Торг

— Я впечатлен, Джейн Фостер, — говорит Локи, медленно оборачиваясь и изучая окружающие их пустынные просторы. — Не так уж просто связаться со мной, если я не хочу быть найденным. Час до боли поздний, о чем свидетельствуют темные круги под глазами Джейн. Несмотря на полное истощение и непрощающий ночной холод, она выглядит намного более собранной, чем то ошеломленное, скорбящее существо, с которым он столкнулся в другом временном потоке. Джип стоит позади нее, едва прорезая темноту светом фар, и она устанавливает знакомое научное оборудование на капот машины. Ее волосы кажутся бледными в лунном свете, а еще она забыла надеть плащ. — Тор искал тебя, — говорит она. Дежавю бьет Локи по его и без того хрупкому чувству собственного благополучия. Было рискованно сюда приходить, но ему это показалось правильным — стоять здесь, с ней, там, где и началось его путешествие. Но он пришел не поэтому. Локи осторожен, и не выдает ни толики реакции, хотя ее слова заставляют одолженное сердце заныть. — Знаю. Я говорил с ним. Джейн позволяет себе слегка улыбнуться. Возможно, она думает, что Локи и Тор все же сошлись, хоть нет ничего более далекого от правды. — Он сказал, что ты сбежал из дома. Он ведь не только здесь тебя искал. Локи старается подавить желание похвастаться своим мастерски провернутым побегом, и вина оттого, что он оставил брата, быстро заталкивает гордость на место. — Ты говоришь так, будто я буйное дитя. Она пожимает плечами. — Как я говорила, твой брат описывает тебя, как подростка. Он так тревожился, Локи. Был очень напуган, словно думал, что больше никогда тебя не увидит. Где ты был? — На своей родине, — Локи опускает взгляд и начинает ходить из стороны в сторону. — У меня были причины отозваться. Мне нужна твоя помощь. Джейн поднимает бровь. — Хорошо. Но что я могу сделать? — Я хочу, чтобы ты пересмотрела свое решение не отправляться с Тором в Асгард, — отвечает Локи. Джейн путается только сильнее. Она оглядывает блеклый пейзаж вокруг, словно пытается вспомнить, зачем она пришла сюда в такой смехотворно поздний час. — Это не слишком простой выбор. — Ты его любишь? — Я… — Джейн моргает несколько раз, прежде чем закончить мысль. — Я не позволяю себе думать об этом. Он не из тех, кого можно назвать доступным. Женщины — загадочные создания. — Позволь мне помочь пролить свет на твои чувства к моему брату, — говорит Локи. Его голос мягок, но так сложно заметить, когда он соскочит в насмешку. — Ты любишь его. Все любят. Его невозможно не любить. Джейн слегка опускает голову, не возражая. — Много месяцев назад, — продолжает Локи, — я попросил Тора поговорить с тобой о том, каково жить в Асгарде, когда ты отличаешься от асов. Я боюсь, что отпугнул тебя. Асы, конечно, грубы и тупоголовы, но под всей своей бравадой они скрывают благие намерения. Все сводится к тому, заботит ли тебя чужое мнение. И как только ты перестаешь искать их признание, оно само тебя находит. — Ну, это и я тебе могу сказать, — говорит Джейн. — Я не поэтому отказала Тору. Настала очередь Локи удивляться. — Оу? — Может, это глупо, — признает Джейн. Локи натягивает улыбку в ответ. Он даже надеется, что глупо. Ему нужно хорошенько посмеяться. — Мне все равно, если мне будет больно, — говорит Джейн. — Я сильная, справлюсь. Но мне жить меньше века, а для него может пройти целая тысяча лет, прежде чем появится хоть один седой волос. Разве честно просить его привязываться ко мне, когда все, что у нас есть, для него так скоротечно? Это неправильно. Локи очень хочет посмотреть на Джейн Фостер сверху вниз, как на кого-то, кто совершенно точно хуже него, но он не может не отозваться на ее тихую смелость. Она, скорее всего, не совсем это понимает, но совершенно точно любит Тора. И она, кто так сильно желает защитить сердце его брата, — именно та, кого Локи хотел бы видеть рядом с Тором, когда его младшего брата не станет. — У нас есть выражение, — продолжает Джейн. — Лучше полюбить и потерять, чем не любить никогда. Раз уж мы говорим о том, кто переживет меня на тысячелетия, как думаешь, это правда? Для него, я имею в