Торг

— Все хорошо, — уверяет его Один. — С тобой все хорошо. Ладони Всеотца лежат на руках Локи, поддерживая его и не давая упасть, но сам Локи не чувствует прикосновения старого царя. Лишь боль и страх, все сильнее сталкивающие его в абсолютную панику. Каждый вздох на вкус, как кровь. Ладони и ступни окоченели, и это ощущение медленно поползло по конечностям до самого туловища. Когда оцепенение добирается до черепа, проявляясь черными пятнами в глазах, Локи перестает дышать так быстро. Его мышцы медленно расслабляются, и лицо становится спокойным, умиротворенным. Локи, моргая, поднимает глаза на своего отца, не чувствуя стекающих по лицу слез, и молчаливо просит чего-то. Чего угодно. — Ты молодец, мальчик мой, — говорит Один. Этого достаточно.

***

Храм Йотунхейма именно такой, каким Локи и ожидал его увидеть — темный, неприветливый и невероятно холодный. Все поверхности грубые, слегка рыхлые, чтобы уберечь от скольжения в здании, построенном из древних льдов. След времени видно во всем, даже в темно-синем цвете плотного льда снаружи. Это обособленное, одинокое место не несет в себе даже толики тепла и уюта. Пустынный обломок ветвей Иггдрасиля. В общем, подходящее место для чудовища, ждущего своей смерти. Глаза Локи с трудом привыкают к темноте храма, но ледяные великаны, сопровождающие его, целенаправленно идут сквозь марево. Им практически не нужен свет. За спиной Локи идет Хельблинди, чьи длинные ноги вынуждены совершать неприятно короткие шаги, чтобы продолжать защищать гостя со спины. Впереди шагает Балистр, который вообще не заботится о том, чтобы идти помедленнее. Он бросает взгляды на своего меньшего брата через плечо, даже не пытаясь прятать свое недовольство. Хотя вокруг нет ни единого факела, Локи наконец начинает видеть в темноте. Он вытягивает шею, чтобы получше взглянуть на окружение. Полоток возвышается над головой так сильно, что он не уверен, где тот заканчивается. Это ошеломляющее строение — слишком огромное, чтобы поверить в свое присутствие — и Локи спотыкается, чтобы снова выпрямиться и продолжить смотреть вперед. Вдалеке он видит отблески на стенах и едва ли не стонет, чувствуя надежду на скорое тепло. В свои прошлые визиты в Йотунхейм, он мог согреться с помощью сейдр, но путешествие сквозь ткань миров и отсечение заклинания Одина ослабило его. А зверский холод решил убедиться, что таким он и останется. Локи придется отдохнуть, прежде чем он сможет снова пользоваться магией. Его приводят в комнату, чьи каменные стены испещрены рунами, а по льду идет широкая трещина. Локи больше не обращает внимания на обстановку, потому что видит крохотное пламя, пылающее в чаше в центре комнаты. Он бросается к нему, падая на колени, потому как сесть больше некуда, кроме как на пол. Пальцы дрожат, держась прямо над языками пламени, но тепла едва ли хватает, чтобы согреть остро-ледяной воздух. Хельблинди говорит с теми, кто проводил их в храм, и великаны уходят, оставляя с Локи братьев и стражника, вставшего у дверей. Балистр ходит по периметру комнаты, глядя на Локи, пока Хельблинди подходит к чаше с огнем. На его лице — тревожное спокойствие, словно он еще не совсем решил, как именно относится к гостю. — Брат мой, — говорит Хельблинди. — Тебе нужно сменить обличье. Сейчас у нас холодное время года. Локи трясется от смеха. По правде, он не уверен, слышал ли он что-нибудь более уморительное. — Да, я заметил. — Потерянные руки и ноги стоят твоей гордости? — спрашивает Хельблинди. Локи натянуто улыбается ему. — Возможно. Полагаю, мы скоро выясним. — Видишь, о чем я? — говорит Балистр Хельблинди. — Он все еще отворачивается от своего происхождения. Ему здесь не место. — И как ты предлагаешь отправить его обратно? — спрашивает Хельблинди. — Позови их сторожа, — говорит Балистр. — Пусть Асгард разбирается с этим. — Прошу, не надо, — говорит Локи так, будто сейчас он по-настоящему почувствовал угрозу. — Пока я у огня, я буду в порядке. Спасибо, что привели меня сюда. Скоро я отдохну от своего путешествия и смогу согреть себя сам. Ложь, все это. Он в жизни никогда не чувствовал себя настолько изнеможенным. Он даже не уверен, сможет ли что-нибудь наколдовать, если попытается. Холод выжег само понимание магии из разума, как и усиливающаяся боль в плече. Оно пульсирует, словно он вырвал часть самого себя вместе со следящим заклинанием Одина. — Я в порядке, — повторяет Локи, словно пытаясь убедить себя. Пламя вьется, облизывая кончики его пальцев, но Локи ничего не чувствует. Руки онемели. Балистр широкими шагами подходит к нему и отталкивает руки Локи от огня. — Дурак ты. Пораженный, Локи моргает, глядя на брата, как будто видит его впервые. Он знает о своей незнакомой семье достаточно, чтобы понимать, что Балистр младше него — рожденный где-то через столетие после окончания войны, от другой матери. И все же есть что-то знакомое в надменно опущенных скулах, в том, как он вздергивает подбородок, вставая в позу. Хотя у них разные цвета кожи и глаз, Локи и Балистр очень похожи друг на друга. Локи доводилось общаться только со старшими братьями. Он всегда был тем, кто шел позади, всегда наполнялся завистью и грустью оттого, как буквально невозможно нагнать того, кто старше него. Теперь он сам стоит впереди другого, и вдруг он думает, что, наконец, может понять, хотя бы отчасти, почему Тор вечно так раздражался. Локи бы очень хотелось скинуть своего младшего брата с какой-нибудь высокой колокольни. — Ты не помогаешь, — говорит Хельблинди. — Ты тоже, — огрызается Балистр в ответ. — Он помрет от своего упрямства, а ты все равно тратишь время, потакая