух мелодичных голосов рогов наполняет его неожиданным ужасом. Чудовища идут. Их тяжелая поступь ломает лед под ногами, эхом разнося вокруг устрашающий хруст. Сапоги Локи скользят назад, когда он пытается попятиться, но ему некуда идти. Великаны склоняются над ним, как звери. Оголенные, пугающие. С красными глазами, блестящими в темноте. Локи не имеет ни малейшего понятия, почему он решил, будто это была хорошая идея. Вроде, было что-то о том, что это последнее место, где его искали бы Один с Тором, хотя ему не будет лучше, если его разорвут на части и съедят. Локи поднимает руки в знак капитуляции, но его оголенные пальцы жалко трясутся от холода. — Что это? — спрашивает один из чудовищ. Меньший великан пробивается сквозь остальных, и Локи ширит глаза, узнавая его. — Асгардец, — выплевывает Балистр. И хотя они оба знают, что это неправда, Локи практически уверен, что его незнакомому братцу наплевать. Толпа вновь расходится в стороны, и Локи ощущает нечто сродни облегчению, видя более желанного союзника. Король Хельблинди не самый высокий из присутствующих, но он держится выше остальных. На его ушах и вокруг шеи — золотые узоры, и те, кто стоят близко — склоняют головы в знак подчинения. — Принц Локи, — говорит Хельблинди вместо приветствия. Он удивлен неожиданным появлением своего брата, но его голос не выдает этого. — До нас дошли новости о смерти царицы Асгарда. Я зажег огонь в храме в ее честь. Он оглядывает Локи с ног до головы. — Я отведу тебя туда. Тебе нужно тепло. Локи не отвечает. Теперь он трясется не только от холода, но и от переполняющих его эмоций. Никогда в жизни он не был так потерян. Только сейчас он понимает, что не может почувствовать, как отец держится за него. Он никогда больше не увидит ни Одина, ни Тора. — Локи, — зовет Хельблинди, мягче, чем раньше. Он делает несколько осторожных шагов вперед, словно думая, будто Локи побежит, если он будет двигаться слишком быстро. — Брат мой. Ты все еще в своем асгардском обличье. Ты умрешь здесь, если не пойдешь со мной. Хотя ему трудно говорить, Локи удается спросить: — Куда? — его глаза неуверенно скользят по лицам вокруг, и каждое новое пугает сильнее предыдущего. — В храм, — терпеливо отвечает Хельблинди. — Домой. — Домой? — повторяет Локи, все еще ничего не понимая. Он окружен чудовищами. Сама суть дома не имеет ни малейшего смысла. Только если он сам, конечно, не один из них. Хельблинди подталкивает его вперед, молчаливо отвечая, и Локи слишком растерян от его доброты, чтобы сопротивляться.