виду. Я уже знаю, что это правда для меня. Локи улыбается над иронией того, что она задает этот вопрос ему, потому как из них всех — в его руках времени меньше всего. Осталась всего минута или вроде того, прежде чем правда вскроется. — Раньше я ответил бы, что нет — боль того не стоит, хотя, может, и по более эгоистичным причинам, чем твои. Тогда, если бы у меня все получилось, я бы не любил никого в Девяти Мирах. Я сделал все что мог, чтобы оттолкнуть от себя тех, о ком я заботился, на самом-то деле — и иногда даже прибегал к насилию. Так много безопаснее. Меньше шансов, что станет больно. Но жизнь не безопасна, и боль всего лишь напоминает нам, как было хорошо и спокойно, когда у нас все еще было. Когда ты понимаешь все стороны скорби о потерянном, намного проще понять, что оно того стоило. Даже когда кажется, что в этом нет никакого смысла, ты можешь сделать выбор и держаться — и тогда смысл появляется. Джейн смотрит на него так, будто она поняла, что они больше говорят не о ее отношениях с Тором. — Локи, ты в порядке? Ты выглядишь — не знаю — смирившимся, или вроде того. Что происходит? Локи улыбается и скрещивает руки на груди. Ему до безумия забавно, что ей ни капельки не страшно — стоять тут, посреди пустыря, и говорить с убийцей. — О, подожди еще секунд тридцать. Ты сообразишь. Время вышло. Он должен идти к ведьме сейчас. Он чувствует, как она тянет его одолженное сердце, напоминая, и чем дольше он тут прозябает, тем хуже будет. Но он не шевелится и ждет, когда Джейн ответит ему. Это важно. Джейн открывает рот. Она выглядит даже более встревоженной, чем до его последней сбивающей с толку фразы. — Мое предложение еще в силе, знаешь. Я здесь, если тебе нужно с кем-то поговорить. Я ничего не скажу Тору, если хочешь. Локи наклоняет голову. — Благодарю тебя, но должен сказать, Тору это может понадобиться намного больше, чем мне. Ты пойдешь к нему? Джейн медленно вдыхает несколько раз, обдумывая вопрос. Она решительно сжимает челюсти, прежде чем кивнуть. — Ты пойдешь со мной? Он смеется и пинает сапогом пыльную землю. Какой смысл отвечать на вопрос, когда реальность вот-вот пойдет прахом для каждого, к чьей жизни Локи прикоснулся за последние два года. Джейн — умная девушка; она разберется. Он нервничает, когда приходит это мгновение, и в то же время — он боится. Часы тикают в его груди, все ближе подводя к своей смерти. Джейн перестает дышать. Она моргает, глядя на него, шатаясь на месте, и какое-то время не может говорить, и Локи понимает, что мгновение прошло. Он поднимает брови и склоняет голову набок, изучая ее реакцию. — Джейн? — в конце концов, зовет он, когда девушка забывает дышать. Она захлебывается воздухом, и ее взгляд упирается в никуда. — Как? — спрашивает она на вдохе. — Как? И это конечно, первый вопрос, что задал бы ученый. Джейн поднимает ладонь и кладет ее на боковую сторону головы, будто она кружится, а затем ее лицо пересекает страхом. — О, Господи. Тор мертв? Локи качает головой. — Я же сказал, что все исправлю, разве нет? Слезы наворачиваются ей на глаза, но она слишком ошеломлена, чтобы позволить им пролиться.  — Что? О, Господи. Локи, что ты сделал? Как? — Ты отправишься к моему брату, Джейн Фостер, — говорит Локи. — Сегодня же. Я не уйду, пока ты не согласишься. Можешь позвать Хеймдалля, когда я покину тебя. Джейн все еще в шоке, но ей хватает сил взглянуть на Локи и кивнуть. Теперь она понимает. Жизнь Тора так же коротка, как и ее. Они оба могут погибнуть завтра, вне зависимости от того, сколько времени им отпущено природой. Каждая секунда порознь тратится зря. Локи расслабляется, видя, как осознание проявляется на ее лице. Теперь с ними все будет хорошо, и потому он оборачивается, чтобы уйти. — Локи, — кричит Джейн ему вслед. Он замирает и ждет, и маленькое облачко пыли клубится у его ног. — Когда ты пришел ко мне — тогда, — Джейн произносит это слово, не зная, как иначе описать другой временной поток. — Ты сказал, что все возможно за свою цену. Какой была цена? Локи смеется и смотрит на нее через плечо, по-мальчишески ухмыляясь. — Стоящей того.