ему. Хельблинди поднимает ладони в похожем на пожимание плечами жесте, который Локи несколько раз видел, пока они говорили в Асгарде. — И что ты предлагаешь? — Не потакать ему, — отвечает Балистр. — Очевидно. — Как приятно знать, что вы заботитесь о моем благополучии, — говорит Локи. Усмехаясь, Балистр резко оборачивается к нему лицом. — Если принц Асгарда умрет в нашем царстве, угадай, кого Всеотец в этом обвинит? Мне плевать, если ты упадешь. Только где. — Спокойней, Балистр, — предупреждающе говорят Хельблинди. — Он наш гость, а Асгард — наши союзники. — Ты — позор нашего народа, — выплевывает Балистр Локи. — И вот это все — прекрасный пример, почему. Ты не облачишься в свою собственную шкуру, даже чтобы спасти ее. Позорное высокомерие. Ты недостоин своего происхождения, и я скажу тебе кое-что, асгардец — ты мне не брат. Локи поднимает бровь, ничуть не напуганный его словами. — Заметил все-таки? Наглость замечания была бы более эффектна, если бы у него не дрожали зубы. Балистр рычит от злости и хватает Локи за шею своими ледяными руками. Локи вскрикивает, и его тело сковывает напряжением, продолжая бороться с холодом, но Хельблинди только вздыхает и смотрит, вместо того, чтобы помочь. Хотя Локи сопротивляется стальной хватке великана, он чувствует неожиданно накатившее облегчение, накрывающее его волной. Непрощающий холод отступает, оставляя его трясущимся, но уже приходящим в себя. Он снова чувствует свои пальцы и кончики ушей, и Локи понимает, что прикосновение его брата заставило его сменить свой облик на йотунский. Все прошло на удивление гладко — он все еще ощущает холод, но он приятен. По правде сказать, теперь, когда он ощутил столь благостное облегчение, он может и не смочь обратиться снова в аса, даже если захочет. Теперь братья похожи друг на друга, как две капли воды. Те же красные глаза, те же узоры на коже. Волосы и рост Локи — единственное, что их различает. Всегда лишний, даже среди себе подобных. Он оглядывает окружение, неожиданно завороженный, совершенно растерянный оттого, каким другим мир кажется, если смотреть на него сквозь эти глаза. Из глубины храмовых стен исходит едва заметное голубое свечение, как будто ледник в своем сердце наполнен чем-то глубоко магическим. Даже ледяные руны сияют так, что символы кажутся живыми. Локи рвано выдыхает, про его коже бегут мурашки — и совсем не от холода. Что-то глубоко внутри него отзывается, отвечает этому месту. Ему уже доводилось это ощущать, когда он держал в руках Ларец Древних Зим. Хватка Балистра слабнет на шее брата, и он отталкивает Локи, заставляя его упасть обратно на пол. — Не благодари, — зло усмехается он. Пока Локи поднимается на ноги, держа ладонь на ноющей шее, он смотрит на то, как его младший брат выходит из помещения, кипя от злости и насмехаясь над ним при каждом шаге. — С ним всегда так приятно общаться? — спрашивает Локи. — Я понимаю, что его поведение часто грубое, — говорит Хельблинди. — Ему не хватает терпения и уважения, но со временем он научится. Локи вздрагивает и отходит от огня, вдруг ставшего неприятно жарким. — Это был сарказм. Хельблинди смотрит на него, и он кажется спокойным, но внушительным — словно древняя гора, глядящая на небольшую пыльную бурю. — Я понимаю. Но я предпочитаю говорить прямо. Это заставляет других тревожиться. Те, кто огрызаются в ответ, только показывают свою уязвимость. Я уже перерос это. Неожиданно манипулятивный ответ заставляет Локи удивленно улыбнуться. Может, они все же родственники. Взгляд Локи снова скользит по окружению. Он не может перестать глазеть, особенно на руны, значение которых он едва понимает. Йотунхейм никогда не был интересной для изучения темой, хотя он и знаком с основами их истории, искусства и литературы. Ни одна книга не научила бы его этому чувству. Это место наполнено магией, и Локи ощущает ее в самом воздухе. — На что ты смотришь? — спрашивает Хельблинди. — На лед, — говорит Локи задумчивым, отсутствующим голосом. Такое простое слово, неспособное полностью передать чудесный вид. — Все кажется таким… Другим. Красивым, он хочет сказать — но этого тоже не хватит, чтобы полностью описать храм. — Ты оборотень, перевертыш, — замечает Хельблинди. — Ты, я думаю, не успел увидеть этот мир своими настоящими глазами, когда был младенцем. Здесь — священное место, где мы чтим павших. Мы зажигаем огонь, в напоминание о том, что сам лед под нашими ногами очень хрупок. Царица Асгарда была добра к нам, когда мы были заперты в ваших темницах, несмотря на то, что мы ранили ее во время атаки, и потому мы зажгли огонь в ее честь. Взгляд Локи падает на мерцающее пламя. Память о Фригге заставляет его практически перестать дышать из-за кома в горле. Конечно, она была бы добра к подобным Локи. На самом деле, ему кажется, что она была бы добра к ним, даже если бы они не были связаны с ее приемным сыном. — Она точно была добрее к вам, чем я, — говорит Локи. — Да. Локи чувствует знакомый удар вины в своем одолженном сердце. — Я бы попросил прощения за это, но подозреваю, ты откажешься. — Правильно подозреваешь, — говорит Хельблинди. — За что тебе извиняться? Мы напали на вашу землю, и вы защищали ее. Ты справедливо судил нас и вернул нас домой. Ты — наш союзник. Локи не может посмотреть на брата, потому что знает, что увидит лишь свое отражение. Он, наконец, облачен в свою настоящую кожу, но не может свыкнуться с ней. И хотя Локи пытается напомнить себе, что Хельблинди ничего для него не значит — лишь одно из множеств лиц в калейдоскопе его жизни — что-то ощущается по-другому. Его йотунская кровь тянется к этому