После конца

Сдвинуться с места никто не посмел: Тонкие мысли хлещут, как плети, Ранят больнее мечей и стрел... - Мой властелин! Я молю о смерти. Знаю, ты скажешь - не вышел срок. Память - каленым железом - не стынет; Я не прошу - пускай я жесток, Ненависть - имя мое отныне. Мордорский воин, крылатая Смерть, Меч Саурона, Гнев Саурона, Имя мне Ненависть, имя мне Месть. Память мне стала стальною короной... ("Хэлкар", группа "Айрэ и Саруман")

      После отъезда Арагорна из Минас-Тирита Хамул вернул утраченное было душевное равновесие. Вне досягаемости серебряных, до невозможности глубоких сияющих глаз Кольцо снова овладело его душой, и после месяцев сомнений и терзаний он наконец-то ощущал привычную пустоту в груди. Тьма безраздельно властвовала над ним, даруя свободу от чувств, мир и покой.       Лишь иногда, блуждая в призрачном мире, Хамул видел в темноте глаза Короля Элессара, и в его груди словно огненное колесо переворачивалось. Но он встряхивал головой, отгоняя назойливое видение, и снова погружался в тёмный омут покоя.       Когда Саурон отозвал его в Барад-Дур, что означало новую встречу с Арагорном, Хамул не испытал никаких эмоций. Ему и не верилось, что чуть больше месяца назад он пытался защитить этого человека от насилия. Хамул не сомневался, что, снова увидев наверняка уже сломленного Элессара, он почувствует лишь брезгливость.       В твердыне Тьмы назгул привычно склонил голову перед повелителем: – Жду приказаний. – Избавился ли ты... от досадных сомнений? - внимательно посмотрел на него Саурон. – Никаких сомнений не было. Я всегда готов служить вам. – Отлично. В таком случае приведи сюда Элессара.       Спускаясь по лестницам и петляя по тёмным коридорам, Хамул не мог подавить непонятное волнение, которое дрожью отдавалось в его призрачных, закованных в металлические перчатки пальцах. Наконец знакомая дверь, он открыл её...       В камере стоял запах незнакомых лекарств, и двое эльфов – мужчина и женщина – встали, не пропуская назгула к Арагорну. Хамул легко оттолкнул их и склонился над человеком.       Элессар посмотрел ему прямо в глаза, своим невероятно знакомым, пробирающим до дрожи взглядом, и кольценосец понял, что с пленником всё-таки сделали то, чего он больше всего боялся. В порыве непонятной злобы назгул прошипел: – А я говорил, что это случится! И не смотри на меня так обиженно, я не обещал защищать тебя вечно! - только сказав это, Хамул понял, что звучит так, словно он оправдывается.       Арагорн мягко ответил ему: – Я не злюсь на тебя, Хамул. Ты был далеко и не мог защитить меня.       Хамул... Тысячи лет это имя произносили со злобой или равнодушием, и впервые за эти года назгул услышал своё имя, произнесенное с теплотой. Волна приязни затопила его, пробуждая давно утраченные чувства. Его голос дрогнул, когда он сказал: – Мне... мне нужно отвести тебя к Повелителю. – Тогда помоги мне встать.       Хамул коснулся хрупкого, израненного тела человека, и молния прошила назгула – на мгновение Кольцо потеряло всякую власть над ним. Он поднял Арагорна на ноги, но тот покачнулся, и Хамул едва успел удержать его. Рука человека была на перевязи; назгул опустил взгляд и увидел, что брюки человека в засохшей крови. – Сколько раз они это делали? - с холодной яростью спросил Хамул.       Элессар промолчал. Больше всего на свете назгул хотел сбежать, сбежать и никогда больше не видеть ни его, ни Саурона, ни Кольцо. Но Единое вновь нашёптывало ему свою волю, и Хамул дрейфовал, всем сердцем желая избавиться от сомнений и погрузиться в знакомую, приятную тьму. Придерживая Арагорна за плечи, он повёл его к хозяину.       Саурон посмотрел на следопыта и сказал: – Надеюсь, мне не придётся опять ломать тебе кости, чтобы удержать под собой. Хамул, подожди за дверью.       Назгул стоял за порогом и ловил себя на том, что отчаянно вслушивается в тишину, пытаясь различить, что происходит в соседних покоях. Только один раз он слышал отчаянный, быстро подавленный крик Элессара. Саурон снова позвал верного слугу через полчаса.       Арагорн лежал на полу, свернувшись калачиком, и его бедра снова были в крови, а все тело покрыто россыпью синяков. Саурон, тяжело дыша, поделился впечатлениями: – Я взял Элессара, пока он лежал на спине – совершенно невероятные ощущения, когда закидываешь его ноги на плечи и трахаешь его, видя лицо...       Назгул промолчал. Также молча он помог травмированному человеку одеться. Идти пленник больше не мог, и Хамулу пришлось поднимать его с пола. Элессар не сопротивлялся, пока его несли обратно в камеру. Он был легче пушинки, нести его было не тяжело, но Хамула пугали безвольно опущенные руки человека и неосознанно склоненная к нему на плечо голова. У Элессара не было сил, чтобы держать голову, но назгулу казалось, что в том месте, где голова человека прижимается к его плечу, призрачная кожа под складками плаща горит и плавится. Хамул ощущал себя живым, слишком живым, и от этого непривычного ощущения призрачные легкие жгло, как огнем, и голова кружилась.       