***

На самой окраине Лондона, загнанный в ловушку тихих улочек, полных товарных складов, тщательно подстриженных живых изгородей, стоит крохотный магазинчик Диковинок. Он был там дольше, чем кто-либо может вспомнить, продавая лечебные травы, камни для сосредоточения энергии, и редкие талисманы, призванные склонить судьбы в более благоприятном направлении. Хотят слухи и о более дорогих товарах, хотя мало кто желает говорить об этом. Или, может, просто слишком мало тех, кто может говорить после того, как уплатил цену. Часто проходят недели, и никто не подходит к двери, но магазинчик продолжает работать. Каждое утро, в ровно в половину одиннадцатого, маленький знак на окне переворачивается на «Открыто». Хотя у Джейн, в американской пустыне, глубокая ночь, Лондон только просыпается. Утреннее солнце согревает Локи спину. Ровно до тех пор, пока он не делает шаг на территорию магазина. Тень Локи немедленно исчезает, и он не хочет даже думать, почему. Гравий приятно шуршит под его сапогами, пока он идет ко входу в магазинчик. Жизнерадостные маргаритки растут по краю тропинки, удивительно желтые и искрящиеся жизнью, несмотря на зимнюю стужу. Их здоровый вид более, чем напрягает, учитывая, что вся остальная растительность мертва. Только чувствительный практик или медиум смог бы понять, насколько ужасающе неправильна энергия этого места. И не просто почувствовать небольшой дискомфорт — а с гулко бьющимся сердцем осознать, что зло и вправду существует. Линии дома кажутся смазанными, на них тяжело сфокусироваться, потому как он существует одновременно в физическом и духовном мирах. Место, кажется, ловит каждого, кто проходит мимо, вытягивая его энергию, чтобы насытиться, но его аппетит неутолим. Глиняные гномы окружают деревянные ступеньки, и Локи внимательно следит за тем, чтобы все время держать их в поле зрения, будто иначе они могут обмануть его, как только он отвернется. Магазинчик еще закрыт, но Локи сомневается, что ей есть дело. Он видит свет, бьющий сквозь закрытые шторки. Когда Локи протягивает пальцы к дверной ручке, дверь сама щелкает и открывается. Он вздыхает и трясет головой. Она ждет его, точно. Внутри — к магазинчику не придраться. Сияющие деревянные полы, витрины, полные безделушек, огонь, горящий в камине. На стенах — часы на продажу, и все они бьют с разными интервалами. Лишь едва заметный запах разложения разрушает идиллию. Ведьма стоит к нему спиной, ее руки опущены, а сама она глядит на стену. Он не может представить ничего, что она могла бы делать в такой позе, и потому решает не думать об этом вовсе. Один предупреждал его, что если слишком долго на нее смотреть, то разум может повредиться, и теперь Локи ему верит. Несмотря на ее небольшой рост, тень ведьмы заполняет всю комнату. У нее седые волосы, но здоровые, наполненные блеском молодости. Они ниспадают ей на спину до самой талии, едва закручиваясь у самых концов. И хотя она, скорее всего, старше чем все человечество, кажется она простой женщиной средних лет. Моложе, чем должна быть, и все равно вне времени. На ней простое белое платье, слегка потертое и перевязанное ремнем на талии. Когда она оборачивается, чтобы поприветствовать гостя, одолженное сердце Локи пускается вскачь, когда он видит неожиданную черноту ее глаз. Немигающие — до невозможно внимательные — и зрачок занимает весь глаз, будто она смотрит в полную темноту. Она не выглядит точно так же, как раньше, возможно, более не заботясь о том, чтобы защищать его разум от полного знания, кто она такая. — О, здравствуй, юный принц, — говорит она, улыбаясь своими тонкими, бескровными губами, и делая шаг от стены, чтобы приблизиться к нему. — Ты как раз вовремя. Проходи. Ты застал меня за уборкой. За ее плечом видно другую комнату, и Локи видит стол, за которым он изначально торговался с ней. Локи вздрагивает и делает шаг назад — потому что там, на столе, прижавшись щеками к кружевной скатерти, лежит его старое тело. Мертвое. С открытыми стеклянными глазами. Ведьма хихикает, демонстрируя свои желтые зубы, наблюдая за его реакцией. — Не хочешь чаю, прежде, чем мы начнем? Он горячит кровь. Как бы жутко ни было смотреть на мертвого себя, Локи не может не чувствовать, как сильны стали различия. Тело — тонкое, с почти звериной загнанностью во взгляде даже после смерти. За последние два года Локи привык к своему новому телу, более здоровому, никогда не повергавшемуся пыткам другого временного потока, таких как Пустота, Танос, война и заточение. Жестокость состарила того Локи, заточила каждую линию. Это тело безумца. Сироты без дома, без личности. Изгоя. Самолепного чудовища. И после этого осознания Локи больше не чувствует связи со своим старым телом. Оно абсолютно чужое ему, потому что он больше не является ничем из перечисленного. Он распрямляет спину, возвращая свое внимание к ведьме. — Нет, благодарю, — вежливо говорит он. — Я просто подожду здесь, пока ты не закончишь. Ведьму, кажется, радует его спокойствие. — О, ты у нас сильный, да? Я чую в тебе страх, и все же ты не бежишь. Трусость портит жертву. Ты достаточно умен, чтобы бояться меня, но ты не трус. — Нет, не трус. И словно, чтобы опровергнуть его слова, свет в магазине меняется, тени становятся до невозможного глубже. Локи оборачивается к окну и видит, как крохотные капли дождя и снега бьют по стеклу. Всего несколько мгновений назад светило солнце. Сдержанность Локи мгновенно превращается в ужас. Он отодвигает занавеску на окне, и видит черное облако прямо над своей головой, закручивающееся в предчувствии бури. И это последнее, что он может разобрать, прежде чем волна ледяного дождя размывает вид. — Боги, — говорит ведьма, когда капли начинают барабанить по крыше. — Твой братец, смотри-ка, разошелся. Какая прелесть. О, нет. Локи всегда боялся, что это произойдет. Воспоминания вернулись к его семье, и вместе с ними — полное понимание Одином торга, что провел Локи. Но если Всеотец хоть как-то помешает, то жизнь Тора и нынешнее будущее рассыплется в прах, если ведьма решит, что он не выполнил уговор. Локи отпускает занавеску и оборачивается к ней лицом. — Я ничего ему не сказал. Я выполнил свою часть сделки и не прошу ничего более. — А ты ничего и не получишь, — отвечает ведьма. — Но давай не будем грубы с нашими гостями. Дверь открывается с приветливым звоном колокольчиков, но тут же бьется о стену так, что с нее сыплется краска. Один врывается в магазин с Гунгниром в руках, привнося в комнату потерянный свет вместе с порывом ветра с улицы. Он похож на огромную гору, состоящую из одной лишь ярости, когда их с Локи взгляды пересекаются. Позади него стоит Тор, не заходящий внутрь. — Наружу, — командует Один Локи. — Живо. — Всеотец, — мурлычет ведьма, ползком движущаяся по краю комнаты, — твое присутствие ничего не меняет. Все кончится, как и должно. Торг окончен. Взгляд Одина переходит на нее. — Я понимаю это. Я был здесь, когда вы его окончили. И ты позволишь мне говорить с сыном наедине. Ведьма смеется. — Все, что ты сейчас скажешь, лишь углубит жертвенную рану. Ради богов, делай что хочешь, ухудши ситуацию. У тебя есть пять минут, пока я не заберу сердце в его груди себе.