человеку. Нуждается в нем. Это связь, которую Локи не сможет объяснить, хотя он и ощущал ее раньше — с Тором, Фриггой, даже Одином. — Я думал, что больше никогда не увижу тебя, — говорит Хельблинди. — Ты оставался в стороне, несмотря на свой статус Асгардского посла, хоть мы и встречались с Принцем Тором несколько раз. — В этом нет ничего личного, не по отношению к тебе. Я просто… — Локи замолкает, пытаясь подобрать слова, лучше всего описывающие его мысли. Он не хочет оскорблять Хельблинди, но в то же время ему нужно, чтобы брат все понял. — Я просто не мог смириться со знанием о своем рождении. Меня растили без него, понимаешь. Когда Локи наконец решается посмотреть брату в глаза, он видит, что Хельблинди не изменился в лице. Он не оскорблен и не разочарован, но и явно не доволен. — Когда ты узнал правду? Когда мы говорили в Асгарде, я посчитал, что ты уже знал об этом. — Не так давно, если смотреть в целом, — отвечает Локи. — Когда два года назад мы ворвались в Йотунхейм, один из ваших воинов схватил меня за руку. Она изменилась. Для Локи прошло больше, чем два года, потому что он пережил это время дважды, и все же он чувствует, будто прошло всего несколько минут. Он никогда не забудет момент, когда осознал правду. Никогда. Он вонзился в его память глубже, чем падение в Пустоту или разрывающие горло крики, что он издавал в руках Таноса. Но теперь, когда Локи поднимает ладонь, он не ощущает себя таким же потерянным. Он прекрасно знает, что он, черт побери, такое, и сквозь йотунские глаза его кожа кажется другой. Узоры на ней мерцают той же магией, что он ощущает вокруг, будто он буквально часть этого места. И вместо ужаса он чувствует только усталое отторжение. Еще не примирился с собой, но все же устал вести войну. Не только его гнев медленно покидает его, но и необходимость в уничтожении самого себя. Сколь сильной была скорбь Локи по Тору, заставившая его проторговаться, столь сильно это решение было связано с попыткой пережить собственное горе, последствия его выборов и разорванного на части самосознания. В глубине души он знает истинную причину, почему он пришел в Йотунхейм. Все, что он символизирует, подпитывает его ненависть к себе, и это последнее оправдание, что у него осталось. Пришло время твердо, внимательно взглянуть в зеркало. — Всеотец никогда не говорил тебе, откуда ты родом, — говорит Хельблинди, словно повторяя себе этот факт в надежде, что в нем появится больше смысла. — Это было бы жестоко. — Оно и было, — говорит Локи. — Но я не думаю, что он этого хотел. Я когда-то считал, что он целенаправленно был жесток со мной, или, может, он хранил меня как оружие, инструмент, которым можно будет воспользоваться позже. Но когда я напрямую столкнулся с ним из-за этого, он сказал мне, что когда он принял меня, как своего сына, он просто не видел меня ничем иным. Я назвал его лжецом тогда, потому что не поверил ему. Или, может, не хотел верить, потому что это лишило бы меня оправданий. Локи поднимает ладонь на свое плечо, все еще ноющее от отсутствия следящего заклинания. Это похоже на скорбь от разорванной связи. Локи кажется, что теперь он верит Одину, хоть он и не скажет этого вслух. Подобные мысли слишком личные. — Это многое объясняет, — говорит Хельблинди. — Тебя воспитывали так, что ты видел себя выше нас. Локи резко смотрит на него, ощущая неожиданную потребность защитить свою семью. Ладно, когда он кричит и злится на них, но все совершенно иначе, когда кто-то другой, не понимающий ситуации, осуждает их. — Нет, мои родители меня так не воспитывали. Слова Одина, срывающиеся прямо с губ Локи. Хвала Норнам, Всеотца здесь нет, чтобы он бахвалился этим. Хельблинди походит ближе, ловя взгляд Локи и кладя руку на его плечо. — Что ты делаешь? — резко спрашивает Локи. Он не двигается, хотя и хочет. Хельблинди сжимает плечо Локи, не в знак привязанности, а больше как врач, осматривающий пациента. — Ты разорвал с чем-то духовную связь. Эта рана никогда не исцелится. Может, это и не физическое ранение, но ты всегда будешь его чувствовать, как и тот, с кем ты его разделил. Кто-то, должно быть, отчаянно хотел связаться с тобой, раз использовал такую древнюю магию. Я полагаю, Всеотец не знает, что ты здесь? Описание заклинание мгновенно отвлекает Локи от разговора. Он называл это следящим заклинанием — как будто Один мог использовать его только, чтобы контролировать его и следить за каждым его шагом — но это было нечто совершенно другое. Один буквально привязал себя к своему сыну, пытаясь остановить его падение, а Локи тут же разорвал эту связь. — Ты ему скажешь? — спрашивает Локи тихо. — Разве я должен? — отвечает Хельблинди. — Всеотец украл моего брата из его настоящей семьи. Я полагаю, я должен ему за то, что он спас твою жизнь, но я не думаю, что эти мысли о великодушии дойдут до того, что я решу снова сдать ему тебя, особенно когда ты этого не хочешь. Тебе нужно убежище и очень долгий отдых, а потом сможешь уйти отсюда, куда захочешь. Если ты уже достаточно согрелся, я отведу тебя в комнату, которая будет принадлежать тебе, пока ты среди нас. — Благодарю тебя, — говорит Локи. — Мне и вправду нужно убежище. Прежде чем они уходят, Хельблинди глядит на руны вокруг них, сияющие и пульсирующие, как живые. Каждый всплеск энергии идеально совпадает с шагами Локи. — Это место отзывается на твое присутствие, — говорит Хельблинди. — Странно. Локи сжимает губы в линию и ничего не отвечает. В его тайнике, Ларец Древних Зим не согласен с Хельблинди. Храм отвечает не на присутствие Локи, а на вечную мощь в его руках, наконец-то вернувшуюся домой.