Через день все повторилась. И обреченный, пробирающий до костей взгляд, и молчаливое бдение за закрытой дверью, и беспомощно склоненная к плечу голова, и попытки собрать человека по кусочкам после разрушительного общения с Сауроном... И неожиданно мягкий, искушающий голос Элессара: "Хамул, тебе необязательно это делать. Сопротивляйся Кольцу. Помоги нам".       Хамул разрывался на части. Он жаждал помочь человеку, но Кольцо обладало над ним слишком большой властью, и он вынужден был вновь и вновь беспомощно видеть, как Арагорн лежит на полу в луже собственной крови и смотрит на него с немым упрёком. И в его тонких пальцах, неосознанно вцепляющихся в плащ назгула, был не вызов, а мольба о помощи.       Однажды Саурон попросил Хамула остаться. У него на глазах Тёмный Властелин толкнул пленника к стене, одной рукой зафиксировал его руки над головой и вошёл в него сзади резким движением. Пытаясь отвлечься от разрывающей боли, Арагорн повернул голову и столкнулся взглядом с Хамулом. Назгул не в силах был смотреть в эти остекленевшие глаза, но и взгляд отвести не мог; так и стоял, загипнотизированный, словно вросший в пол.       В другой раз, после очередного травматичного секса, когда Арагорн пытался встать, но его ноги скользили в собственной крови, Саурон пожаловался назгулу, что пленник отключился прямо во время их соития, и потребовал назгула, бывшего лекаря, что-нибудь с этим сделать. Хамул не мог ничего обещать: он и сам видел, как Арагорн истончается, истаивает, и в его взгляде читается уже не боль даже, а хроническая усталость. Шёпот Элессара: "Тебе необязательно это делать... сопротивляйся Кольцу" ночами звучал у Хамула в голове. Назгул утратил покой.       Всё повторялось. Саурон никогда не давал пленнику больше двух дней отдыха; он знал, как причинить ему максимальную боль при соитии. А Хамул знал, как Арагорн вздрагивает, как зажимается, как стонет и смаргивает слезы, когда сил терпеть молча практически не остается. Человек не был сломлен – казалось, его волю невозможно сломить – но когда из-под его закрытых век текли слёзы, Хамул понимал, что наследник Исильдура опасно близок к краю. Он вздрагивал, когда к нему прикасались, а в последний раз инстинктивно попятился от назгула, зная, куда тот поведет его. Хамул мог обхватить обе его кисти одной рукой.       Назгул видел, что Арагорн всё больше отдаляется от своих сокамерников: постоянно переживаемая им боль преградой вставала между ними. Однажды он метался во власти ночного кошмара, не контролируя своих криков и стонов. Арвен обняла его, пыталась разбудить, и Арагорн ударил и оттолкнул её. Медленно придя в себя, он увидел слезы на лице девушки и багровеющий след от удара, и ужаснулся. После этого он отдалился ещё больше, сгорая от чувства вины.       ...Катастрофа разразилась неожиданно.       Хамул стоял у дверей покоев, где Саурон уединился с пленником. Внезапно назгул услышал испуганный крик, и это кричал не Элессар. – Хамул, сюда! - позвал Тёмный Властелин.       Назгул ворвался в покои и сперва не понял, что произошло. Всё было, как всегда: Арагорн лежал у трона Саурона, и крови вокруг было не больше, чем обычно, да и синяков столько же. – Он был как обычно напряжен, а потом вдруг обмяк. Я не смог привести его в чувство. Хамул... он не дышит, - пробормотал Владыка Барад-Дура.       Саурон наконец-то доломал любимую игрушку.       С подступающей к горлу паникой назгул бросился к Элессару, перевернул его на спину. Пульс едва прощупывался. От постоянного истощения и переходящей все мыслимые пределы боли у Арагорна не выдержало сердце. Отчаянно пытаясь вернуть человека к жизни, Хамул с удивлением заметил, что в его собственной груди заходится бешенным ритмом давно призрачное сердце.       Последний раз назгулу было так страшно тысячи лет назад, когда приглашенный из Имладриса эльфийский целитель осмотрел Мариам и, поцеловав девочку в восковой лобик, вышел из светлицы, жестом предложив измученному отцу выйти с ним. Эльф с болью во взгляде сказал: "Мне так жаль, князь Хамул, но я не в силах помочь вашей дочери. Никто не в силах". Побелевший как мел Хамул тогда привалился к стене, ничего не видя вокруг: эльфийский целитель был их последней надеждой.       ...И в тот момент, когда назгул пытался спасти умирающего короля людей, в его голове оживали те же ужасные чувства, что и тысячелетия назад.       Он позвал Элронда, и вместе двое целителей колдовали над раненым почти три часа. Арвен бледной тенью стояла поодаль и кусала побелевшие губы. Наконец Элронд, устало подняв голову, сообщил Саурону пустым, безэмоциональным голосом: – Мы стабилизировали его состояние, но привести Эстеля в чувство не в наших силах. Его душа блуждает в царстве теней, и тут, в Барад-Дуре, нет света, который помог бы ему найти дорогу назад. И вряд ли он захочет возвращаться. Мы больше никак не можем помочь ему.       Когда Хамулу показалось, что на них никто не смотрит, назгул украдкой поцеловал Элессара в лоб и выскочил на воздух из затхлой духоты башни. Он мысленно подозвал своего крылатого коня и запрыгнул Ужасу на спину. Ему нужно было привести мысли в порядок, и помочь в этом могла только скорость.