***

Один вытаскивает Локи наружу за локоть. Крыша магазина прикрывает их головы, но это не мешает смеси из ледяного дождя и снега наброситься на них. Ветер задувает ее повсюду. Ледяная вода бьет Локи по лицу и шее, и он смотрит на Тора, так тщетно пытаясь найти хоть какую-то связь, хоть какое-то признание, что одолженное сердце начинает болеть. Но Тор отказывается смотреть Локи в глаза. Теперь он знает, что его младший брат — убийца. Хуже. Локи — его убийца. О, это больно. Тор потерян для него, и Локи знает, что он вообще не заслуживает ничего лучшего. Взглядом полным печали Локи снова смотрит на Одина и вскоре выражение его лица сменяется ужасом. Он видел отца в ярости и прежде, но никогда — таким. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем старый царь вообще становится способен говорить словами. Локи сглатывает и говорит: — Отец… — Стой, — рычит Один. — Ты не можешь сказать ничего, что бы не разозлило меня еще больше. Жестокий, эгоистичный мальчишка! Локи вздрагивает, сияя слезами в глазах, и просто стоит и принимает все, что слышит. — Не беги туда, где я не могу тебя найти, — кричит на него Один. — Не отпускай, не падай туда, куда я не могу последовать. Не отвергай мою защиту, словно это твой выбор, а не мой. Я твой отец! Ты хоть представляешь, каково это было, потерять тебя, зная, что ты был в опасности и думал, что я не люблю тебя достаточно, чтобы мне было не плевать? Представляешь? Локи хорошо знаком с искусством выслушивания криков Всеотца. Он узнает риторический вопрос, когда слышит его, и потому держит рот на замке. Громовой раскат раздается в воздухе, и машины кричат сигнализацией вдалеке. Тор опирается на кулаки, прижатые к деревянным перилам, и глядит на пустую улицу, делая вдох за вдохом, словно пытаясь не закричать или заплакать. — Не знаешь, не так ли? — говорит Один. — Что ж, позволь мне проиллюстрировать. У меня было яркое, хитрое дитя, которого я любил, как своего собственного — и не смей сомневаться в этой любви снова, мальчишка. Я привил этому ребенку свои ценности, и верил, что однажды он поможет править моим царством, когда меня не станет. И вот мы здесь. Снова и снова, ты отверг все, что я тебе дал, и бросил мне в лицо. Ты отказался принять мою любовь, и чтобы прокормить свою ярость и желание уничтожить себя, ты предал каждого члена своей семьи самым жестоким образом. Я признаю, мне далеко до звания идеального отца. Я подвел тебя много раз, но твои действия непростительны, Локи. Один смолкает. Он ждет подтверждения, и Локи размыкает губы и отвечает: — Я знаю. Но вместо того, чтобы удовлетвориться этим ответом, Один только сильнее распаляется. — Ты ничего не знаешь. Ты всегда только предполагаешь и держишься за свои надумки, как за факты. Ты винишь меня за большую часть своего гнева, но вот что я тебе скажу — я не давал тебе упасть в ту бездну, Локи. Я застыл. Представь, если сможешь, момент слабости, осознания того, что ты подвел своего ребенка. Я заснул Сном Одина именно в тот момент, когда ты нуждался в поддержке больше всего. И когда я проснулся, Бивёрст был уничтожен, моя царица — в ужасе, а мои сыновья вцепились друг другу в глотки. И пока я пытался понять, что, во имя Девяти Миров, происходит, мой яркий, прекрасный младший сын говорит мне, что он устроил весь этот хаос лишь, чтобы я им гордился. Прошу, останови меня, если ты помнишь это иначе. Локи закрывает глаза, и слезы стекают по его щекам. Как было с мертвым телом внутри, он знает, что ему нужно взглянуть на все это еще раз и все осознать. — Что ты думаешь, я должен был сказать, Локи? — спрашивает Один. — Ты можешь ожидать, что я идеален, но во мне те же недостатки, что и у