***

Всю следующую неделю Локи проводит в абсолютном изумлении. Лед и снег, на которые он смотрит глазами йотуна, оказываются невероятными красотами. Тонкие узоры каждой падающей снежинки становятся заметными, и каждый — уникален и достоин часов рассмотрения. Зрение Локи не только заострилось, но теперь еще и лучше фильтрует цвета, так, как взгляд асов никогда бы не смог. Теперь он понимает, что Йотунхейм полнится радугой древней мощи. Рассветы танцуют на льду, напоминая своих собратьев, зажигающих Мидгардские небеса, и с каждым новым днем цвета становятся все ярче. Они танцуют быстрее, когда Локи проходит мимо. Снег, что остается в его волосах, сияет, словно звезды. Кто-то шепчет, будто он благословлен. Другие зовут его проклятым. Но все так или иначе замечают его присутствие. Локи не дает им знания о том, что царство отзывается скорее на Ларец, чем на того, в чьих руках он покоится. Слишком забавно наблюдать за тем, как они строят теории. Йотуны прекрасно знают о предательстве, что Локи совершил, будучи еще ребенком. Более того, они знают, что он повернул Биврёст против них и отнимал жизни, защищая другое царство. Но он также был их королем, знали они об этом или нет, и именно он установил с Йотунхеймом мир, когда весь Асгард жаждал крови. Локи возвел королевскую семью на их законное место и позволил йотунам самим вершить суд над Лафеем. Таким образом, Локи проявил к ним уважение, и продолжает это делать, принимая их обличье, гуляя среди них. И хотя великаны тревожатся, они тоже проявляют к нему уважение. В конце концов, они впечатлены смелостью и наглостью того, что он вообще сюда явился. Во время второй недели в Йотунхейме, Тор приходит в поисках Локи. Он покидает царство, не услышав ничего, кроме лжи. Проходит два дня, прежде чем у Хельблинди наконец получается вытащить Локи из его тайника в своих покоях — с плечом, ноющим от боли, и разумом, разрывающимся от вины. Небольшой поход призван отвлечь его от этих мыслей, и вскоре Локи оказывается на горной тропе, вместе со своими братьями, решившими показать ему лучший вид на царство. Когда Локи глядит на город сверху вниз, он осознает, что архитектурный рисунок в нем очень продуманный. Это осознание зажигает его разум, и он целыми днями думает только об этом. Весьма необходимое отвлечение от страданий. Он поднимается по этой тропе еще много раз, чтобы взглянуть вниз и изучить рисунок, один за другим соединяя кусочки мозаики старых мифов и значений древних символов. Улицы сами по себе складываются в шифр. Божественная геометрия, направленная к звездам. Абсолютно восхитительно. На всей этой красоте виднеется рваный шрам, проходящим там, где ударил Биврёст, и Локи в полном ужасе от того, что он своими руками повредил нечто столь прекрасное. Это все равно, что вгонять кинжал в бесценный артефакт. Он никогда раньше не думал, что йотунов заботит искусство, потому как он видел их лишь расой бездумных, нецивилизованных зверей. Но в каждую деталь их монументов вложено столько внимания, что важно буквально расположение каждого камушка. Даже шпили храма рассказывают историю, в которой есть начало, середина и конец, и она хранится в тенях, движущихся, пересекающих земли царства каждый день. Путь воителя, так называет эту историю один из храмовых священников. Под мрачными взглядами йотунских воинов, с которыми Локи сталкивается, скрывается глубокое почтение к миру, что они зовут домом. Он никогда не встречал воителей, что были бы так же углублены в себя, как и он. До этих пор Локи считал себя единственным. Почему-то, знание того, что он не прав, не расстраивает его. Это облегчение — наконец найти тех, кто понимает тишину его разума, при этом признавая его мощь. На вершине горы находится целый лабиринт пещер — от одного конца до другого тратится целый день пути. Несколько старцев проводит Локи и его братьев сквозь них, и он изучает историю царства с помощью рисунков, выгравированных на стенах, в слоях различных минералов, что загораются в ответ на молчаливую силу, когда Локи (и Ларец) проходит мимо. Все находится там. Тысячелетия памяти и записей, заботливо записанных и спасенных от течения времени. Локи уже знает историю Йотунхейма, но она выглядит совершенно иначе, когда на нее смотрят глаза других людей. Теперь же он может почувствовать их гордость и проникнуться ужасом войны, глядя на гравировки на стенах. Что сражает Локи, так это уважение к природе, проявленное в этих пещерах, даже несмотря на все впечатляющих размеров постройки. Хотя он и любит архитектуру Асгарда, и наверняка предпочтет ее любой другой, ему никогда не нравилось, как асы подчиняют природу своей воле, со всеми своими дамбами и каналами. Йотуны строят, опираясь на природные характеристики своих земель. И эти пещеры, например, образовались во льду сами, прежде чем йотуны стали расширять их. — В ваших асгардских технологиях нет ничего более прекрасного, чем то, что создано изначально, — говорит ему священник. — Красота природы всегда стоит превыше созданной кем-то, и неважно, насколько талантлив ее создатель. Истинный художник понимает, что лучше подчеркнуть то, что уже существует. Почему-то, это заставляет Локи вспомнить о словах Фригги, что она сказала ему, когда они говорили о том, как провалилась попытка Одина сделать из младшего сына свое подобие. Он отгоняет мысль быстрее, чем она успевает осесть в его голове. Плечо болит, когда он вспоминает что-то вроде этого. Ближе к концу путешествия, они проходят мимо историй о войне с Асгардом и, что более интересно, о потерянном сыне Лафея, предателе царства. Описание маленького Локи не самое приятное — визжащий младенец с бледной кожей, словно шрам на темной поверхности стены пещеры. Он — единственное пятно цвета в помещении, и это раздражающе. Неестественно. — Этого мы называем Бич, — услужливо сообщает Балистр невероятно приятным голосом. — Умри, — отвечает Локи ему в тон. Балистр смеется на выдохе. Это самый крупный скачок в развитии своих отношений, что они сделали с тех пор, как Локи прибыл. Хельблинди только вздыхает и идет дальше, оставляя их бесконечно собачиться между собой. На третьей неделе пребывания Локи в Йотунхейме, после повторяющихся просьб сводить его по всем пещерам еще раз, Балистр говорит Локи, что в храме есть библиотека, где он может продолжить свои исследования и оставить его, наконец, в покое. Локи не выходит из библиотеки, даже чтобы поесть или поспать, три дня. Там книги. Великолепные, огромные тома с до глупого толстыми страницами, на которые его маленьких рук не хватает, но ох, им есть, что рассказать. Каждая строка — пронзительная, лаконичная, мощная. Тихие размышления, внушительные поэмы, уморительно саркастичная проза. Локи не может вспомнить, когда в последнее время он был так воодушевлен в погоне за новыми знаниями. Он снова чувствует себя маленьким — словно он на самой заре своей жизни, а не на закате. — Брат мой, — говорит Хельблинди на первый день четвертой недели. — Тебе нужно поспать. Локи поднимает глаза от текста, повествующего о природе магии и об ее влиянии на разум. Он уже не пытается пользоваться библиотечными столами, слишком высокими для него, и потому сидит на полу, скрестив ноги, как плохо воспитанный ребенок. На его голове бардак, одна сторона воротника выбилась и загнулась, живот буквально кричит в отчаянной просьбе поесть, а ему совершенно плевать. — Ты это читал? — спрашивает Локи, восхищенно сияя глазами. Хельблинди смотрит вниз, на книгу, с тем же нечитаемым выражением, что всегда на его лице. — Читал. — Это же просто гениально, — говорит Локи. — Это… Это то, что я пытался облачить в слова годами, но у меня никогда не получалось. Асы не понимают тонкостей сейдр. Они приписывают ему пол и неестественные ожидания. Они заставляют его делать то, что они хотят, и хранят его вне себя, вместо того, чтобы хранить внутри. Кто это написал? Он еще жив? Выражение лица Хельблинди не меняется. В его глазах застыло утомленное благоговение — глаза короля, знающего, что значит править. — Наш отец. И нет. Локи застывает с открытым ртом, и страницы книги сгибаются и почти рвутся в его руках.

***

Разговор продолжается снаружи, потому что Локи резко почувствовал отчаянную необходимость в свежем воздухе. Хельблинди молчаливо смотрит, как его брат меряет шагами внутренний двор. Из всех чудовищ среди историй всех Девяти Миров, Лафея Локи боится больше всего. Даже мысли о собственной чудовищной природе не стоят рядом с ужасом, что он ощущает, думая о своем кровном отце. Лафей — тот, кто не пытался держаться за него, когда Локи отверг его в самом начале. Он — источник всего этого. Локи не хочет думать о Лафее. Не хочет находить в себе нечто, схожее с мертвым королем. Он не хочет мириться с этим или понимать причины того, почему был брошен. Лафей — враг. Единственный, которого Локи может себе позволить никогда не прощать. — Я тебя расстроил, — замечает Хельблинди. Локи смахивает влагу с щек, продолжая ходить из стороны в сторону. — Нет, нет. Я в порядке. Просто пыль в глаза попала. Хельблинди вздыхает. — Пойдем.