тебя. Единственное слово, что пришло мне на ум в то самое запутанное мгновение моей жизни было «Нет». И я жалею об этом. Хотел бы я лучше понять тогда, как далеко ты зашел. Горе сводило тебя с ума, а я не знал об этом. Если бы не отпустил, я бы затянул тебя обратно на мост, и после того, как я бы накричал на тебя до того, что твои перепонки бы лопнули, знаешь, что я бы сделал? Помог тебе. От последних слов Локи вздрагивает. Больше нет оправданий. Некуда идти, кроме как принять правду с гордо поднятой головой. В конце концов, что Один пытался сделать, кроме как помочь ему, с тех пор, как Локи обвинил своего отца в том, что он дал ему упасть? — Ты воцарился законно в том времени, и потому ты не совершал преступление против Асгарда — говорит Один. — Хоть и совершил против своей семьи. Но то, что ты устроил в Мидгарде, от имени Асгарда, я должен заметить — вот это был преступлением. И вместо того, чтобы позволить своей семье помочь тебе, ты решил отпустить еще раз и увязнуть в своем гневе еще сильней. И без капли раскаяния, даже когда твой брат буквально притащил тебя ко мне на суд. О, ты так самодоволен, даже будучи закованным в цепи. Оправдание за оправданием. Ты и вправду винишь меня за то, что я сослал тебя в темницы, пока я пытался разобраться, что с тобой случилось? А затем — снова предательства. Ты позволил нам считать, что погиб в Свартальфхейме. И атаковал своего брата в Мидгарде. Локи открывает глаза и глядит на спину Тора, выглядящую так неправильно, но брат все еще не смотрит на него. — Я не хотел ему навредить. — Но ты навредил, Локи! — кричит Один. — Навредил так сильно, что это убило его. Губы Локи дрожат, и он сжимает их. Один прав, и Локи не может сказать совершенно ничего, чтобы оправдаться. — Ты заслуживаешь изгнания, — говорит Один. — Отречения. Казни. Пора бы тебе уже вырасти и научиться принимать последствия своих поступков. Все это на твоих плечах. — Я знаю, — голос Локи звучит тише, словно он оказался где-то совсем один. Один глядит на него, все еще тяжело дыша от злости, но его голос звучит мягче, когда он снова говорит. — Ты, правда, принимаешь все это? Не просто соглашаешься, чтобы заткнуть меня? Локи устало пожимает плечами, смахивая слезы и капли дождя со своего лица. — Я здесь, разве нет? Не бойся, Всеотец. Справедливость восторжествует. Дыхание Одина слегка замедляется. — Ох, мальчик мой, — говорит он, и его голос дрожит от эмоций. — Когда-то я боялся, что кто-то выпотрошил твою душу, когда ты упал из Асгарда. Свет покинул твои глаза, когда я снова увидел тебя, и я думал, что, возможно, ты был лишь оболочкой прошлого себя, пришедшей, чтобы пытать меня, пока я скорбел по сыну. Но теперь я вижу его иначе, и ты даже не можешь вообразить, какое же это облегчение. Локи, ты хоть понимаешь, как сильно ты вырос? Не думаю, что ты по-настоящему осознаешь это, и почему-то это заставляет меня гордиться тобой еще больше, хоть я и сомневаюсь, что ты сделал это для меня. Ты молодец, мой мальчик. Лицо Локи уже давно перекосило эмоциями. Он знает, в чем ошибся, и знает, что Один все равно любит его. От этого хуже и лучше одновременно. — Мне жаль, отец, — говорит Локи, начиная захлебываться слезами. — Мне так жаль. Один тут же ловит его в объятья, когда Локи движется вперед. Они не обнимали друг друга годами, сотнями лет, и Локи понятия не имеет, почему. Никто больше не способен сжимать его так крепко, заставлять его чувствовать себя центром каждой вселенной. Даже Тор, со всей своей яростной привязанностью, не может сравниться с мощью их отца. У Одина Тор этому и научился. — Все хорошо, — говорит Один, гладя сына по затылку. — С тобой все хорошо. Я держу тебя, мальчик мой.

***

Но сделка есть сделка, и даже Всеотец не может надеяться победить демона. Когда он берет нож — Тор тревожно ходит по краю комнаты, с трудом дыша, а Один стоит около своего младшего сына, недвижимо держа руку на задней стороне его шеи — Локи решает, что это лучше, чем умирать в одиночку. Ведьма смеется, наблюдая, широко раскрыв рот, словно она жаждала этого момента годами. Кинжал ловит и отражает свет, когда Локи поднимает его на уровень груди. Пальцы шевелятся на рукояти, сжимаясь сильнее. Ему придется ударить с силой, чтобы проломить грудину. Он пытается думать о том, что делает его счастливым — например, о запахе кофейных зерен, или о его благословенно тихих покоях в Йотунхейме, где он сидел часами, наблюдая за тем, как свет ледника так прекрасно отражался от золотой статуэтки Иггдрасиля, что отец подарил ему. Он думает о голосе матери, в детстве читавшей ему сказки, и о юном смехе Тора, прорезающим ночную тишину, когда они бегали друг за другом сквозь тростник у реки. Он думает о том, каким гордым он себя чувствовал, идя следом за отцом, ставя свои маленькие ноги прямо в огромные следы Одина. — Смелей, Локи, — успокаивающе шепчет Один ему на ухо. — Как в прошлый раз.

***

— Я не могу, — говорит Локи. Ему семь лет, и он слишком мал для своего возраста. Грязный пол тренировочной комнаты холоден под ним, но он даже не пытается встать. Он смотрит на деревянный меч перед собой, что всего секунду назад был выбит из его руки. Он ненавидит его. Он кажется таким громоздким, великоватым для его тонкокостных рук, как будто Локи вообще для таких вещей не предназначен. Но каждый мальчик в Асгарде уже научился с ним управляться, и Локи отстает. То, что он сын царя, не уберегает от насмешек. Это даже привлекает их. Тень Одина падает на него. — Нет, можешь. Вставай. Заставляй себя. Тору было бы не сложно подняться. Тор бы вообще не упал. Один не говорит этого вслух, но разум Локи заполняет пустые места. Мальчик тянется и берет в руки меч. Его пальцы болят там, где Один грубо выбил оружие. — Прости, отец. Я думал, получится. — Нет, Локи, — отвечает Один. — Я еще даже не увидел, что ты пытаешься. Ты боишься провала и осуждения, и потому останавливаешь себя прежде, чем вложишь достаточно времени в осваивание навыка. Выбери, каким будет твое будущее, а затем сражайся за него. Каким ты хочешь быть, будучи в моем возрасте? Локи слишком мал, чтобы по-настоящему осознавать смысл слов Одина, но он понимает последний вопрос. Его лицо сияет, когда он отвечает: — Я хочу быть как ты. Глаз Одина искрит, глядя на него. Он рад. — Тогда предлагаю тебе поднять свою задницу. Наступает недолгий момент удивления, а затем Локи неуверенно улыбается, плотно сжимая губы, прежде чем они расходятся в ухмылке. Мать бы такой шум подняла, услышь она подобное ругательство из уст отца, да и сам Локи уже несколько раз зарабатывал наказание, используя это слово. Это будет их секретом. Хотя Локи часто не понимает, что его отец говорит, иногда Один просто лучший. — Вставай, Локи, — повторяет Один, с заботой, но без потакания в голосе. — Ты сын Одина, и сильнее, чем думаешь. Никогда не позволяй провалу победить тебя. Маленькие колени Локи болят от удара о землю. Его правая рука оцарапана оттого, что он упал на нее. Но он встает, потому что отец наблюдает, и так сложно не хотеть попытаться ради него. — Выпрями спину, — говорит Один. — Подними подбородок. Да — вот, что я хотел увидеть. Не позволяй сопернику чувствовать твой страх или сомнения, даже когда это все, что в тебе есть. Смелость не в том, чтобы не чувствовать страх. Это неразумно. Она в том, чтобы контролировать свою реакцию на него. — Я не боюсь, — говорит Локи. Его руки дрожат. Он в ужасе оттого, что может провалить завтрашние испытания. Но он повторяет позу своего отца, поднимает подбородок и решительно глядит на него. Один улыбается. — Вот, мой смелый мальчик.