***

Последнее пристанище Лафея — урна, покрытая золотыми узорами, в стене храма. Она находится в той самой комнате, в которую Локи привели, когда он только прибыл в Йотунхейм, там где в центре горит огонь. Чаша сейчас холодна, хотя Хельблинди заморачивается, снова зажигая ее, пока Локи справляется с шоком оттого, что он глядит на останки своего отца. Рядом с Лафеем стоит урна Фарбаути — его кровные родители остаются вместе до скончания времен, окруженные рунами, что хранят в себе королевские титулы и молитвы. — Я не уверен, зачем ты привел меня сюда, — говорит Локи. Храмовые руны пульсируют мощью с каждым его словом. Ларец становится нетерпелив. — Я тоже, — отвечает Хельблинди. — Может, еще слишком рано для этого. Посмотрим. Локи продолжает смотреть, чувствуя, будто он глядит на собственную будущую могилу. От этого вида все внутри него начинает дрожать. — Я умру, — выдает он. (завтра) (о боги) (я должен прийти к ней завтра) Хельблинди выпрямляется, и теперь огонь горит в чаше у его ног. — Все, в конце концов, умирают. Мы не боги. — Да, я только что это сказал, — парирует Локи. — Прости, если это шокирует тебя. Проходит несколько мгновений, прежде чем Хельблинди снова начинает говорить. — Ты болен? За тобой кто-то охотится? Локи фыркает, смеясь. Ведьме не нужно охотиться. Он уже попался. — Это сложно объяснить. — Когда я встретил тебя в Асгарде перед моим судом, я заметил, что ты из тех, кто привык выживать, — говорит Хельблинди. — Это изменилось с тех пор? — Нет. Но есть вещи, более важные, чем жить. Локи зажмуривается. Хотя он не позволял себе думать ни о чем этом уже несколько недель, он так сильно скучает по Тору, что едва может дышать. Он скучает по всему Асгарду. Своим родителям. Своим друзьям. Йотунхейм превзошел все его ожидания — это заложено в самом его генетическом коде — но это не дом. Как и Хельблинди ему брат, но не семья. Такой невыразимо глубокой связи между ними еще нет, хотя Локи думает, что она может появиться, если продолжить ее создавать. Настоящая семья — это не просто кровь; это абсолютный отказ отпускать друг друга, отказ сдаваться, обещание, закаленное проходящим временем и проверенное множеством трудностей. Хельблинди мог бы однажды попасть в эту категорию, но они сделали лишь первые шаги на долгом пути. Локи шел по нему с Одином, Фриггой и Тором веками. Локи открывает глаза, глядя на урну Лафея, и четко, ясно думает: Ты мне не отец. Это не злоба, не яд. Лишь осознание правды, что открывает что-то глубоко внутри него. Он отпускает ожидания — чувство обиды и отвержения, вызванное знанием о том, что Лафей бросил его — и в нем пробуждается чувство освобождения оттого, что он выбирает уйти подальше от боли, вместо того, чтобы прятаться за ней. Локи не знает своего кровного отца — где были его мысли или в чем были его намерения, когда он выбрал не чувствовать к своему собственному ребенку ничего, кроме ненависти. Как однажды сказал Один, оправданий нет. Лафей мог винить свое дитя в том, что тот предал его первым, но именно он выбрал ненавидеть и лгать в ответ. В этом нет вины Локи. Он был младенцем. Маленьким, голодным, умирающим, и когда кому-то хватило сострадания поднять его — конечно же, Локи нетерпеливо откликнулся. Лафей — не отец Локи. Его отец — Один. Это простейшая из истин. Что-то, что Один принял давным-давно, и считал, что Локи сделает то же самое. Он понимает только сейчас. Это простой факт. Когда Локи отворачивается от урны Лафея, он чувствует только легкое любопытство. Принц Асгарда воздает почести бывшему Королю Йотунхейма. Ничего более. — Всеотец знает о том, что тебя ждет? — спрашивает Хельблинди. — Дай мне хоть одну причину не говорить ему то, чем ты со мной поделился. — Я оставил их, более или менее, мирно, — говорит Локи. — Мы все помирились. И да, думаю, он знает. Если бы я не ушел, что-то очень плохое могло бы случиться с моим братом, и потому я прошу тебя хранить молчание. — Я ничем не могу тебе помочь? — Нет. Мой брат погибнет, если кто-нибудь попытается. Я все потеряю. — Разговоры помогают тебе. То, что ты выговариваешься о своей ноше. Локи долго выдыхает, и напряжение покидает его мышцы. — Да. Да, ты даже не представляешь. — Ты думал о том, что твоему брату будет все равно, что он умрет, если он сможет защитить тебя? — Думал, — говорит Локи. — Но тогда мы оба погибнем. Я умру в любом случае. Если коротко, мне пиздец. После долгой паузы Хельблинди отвечает: — Я бы спросил, почему ты решил использовать именно это слово, но я, скорее всего, только сильнее запутаюсь. Если бы Балистр оказался в такой ситуации, я был бы очень зол, чувствовал бы себя преданным, если бы он шел навстречу своей смерти за моей спиной. Если ты умрешь вне зависимости от событий, то ты не позволил своему брату попрощаться с тобой. Ты даже мне дал этот шанс. Почему не ему? — Полагаю, мы с тобой никогда и не здоровались, — отвечает Локи, опуская взгляд