***

С прямой спиной и высоко поднятым подбородком, Локи вгоняет кинжал туда, где ему место. Он теряется из-за отсутствия боли, потому как он знаком со смертью достаточно хорошо, чтобы знать, что процесс и близко не так быстрый, как принято считать. Но где боль, зажигающая каждую его нервную клетку пламенем? Где медленное оцепенение? Его разум и зрение сфокусированы, когда он открывает глаза и смотрит на кинжал, торчащий из его груди. Но там ничего нет. Нет боли. Нет крови. Он вытаскивает нож и глядит на идеально чистое серебряное лезвие. Вместо того, чтобы умереть, его сердце вдруг стало… верным. Таким, каким он не чувствовал его уже очень давно. Болезненная хватка отвлекает его внимание, и Локи с открытым ртом в ужасе смотрит на то, как кровь льется из груди Одина. — Что? — говорит Локи. Он роняет кинжал так, будто он его укусил. — Отец. Он рвется помочь Одину, начавшему падать на землю. — Забери его, Тор, — выдыхает Один, опускаясь. Кровь течет с его нижней губы. — Что я сделал? — кричит Локи, внезапно поглощенный паникой. — Я не понимаю. Я не хотел тебе навредить. Он чувствует твердую хватку на своем плече и пытается вырваться. Его сердце такое странное. Хотя оно молотом бьется в груди, Локи не может стряхнуть ощущение, будто что-то внутри него встало на место. Его одолженное сердце никогда не ощущалось своим, естественным, никогда, как он упал назад во времени. Он всегда ощущал, как незнакомо оно бьется. И хотя он считал, что «одолжил» сердце у юного себя, новая волна ужаса накрывает Локи, глядящего на своего отца. Когда Тор снова пытается оттащить своего брата, Локи внезапно понимает, что Тор держит Гунгнир. Остальное осознание бьет его, как удар по лицу. — Что ты сделал? — вопрошает Локи, хоть он уже все понял. Один, должно быть, заключил с ведьмой сделку до того, как это сделал Локи. Опальный принц Асгарда одолжил сердце своего отца. Если бы в любом времени оно перестало биться, то Локи бы не умер — Один бы занял его место. Конечно, жизнь Всеотца куда более ценна для ведьмы, чем жизнь Локи. Неужели Один спланировал все с самого начала? Он целенаправленно обманул Локи своей холодностью, чтобы он ничего не заподозрил и не пошел на попятную со своим торгом, прежде чем он окончится? Как всегда, Локи никогда не хочет смотреть слишком далеко в будущее, чтобы увидеть, какие беды он на себя навлекает, и потому отец сделал это за него. Один улыбается. На его лице — покой. Он быстро угасает. — Все в порядке, мой мальчик, — шепчет он. — Я поймал тебя. Это последнее, что он говорит, прежде чем свет гаснет в его глазах. Слезы текут по щекам Локи, пока его тянут куда-то назад. Он дышит так часто, что воздух не выходит из легких полностью, но им больше некуда расширяться. Руки Тора уже обвивают его, утаскивая назад, к двери. — Нет! — кричит Локи, пытаясь вырваться. Братья сопротивляются друг другу, и ведьма смеется почти с нежностью, глядя на сцену перед ней. — Было приятно иметь с тобой дело, юный принц, — говорит она. — Приходи еще. — Ты, верни его, верни его! — кричит на нее Локи. — Я убью тебя! Угроза заставляет ее лишь смеяться громче. У Тора уходят все силы на то, чтобы вытащить младшего брата за входную дверь на морозный воздух, где он взывает к Хеймдаллю и открывает Биврёст.

***

Когда они приземляются в Обсерватории, Локи дерется с Тором серьезнее, чем когда-либо в жизни — не для того, чтобы навредить ему, а просто чтобы вырваться. Он должен вернуться и помочь своему отцу. Он должен занять его место и все исправить. И пока он сражается за свою свободу, он понимает, что они не одни. В Обсерватории стоит не только Хеймдалль, но и Три Воина с Сиф. Джейн нигде не видно, может, потому что у Хеймдалля были более важные дела. Тор скрипит зубами и из всех сил старается удержать своего брата, и Фандрал приходит ему на помощь. Вместе они прижимают Локи к полу, пока он не начинает захлебываться криками и проклятьями. Огун заворачивает его руки за спину и надевает на него наручники, призванные сдержать его магическую силу, а Вольштагг держит его ноги, чтобы он не мог отпинаться от противников. Сиф смотрит, побледневшая и очевидно расстроенная. В ладонях она держит намордник, но не подходит, чтобы надеть его. — Сиф, — зовет Фандрал, покрасневший от сопротивления удивительному количеству силы, что демонстрирует Локи, — Не поможешь? Но Сиф только качает головой. — Просто дайте ему прокричаться. Здесь никто, кроме нас, не услышит.