в землю. — Касательно Тора, все сложно. Он бы отказался отпускать. — И ты думаешь, я нет? Едва заметная улыбка касается губ Локи. — Ты собираешься связаться со Всеотцом и сказать ему, где я, да? — Как только смогу, — улыбается Хельблинди в ответ, что редкость. — Полагаю, мы прощаемся. Есть ли что-то, что ты хотел бы понять, прежде чем уйдешь? Это путешествие, кажется, для тебя очень личное. Локи сглатывает и оборачивается, чтобы взглянуть на своего брата. Ему это нужно — поговорить с кем-то, кто не станет сломя голову осуждать его или паниковать. Хельблинди очень похож на Тора в этом, и Локи жутко необходима эта каменная опора. У него так мало времени, и ему хочется понять еще столько всего, на что он столько времени закрывал глаза. — В тебе столько всего, чего я никогда не думал найти в ледяных великанах, — говорит Локи. — Я ошибался насчет всего. Я всегда думал… В смысле, меня учили, что… Нет, я предполагал, что йотуны — это чудовища. А это значило, что я тоже чудовище. И я все еще не могу с этим смириться. Со мной что-то не так, брат. Мне все равно, если остальным будет больно. Я ощущаю вину, но только по отношению к маленькой группе людей. И когда я злюсь… Хельблинди впитывает информацию, никак на нее не реагируя. — Йотунов часто зовут холодной расой, потому что мы образуем связь всего с несколькими людьми, обычно семьей. Это очень крепкая связь, и если ее предать, то восстановить будет очень сложно. И независимо от того, знаешь ты об этом или нет, я чувствую, что у тебя образовалась эта связь с асами, что были твоей семьей. Я видел, как ты смотрел на них. То, как ты защищал Всеотца и его царицу во время нашей атаки на ваше царство, говорит само за себя. Я образовал эту связь с тобой, когда ты был еще совсем мал, хотя ты был слишком юн, чтобы помнить об этом. Локи вспоминает, как его сердце тянуло, когда он смотрел на Хельблинди в асгардских темницах. — Может, не так уж и юн. — Йотуны создают свои личные связи и верят, что другие будут защищать их собственные. Если есть изгои, не имеющие семьи, то другая семья принимает их к себе. Это необходимо для нашего выживания, и те, кто остаются без родных, часто сходят с ума от одиночества или просто погибают. Из того, что я видел, асы сильно отличаются в том плане, что они больше смотрят на всех, чем на кого-то одного. Это не худший способ существования — просто отличающийся от нашего. Мне пришлось изучать его, когда я стал королем, и мне это далось нелегко. Не то, чтобы я хотел навредить или бросить тех, кого не люблю. Я просто знаю, что кто-то заботится о них куда больше, чем я, и меня это не заботит. Взамен, я могу любить своих близких сильнее. Тем не менее, это изменилось с тех пор, как я стал королем. Я должен выбирать между своей семьей и своим царством, и для настоящего правителя есть только один выбор. Мы с тобой однажды это уже обсуждали. — Что происходит, если йотунскую связь разорвать или предать? — спрашивает Локи. Ответная улыбка Хельблинди становится натянутой. — Не советуется разрывать связь доверия с йотуном. Локи вздыхает и пинает землю. — Можешь повторить. Хельблинди склоняет голову на плечо. — Ты не услышал в первый раз? Оу. Это одно из ваших выражений. Почему ты никогда просто не говоришь, что думаешь? — Половина веселья в том, чтобы угадать, — говорит Локи с легким налетом своего старого доброго озорства. — Если ты так считаешь, то ты точно сын своего отца. Улыбка Локи становится более искренней, несмотря на глубокую, ноющую боль в плече. Он думает о том, как загадочно Один любит выражаться — каждое его слово призвано смутить слушателя, затянуть его в омут бесконечных петель. — И вправду. Благодарю, что предоставил мне убежище, брат. Прежде, чем я уйду, позволь мне вручить тебе кое-что взамен. Он призывает Ларец в свои ладони, протягивает брату, и нетерпеливо ждет реакции. Сами стены храма, кажется, облегченно вздыхают. Дрожь древней мощи проходит по ним, сбивая огонь и приглушая сияние в стенах, прежде чем они снова загораются ярче, чем прежде. Весь мир оживает. Выражение лица Хельблинди вообще не изменяется. — Я все думал, когда ты его отдашь. Локи расстраивается, и его плечи разочарованно опускаются. — Ты знал, что он у меня? — Подозревал, — взгляд Хельблинди опускается на то, что Локи держит в руках, и выражение его лица кажется теплее, согретое гордостью. — Ты забыл, что я знал, каким было царство, прежде чем Ларец Древних Зим покинул его. Он принес жизнь в это место. Ты чувствуешь, брат? Понимаешь? — Не совсем, — признает Локи, глядя на Ларец. — Я чувствую это, да. Я восхищаюсь и уважаю его силу. Я часть его, и он — часть меня. Но я не понимаю его, как не до конца понимаю все это царство. Для этого потребовалась бы целая жизнь, проведенная здесь. Тихий смех Хельблинди гремит где-то глубоко в его груди. — И это, брат мой, безнадежно делает тебя асгардцем. Думаю, пора тебе смириться с этим.

***

Король Йотунхейма и его предшественник обмениваются прощаниями. Но прежде, чем Локи уходит, Хельблинди говорит ему: — У тебя три брата. Не забывай об этом.

***

Локи находит Балистра в библиотеке, с почтением расставляющего книги, которые Локи бросил на огромных столах и полу. — Наконец отдал Ларец, да? — говорит Балистр, не утруждаясь оборачиваться к брату. — Пора бы уже. Локи фыркает, вздыхая. Он ненавидит, когда финал так тщательно спланированной шутки портится. — Я ухожу, — говорит он, быстро переходя к делу. Нет нужны делать вид, будто между ними что-то есть, если этого просто нет. Балистр смотрит на него, приподнимая бровь. — Хорошо. Ты думал, что мне будет не все равно? Прошу, скажи, что ты думал, что мне будет не все равно. Локи опирается на стол, частично забавляясь, частично желая взять в руки что-нибудь большое и тупое, чем можно было бы доставить другому человеку боль и страдания. Он думает, что наверное именно так Тор себя чувствовал каждый день с тех пор, как его принесли домой. — Не совсем. Но я думал, тебе все равно надо было знать. — Полагаю, ты все же не тот великий предатель, которым меня учили тебя считать, — говорит Балистр, пролистывая книгу своего отца. — Ты оправдал ожидания, правда, лишь слегка. Счастливого пути, асгардец. Локи улыбается, наслаждаясь странным ощущением того, что он, в кои-то веки, старше. — До свидания, брат.

***

Но есть еще один брат, с которым нужно попрощаться. Этой ночью — самой последней, всего за несколько часов до того, как он должен прийти к ней — Локи выскальзывает из мира, в котором родился, и оказывается в менее знакомом. Он мысленно протягивает нить, ища связи с Тором. Это, конечно, не личное прощание, но Хельблинди прав. Локи должен Тору что-то. Он уже прощался с Одином, даже если слова звучали в другом времени. Крепкая ментальная связь, протянутая сквозь миры, требует двух магов, а Тор никогда не был в этом хорош. Ему недостает терпения и легкости рук, но магия струится в его крови, потому как оба его родителя весьма одарены в этом искусстве. И потому Локи пользуется шансом и цепляется за разум Тора, желая, чтобы он ответил и укрепил связь. Выдох спустя Локи шокирован тем, как Тор отвечает, цепляясь за него стальной хваткой. Локи смеется вслух от неожиданности, когда понимает, насколько крепка связь. Он практически чувствует пальцы брата, впивающиеся ему в руки. Может, Один научил Тора паре трюков, а может это все лишь инстинкт, пробудившийся, когда он ощутил своего младшего братца. Локи ощущает тревогу Тора, так же как и его сбивающее с ног облегчение оттого, кто установил связь. — Я в порядке, брат, — говорит Локи. — Со мной все хорошо. Тор недостаточно одарен, чтобы отвечать словами, но Локи чувствует вопрос: Где? — В безопасности, — говорит Локи. — Мне нужно было время, чтобы кое в чем разобраться. Домой, требует Тор. Локи улыбается. Нет в его разуме слов, более связанных, чем эти — Тор и дом. — Я дома. Ты здесь, и потому я дома. Сейчас же, говорит Тор. Локи кажется, что он слышит сквозь связь, как брат ругается, и его губы расплываются в ухмылке. — Заносчивый ты дурень. Со мной все хорошо. Все прекрасно, на самом деле. Лучше, чем за многие годы. Кажется, будто прошла целая жизнь с тех пор, как я мог дышать — как будто я упал в пустыню и все равно умудрился утонуть — и все же кажется, будто еще вчера мы были мальчишками, следующими за отцом по пятам. Тор понятия не имеет, о чем Локи говорит. Пожалуйста, просит он. Улыбка Локи слегка тускнеет. — Я хочу, чтобы ты понял, что я не виню тебя за все твои попытки забыть, что мы были братьями. Я знаю, что ты не помнишь этого, но скоро вспомнишь. Я понимаю, и ты был прав. Я глупец, и я сам себя таким сделал. Просто знай, что твой брат все еще был внутри меня, и что он был в ужасе от того, что увидел, когда пробудился. Для меня так ценно, Тор, знать, что ты будешь цел и невредим, когда меня не станет. Я сделал это все лишь для тебя, но в конце концов оказалось, что и для себя тоже. Я смирился с этим, брат. Клянусь. Прощай. Локи позволяет связи чуть соскользнуть, просто чтобы Тор знал, что он серьезен. Тор пытается держаться крепче, но ему недостает сил. Пожалуйста, говорит он. — Просто скажи это, брат, — уговаривает его Локи. — Скажи «прощай». Поверь мне хотя бы сейчас. Ты будешь жалеть, если не скажешь этого сейчас. Никогда, говорит Тор вместо этого. Никогда. Что, конечно, абсолютно лучшее, что его брат мог сказать. По правде, нет ничего лучше, чтобы напомнить Локи, зачем он начал свое путешествие в первую очередь.