***

Путь обратно во дворец мучителен. Никогда Радужный Мост не казался таким длинным — даже после Битвы за Нью-Йорк. Каждый шаг, что Локи делает, он не ожидал совершить, и потому он практически тащит свои ноги по земле, склонив голову так низко, что подбородок почти касается груди. Это все так неправильно. Вместо него здесь должен идти Один. Это исправленное будущее должно было стать извинением Локи перед всеми, и он никогда не собирался сам в нем жить. Он не заслуживает ни кусочка своего новообретенного сердца, и каждая живая душа вокруг знает это так же хорошо, как и он сам. Город за мостом полнится разговорами. Люди наполняют улицы, обсуждая друг с другом свою растерянность, и звуки их голосов слышно задолго до того, как толпы попадают в поле зрения. Сиф, Три Воина и Хеймдалль окружают Локи с оружием наголо, по большей части пряча его в центре, но он все равно слышит реакцию жителей. В их словах мешается гнев, благодарность, удивление и дикость. Кто-то обнимает членов семьи, друзей, рыдая, когда понимает, что избежал смерти. Многие просто стоят, совершенно сбитые с толку. Обман Бога Коварства, без сомнений, на этот раз просто филигранен. Они понятия не имеют, что произошло, но им не нужно спрашивать, чтобы найти виновника. Когда Локи проходит мимо, они все замолкают, не понимая, что говорить или думать. Он — предатель и убийца в одном времени, и уважаемый принц, бывший царь — в другом. Может, люди были бы более смелыми, если бы не устрашающий вид Тора, шагающего впереди, с Мьёльниром в одной руке и Гунгниром в другой. Выражение его лица словно из камня высечено — полно решимости и абсолютно лишено терпения. Капли дождя начинают падать на толпы, и внезапный порыв ветра, вместе с молнией, загоняет всех обратно в свои дома, магазинчики, мастерские. К тому моменту, как начинается буря, улицы пусты, а Тор и остальные уже дошли до земель дворца. Когда они проходят сквозь главный вход, сопровождаемые сильным порывом ветра, двое старейшин Совета рвутся к Тору, чтобы узнать, где Всеотец. Тор ставит по кулаку на грудь каждого, держа оружие в обеих ладонях, и вежливо дает им понять, что лучше им убраться с дороги. Дворец так же заполнен людьми, как были улицы. Стражи, слуги и прочие, кто пришел поглазеть, да пошептаться. Локи очень хочет, чтобы земля разверзлась под ним и поглотила в свою огненную пучину. Но если его непрекращающееся существование чему-то его и научило, так это тому, что смерть все равно отвергнет его.

***

Они ведут его в темницы, конечно. Куда еще идти убийце? Дождевая вода капает с волос и одежды Локи, и Вольштагг отпирает его наручники. Каждая клеточка тела Локи болит после рукопашного боя с ними всеми. Он вымотан, ему больно, физически и морально. Как только наручники снимают, все выходят из камеры, кроме Тора, кто наконец-то — наконец-то — смотрит на Локи. И ох, как Локи хочется, чтобы брат снова отвернулся. Ярость Тора — пугающее зрелище. Выражение, в котором кроется не только гнев, но и проблески худшего из предательств и горя. Это все практически довело его до слез. Тор потерял своего отца и доверие к брату за одно мгновение. Локи не пытается извиниться. Он десятки раз говорил брату, как ему жаль, пусть даже никогда не объясняя, почему. И если Тор не услышал его тогда, то уж точно не станет слушать сейчас. Локи жалеет, что не оттолкнул брата с самого начала. Это было бы милосерднее, чем позволять Тору любить его и теперь чувствовать себя таким разбитым. Может, он все же дал Джейн неверный совет. Он бы не капельки не винил Тора, если бы тот бросил его на пол и забил до смерти, но это не останавливает Локи от того, чтобы попятиться в страхе, глядя на то, как Тор шагает к нему с намерением сразиться. И хотя он имеет полное право отомстить за всех, кого тот у него украл, Тор не вредит своему брату. Он просто хватает Локи за грудки и трясет его, как тряпичную куклу, крича от злости и боли ему прямо в лицо. Локи бьется спиной о стену, когда его отталкивают, и он все еще дрожит в полном шоке, глядя на то, как брат, словно буря, выбегает из камеры, оставляя его в одиночестве в своей клетке. Локи скользит по стене, пока не садится на пол, прижимая тыльную сторону ладони к губам в тщетной попытке удержать эмоции внутри себя. Его плечо пульсирует от каждого удара его обретенного сердца. Он понимает гнев Тора, но от этого менее больно не становится. И во всем остальном так сильно не достает смысла — например, почему Один Всеотец, Царь Асгарда и Защитник Девяти Миров, отдал свою жизнь за него. И Один сделал это не в этом временном потоке, а в прошлом, где Локи не полностью понимал, почему он заслуживает умереть. У него в голове не укладывается. Никогда в жизни Локи не испытывал такого стыда и скорби. И такой любви своего отца.